В море паучьих лилий

То чувство, когда теплый летний ветер перебирает волосы, невероятно сложно описать. Это какой-то детский восторг, упоение жизнью, безмятежность, легкость и что-то еще. Может… …любовь? Может и правда она. Любовь к солнцу, что пробивается сквозь закрытые веки, окрашивая мысли красным, любовь к природе, которая из года в год позволяет быть среди этого всего, любовь к полевым травам и цветам, что окутывают души этими невероятными ароматами. Любовь к себе. За то, что прожил еще один год и встретил лето здоровым и полным сил. И, наконец, главное. Любовь к нему. К тому, чьи волосы сейчас щекочут коленки, а голос, напевающий что-то смутно знакомое, так приятно ложится на все эти чувства. Вдох. Выдох. – Минхо? Парень распахнул глаза и картины, которые крутились в голове, теперь предстали перед ним во всем своем великолепии. Солнце слепило, меняя цвета всего вокруг, но он точно знал, что трава, на которой он сидел, ярко-зеленая, а цветы, растущие на поляне неподалеку – розовые и белые. Вдалеке виднелся темный лес, а где-то позади – Минхо слышал гул – была дорога. Ему казалось, что если немного пройти в сторону леса, можно найти ручей. Место казалось интуитивно понятным, знакомым, будто это вовсе не первый раз, когда они оказались тут. На какой-то поляне в пригороде. Наверняка ничем не примечательной в другие дни, но сегодня… …она была сном воплоти. Минхо подумал о том, что ему знакома каждая травинка здесь и, будто пытаясь найти подтверждение этим мыслям, протянул руку и, не глядя, сорвал цветок и рассмеялся, увидев между пальцами четырехлистный клевер. «Моя удача». – Минхо! – в низком голосе слышалась настойчивость. – Чего смеешься? «Как и ты». Парень поднес цветок к лицу Феликса, закрывающего ладонью глаза, и дотронулся до носа, снова рассмеявшись. – Где это ты его взял? – Прямо под своей рукой. – Надо же, какой везучий! Надо будет высушить. Не потеряй. – Не потеряю. В нагрудном кармане очень кстати оказался блокнот, который Минхо по привычке взял с собой. На первой странице были какие-то старые пометки, а потом несколько обведенных чисел в январе и феврале. Что это за даты, заключенные в жирные кружки, он, хоть убей, вспомнить не мог. Может что-то по работе? Или... …что это вообще за блокнот? Вроде бы им пользовался Феликс... Ну точно. Заметки на первых страницах написаны его почерком, а числа в кружках – дело рук самого Минхо. Парень снова улыбнулся – вечно они что-то забирают друг у друга и прямо сейчас, когда он крутил в руках блокнот, Феликс лежал в футболке Минхо. – Тут много цветов. Здорово, что так близко от города осталось такое место. Тебе нравится? – Да, – решительно кивнул Минхо. – Я бы еще спустился к ручью, перед тем как соберемся назад. – Ого, откуда ты знаешь, что тут есть ручей? – Феликс немного поднялся, опираясь на локоть, и посмотрел по сторонам. – А, ну да. – «Ну да?» Что это значит? – Ничего не значит, – Феликс будто задумался о чем-то, вновь опуская голову. – Сходим, конечно, но не торопись уходить. Давай полежим так еще немного. Минхо разглядывал его лицо: россыпь веснушек на загорелом лице, отросшие, почти до самых плеч, волосы, пухлые губы, застывшие в полуулыбке. Невероятная красота лица вкупе со столь же красивой душой. Клевер не казался таким уж везением в сравнении с человеком, отдавившим ему правое бедро. Чуть наклонившись, Минхо поцеловал Феликса в нос и тот недовольно поморщился. – Не надо, меня сейчас целует ветер. – Уверен, он уступит тебя мне. У него, в конце концов, есть цветы, а у меня только ты. – Слушай-ка, – Феликс рассмеялся, приоткрыв глаз. – Если бы я был цветком… – Вроде тесты «Какая ты пицца?» больше по моей части, – перебил Минхо, посмеиваясь. – Нет, серьезно! Каким я был бы цветком, как думаешь? – Подсолнухом. – Ты даже не задумался! – пробасил Феликс, сдвинув брови. – А чего тут думать? Ты – мое солнце, и если уж и сравнивать тебя с цветком, то с самым красивым и самым летним, а для меня это подсолнух. – Звучит как признание в любви, но очень уж скупое. – Ну, извини, – Минхо пальцем ткнул его в щеку. – А я? Каким цветком был бы я? – Паучьей лилией. – Это тот, что символизирует смерть? Как-то мрачно. Феликс, проигнорировав его вопрос, закрыл глаза и продолжил напевать себе под нос. Недосказанность повисла в воздухе и, прежде чем Минхо понял, что с ней делать, оказалась безжалостно растерзана ветром. – Что это за мелодия? – парень слегка нахмурился. – «The Winter» . Теплый июльский ветер сменился резкими холодными порывами. Погода стремительно портилась, унося с собой безмятежность. – Как-то становится зябко… – пробунил Минхо, приподняв плечи. – Январь как-никак, – спокойно заключил Феликс. – Ну, приехали. Середина июля, ты лежишь на траве и у нас сегодня годовщина. Говорил я тебе, возьми кепку, напекло ведь голову. – Сколько, по-твоему, мы вместе? – У тебя жар? – Сколько? – Три года. – Два с половиной. Минхо рассмеялся, неверяще качая головой, но, посмотрев вниз, наткнулся на серьезный взгляд Феликса. Он не моргал, а уголки его поджатых губ смотрели вниз. Лицо побледнело и почти сливалось с белоснежным фоном, от которого теперь рябило в глазах. «Стоп». – Что за ерунда? – Минхо растерянно озирался по сторонам, пытаясь отыскать хоть что-то, помимо снега. – Прости, Минхо, – прозвучал низкий голос. – Я тоже перегрелся. – Минхо, – Феликс поднял руку, погладив парня по щеке, – прости, но тебе пора просыпаться. – Так я сплю! – наигранно недовольно потянул Минхо и облегченно выдохнул. – Вот же черт. Наверно ты не закрыл окно, и я замерз во сне. – Проснись, – повторил Феликс чуть громче. – Как бы мне вернуться потом в этот же сон, чтобы мы сходили к ручью…? – Минхо мечтательно улыбнулся, ежась от порыва зимнего ветра. – Проснись! – закричал Феликс и парень, лицо которого теперь бил ледяной воздух, зажмурился, втягивая шею в плечи. Сердце забилось быстрее и…

* * *

…Ли Минхо проснулся 14 июля в 6.48 утра. Его тело покрывал ледяной пот, а все, что он слышал – свое тяжелое сбившееся дыхание. Немного придя в себя, Минхо поднялся на локтях и огляделся по сторонам. Пасмурное темное небо заглядывало в комнату, дождь барабанил в окно, а половина кровати была пустой и холодной. Поежившись, он сел и, откидывая одеяло, опустил ноги на холодный пол. Тапочек у кровати снова не было, и Минхо поежился, ругая себя за невнимательность и привычку ходить босиком. Больше некому было напоминать ему об этих дурацких тапочках. Никто больше не заботился о таких мелочах. И о нем самом. Стряхивая остатки сна, Минхо потер глаза и прямым ходом направился к тумбе у стеллажа с книгами. На самодельном алтаре стоял снимок в черной рамке и подставка для благовоний, а через пару мгновений тонкая струйка дыма, поднимаясь к потолку, начала погружать комнату в аромат сандала. Парень сел на колени и сложил руки для молитвы. – Доброе утро, солнышко. Поздравляю с годовщиной. Если подумать, это утро ничем не отличалось от десятков предыдущих. Вот уже несколько месяцев незамысловатый ритуал был частью ежедневной рутины Минхо, но сегодня это действие было по-настоящему сакральным и важным. От этой мысли парню стало не по себе – казалось, будто он обесценивал все, что происходило последние полгода. Сотни сожженных свечей, тысячи молитв, бесконечный поток слов и литры слез, но, честно говоря, ничего из этого не приближало к Феликсу так, как сегодняшняя дата в календаре. Их дата. «Три года». Минхо прикусил губу, пытаясь прогнать из своей головы слова Феликса из сна. Да, в этой жизни им было отведено два с половиной года, но до тех пор, пока Минхо жив, никто не заберет у него ни это 14 июля, ни все последующие. Они принадлежат ему. И всегда будут. До последнего вздоха. До конца времен. Бывало, просыпаясь, Минхо рассказывал Феликсу о своих сновидениях, о том, как спал и в каком настроении проснулся, но сегодня… Сегодня не такой день. Сегодня нужно не говорить, а делать. Есть их любимую еду, ходить в их любимые места, смотреть фотографии… Минхо ухмыльнулся. Все это утрированно сентиментально и как-то по-стариковски. Ну и пусть. Он все равно сделает все так, как планировал. – У меня будет хороший день, а вечером я приду к тебе на свидание туда. Прислонив пальцы к мокрым от слез губам, Минхо передал поцелуй улыбающемуся со снимка Феликсу.

«У меня будет хороший день. Обещаю».

Кое-как поднявшись с колен, Минхо пошел в ванную, а, закончив с утренним туалетом, принялся планировать завтрак. Несмотря на опасения, чувствовал он себя скорее хорошо, чем плохо, и день обещал быть хоть и меланхоличным, но «светлым» и, главное, их. Так он думал, пока не вошел на кухню. Так он думал, пока внутри что-то не оборвалось. Минхо остановился в проходе, не в силах сделать следующий шаг, и бросил боязливый взгляд на Феликса, улыбающегося ему с "алтаря". А затем повернулся, обратно, чтобы заглянуть в глаза человека, сидящего за обеденным столом. «Нет, пожалуйста, только не снова». – Доброе утро, Минхо! «Почему именно сегодня?». – Оглох что ли? – низкий смех заставил Минхо вздрогнуть. «Я не хочу, боже, я не справлюсь еще раз». – Не рад меня видеть? – Ты не он, не делай вид, что ты – это он. – Вах, – выдохнул самозванец. – А кто же я по-твоему? «Не слушай его, Минхо. Это просто твое воображение, злая шутка психики. Врач сказал не идти у себя на поводу. Это не Феликс, это ты сам». – Не вынуждай меня разговаривать с самим собой. Мы оба знаем, что ты – моя фантазия. – Именно! Но ты только взгляни на это, – парень очертил ладонями свое лицо. – Хочешь ты того или нет, я – это он. – Не правда! – крикнул в ответ Минхо. «Феликс» недовольно поджал губы и закатил глаза, а потом сложил руки на груди. Точно также он делал во время их редких ссор. Слишком похоже. Даже больше, чем раньше. Минхо сделал глубокий вдох. У самого основания черепа несильно зажгло, а в руках появилась мелкая дрожь. Еще немного и начнется приступ. Так не должно было случиться. Теперь, после почти трехмесячного перерыва это было почти невыносимо. – Ты…ты здесь из-за сна? – Я здесь из-за тебя. – Тогда уходи, потому что я тебя видеть не хочу. – Кому ты это говоришь? Низкий негромкий смех разлился по кухне, заполняя собой все пространство вокруг Минхо, ударяя по перепонкам, впитываясь в кожу и переворачивая все с ног на голову. Время словно остановилось, забрав с собой все звуки жизни, душе вдруг стало тесно в этом слабом поломанном теле, а сердце… …стало трухой. Развалилось, как сгнившая ветошь. Минхо сморщился и, что было сил, прикусил губу. Дыхание стало частым, глубоким, и то и дело пропускало стоны, перемешавшиеся с всхлипами. Если бы у него было хоть немного слез, они непременно полились из глаз. Но их совсем не осталось. «Какая ирония». Силы покинули тело почти мгновенно. Минхо чувствовал, как плыли стены, как после удара о пол зажгло колено, как остановилось то, что было на месте сердца... Путы отчаяния сжимались на его шее, медленно вытягивая жизнь. – Уходи, – парень запнулся, – я умоляю тебя, уходи. «Феликс» смотрел на него сверху вниз. Холодно и безразлично. Ни один мускул на его лице не дрогнул, не изменилась поза, не сбилось ровное дыхание. Совсем ничего. «Какая жестокая игра». – Оставь меня! – вымученно крикнул Минхо, заглядывая в пустоту его глаз. – Пожалуйста, оставь… И снова ничего. – За что ты так со мной? За что же ты… Голос, осипший и тихий, отражаясь от стен, ударил в голову. Сил на борьбу больше не было – он и так потратил непозволительно много за эти полгода, еще одного раунда ему не выстоять. «Ни за что не выстоять». – За что ты так с собой? «Феликс» сидел на корточках прямо перед Минхо, прислонив ладонь к резко вздымающейся груди. Место, где мизинец касался голой кожи, обожгло холодом, и Минхо инстинктивно отпрянул, проскользив по полу, а когда, наконец, осмелился поднять голову, столкнулся с темными злыми глазами. – Вставай, ты жалок. – Я говорю это себе каждый день, так что… – Настолько неубедительно, что придумал меня, чтобы то же самое услышать этим голосом? – Мне это не нужно, уходи. Я один в своей голове, я контролирую ситуацию… Резво отталкиваясь пятками, Минхо отполз от «Феликса» и зажмурился. Холод стены, в которую он теперь вжимался спиной, вызывал мурашки, собранные в кулаки ладони жгло от боли, а перед закрытыми глазами плясали огоньки. – Я в безопасности. Я в одиночестве. Я – хозяин своих мыслей. – Опять эта твоя херня? – «Феликс» вздохнул, закатывая глаза. – Я – хозяин своих мыслей… «Дыши, Минхо, дыши». Воздух заполнял легкие, а пустота – голову. Темные жуткие мысли неладным строем покидали, оставляя его, изможденного, наедине с собственным одиночеством. «С собственной трагедией». Вдох за выдохом. Выдох за вдохом. – Я в безопасности… Я – хозяин своих мыслей… Паника отступала медленно, и Минхо казалось, что ее, тягучую, можно подцепить двумя пальцами и убрать как подсохшую грязь. Такой она, впрочем, и была. Субстанцией, очерняющей мысли. Очерняющей память. Как только дыхание выровнялось, Минхо открыл глаза. Затянутое тучами небо посветлело а, вместе с тем, прояснилось и на душе. Неожиданно, справляться стало легче. Возможно он куда сильнее, чем думал. Возможно, время сделало его таким. Краем глаза он видел силуэт за обеденным столом и, страшась поднять голову, рассматривал набухшие вены на покрасневших от ползания по полу пальцах. Феликс всегда говорил, что у него невероятно красивые руки: ровные недлинные пальцы, крепкая ладонь, небольшие шрамы тут и там. Тогда так и казалось – раз Феликс такое говорит, сомневаться не приходится, а теперь… ...теперь он вдруг понял, что ценность и красота рук, которые он так пристально разглядывал, была в том, что они могли сжимать другую ладонь – меньше и теплее. Ладонь, которую Минхо не мог отпустить до самого конца, которую сжимал, перехватывая, снова и снова, даже когда слезы, падающие сверху, стали обжигающе горячими, даже когда… – Полегчало? – Полегчало. Старательно игнорируя многозначительные взгляды незваного гостя, Минхо поднялся с пола. Головокружение сбивало с ног, колени горели, а тело трясло мелкой дрожью. Жизнь, на какое-то время покинувшая его тело, снова возвращалась. Ли Минхо снова был Ли Минхо, а человек напротив совсем не был Ли Феликсом. – Как я могу тебя… – Минхо остановился, не в силах договорить. – …«прогнать»? – задумавшись, «Феликс» подбирал слова. – Или «выгнать»? – Ты меня понял. – Стоит только захотеть. – Я хочу. – Не хочешь. Какое-то время парень молча смотрел на незваного гостя, мысленно выгоняя его со своей кухни, но тот лишь иронично вскинул брови и разочарованно вздохнул. Планы одного единственного – но самого важного – дня рушились также как и его жизнь все это время. В этой тьме не было ни единого источника света, и при этом она была наполнена множеством препятствий. Его Феликс, настоящий Феликс, непременно подобрал бы правильные слова. Слова, которые дали бы надежду, пусть даже пустую, но такую нужную. Надежду на что-то хорошее. «На спасение». – Так ты взял отгул, чтобы стоять на кухне и пялиться на меня? – Феликс ухмыльнулся. – Да ты в мои планы вообще не входил! – зло бросил Минхо. – Проваливай. – Сам же сказал, что ко мне придешь сегодня. – Не к тебе, а к нему! Боже, почему я вообще разговариваю сам с собой? Все, замолчи, отстань от меня. Озлобленный и измученный, Минхо вылетел из кухни, то и дело одергивая рукава толстовки. Эмоций было настолько много, что справиться с ними было бы не под силу, даже при стабильном психическом состоянии, а теперь… …и подавно. Чертов день неспроста несет в себе четверку. Смерть наворачивает круги, так и вьется змеей вокруг ног Минхо. Красиво говорит, улыбается широко, лицо у нее феликсово, вот только это не изменит того, что это не он. Поначалу это представление было защитой от боли и страха, просто воображением травмированного человека, а теперь вдруг стало воплощением смерти. Но если Феликс, сидящий на кухне, выдумка Минхо, не значит ли это, что смерть, которую он сейчас представляет – это он сам. Ли Минхо. Сам хранит в себе погибель. Теплит ее как луч прошлогоднего солнца. Как держал при себе надежду на спасение, теперь держит ее. «Надежду на смерть». Минхо ухмыльнулся – 14 июля оставалось их годовщиной независимо от того, приносит ли оно теперь мысли о смерти. Это их день. Его день. День смущенной улыбки Феликса и обкусанных губ Минхо. День тяжелого рваного дыхания, мягких прикосновений и теплых объятий. Совместного ланча, обсуждений планов, низкого родного смеха, похода в кино… Любимых вещей и любви в принципе. «Дьявол». Минхо скинул с себя толстовку и пижамные штаны, и принялся натягивать светлые широкие брюки на покрытые сеткой сосудов ноги. Коленка, соприкасаясь с тканью, горела пуще прежнего, а пояс брюк, сползая с талии, мягко опустился на бедренные кости. Разглядывая впалый живот, Минхо нахмурился и украдкой посмотрел в зеркало: снова похудел. Еще сильнее. Может в этом и есть причина Его появления? Минхо опять плохо спит и продолжает худеть, наверняка были еще какие-то маркеры ухудшения его состояния, а он сам просто не заметил, живя в ожидании этого дня. Первые три недели после…произошедшего...были похожи на сон. На страшный сон, в котором Минхо, прикованный цепями, сидел в горящей комнате. Он кричал до потери голоса и вырывался до кровоточащих ран на запястьях, плакал и причитал, умирал от страха и приходил в себя, возрождая Феликса в памяти. Звал Бога и звал Дьявола. Никто из них не откликнулся. А в один из февральских дней он просто открыл глаза и понял, что лежит в своей кровати. Одинокий и измотанный, больше мертвый, чем живой, но неожиданно изголодавшийся по солнцу и свежему воздуху, будто это и не он вовсе, а Феликс, что теперь поселился в его голове, говорит ему жить дальше, открывает за него глаза, дышит за него… Впрочем, уже тем же вечером, когда «Феликс», стоя у окна их квартиры, заворожено смотрел на садящееся солнце, Минхо понял, что, очнувшись, попал в действительно страшный сон. «Может, гореть заживо было лучше, чем смотреть на улыбку того, чьи кости он собственноручно перекладывал в урну с прахом?». День сменял ночь, ночь – день, а Феликс вел себя так, будто был все еще жив. Комментировал внешний вид Минхо, спрашивал, как тому спалось и не хочет ли он сходить куда-нибудь на выходных. Отличия, конечно, были – Минхо сразу их уловил – но о каком рациональном подходе может идти речь, когда тот, кого ты и не надеялся встретить ни в этой жизни, ни в следующей, стоял прямо перед тобой и смеялся, припоминая историю из прошлого. Именно «Феликс» уговорил его выйти, наконец, на работу, он же напоминал о приемах пищи и важности сна, находился рядом, когда был так нужен. Пусть ненастоящий, пусть лишь такой. Не имело никакого значения, что это лишь сумасшествие самого Минхо – прожить жизнь вот так, пожалуй, совсем неплохо, но… …здравомыслие все равно взяло верх. Эту его черту всегда ценил и сам Феликс. Хороший терапевт, медикаментозная помощь, работа над собой и вот уже никто не встречает дома, никто не желает спокойной ночи и не говорит, что любит. Все именно так как должно было быть. Тот сюжет, на который обрек его Феликс. «К плохому привыкаешь также быстро, как и к хорошему». Четыре стены с окном по центру одной из них – обычная клетка для одного, горшок для дикого цветка. Безмерно болезненное одиночество казалось таким правильным и уместным. Жить без Него больно и тяжело, но жить с иллюзией… Какой бы не была реальность, Минхо не собирался ни прятаться, ни бежать, но так уверенно прогнавший «Феликса» в первый раз, он уже не был уверен, что справится во второй. Время не лечит. «Это ебаное время нихера не лечит». – Копаешься, – окликнули с кухни. – Хочешь одеваться в моей компании? Я подойду. Минхо выругался, накидывая поверх майки черную рубашку с коротким рукавом и, захватив сумку, направился к выходу, едва не позвав с собой «Феликса», который в любом случае отправился бы следом. Похоже, как и в первый раз, с компанией галлюцинации, он смирился куда быстрее, чем следовало бы. «Сдался без боя». – Я же продолжаю лечение. Почему ты снова здесь? – Может, оно не работает? – Работает! – возмутился Минхо. – Еще как работает, раз я так быстро взял себя в руки тогда. – Сам подумай, – «Феликс» ухмыльнулся, – ты всегда был упорным и сообразительным парнем. Это может быть просто сила воли, стержень, а лечение твое – так, одно название. – Ты ничего в этом не понимаешь и не знаешь наверняка, как работает терапия. – Может, если бы я решил через это пройти, здесь стоял бы настоящий Феликс, а не твоя галлюцинация. Минхо остановился, уязвлено посмотрев на собеседника. Ком, моментально вставший поперек горла, мешал дышать, к глазам подступили слезы. – Я знаю, что ты пытаешься сделать. Как бы я себя не винил, в твоей смерти моей вины нет. Это я хорошо усвоил. – Скажи это себе. – Но я говорю! – Неубедительно. Улица встретила Минхо оставшейся после дождя свежестью. Одинокий луч солнца пробивался сквозь тяжелые облака, и парень, поправив сумку, решил следовать за ним. Вот какой должна была быть его компания – что-то обыденное, сама природа, ветер или свет, но где-то позади – Минхо отчетливо слышал шаги транслирующиеся прямо в голову – был его преследователь. Незваный. Жестокий. И нужный. Такой нужный, что ломило кости от одной мысли. Только вот…нужный живым, а не воображаемым. Краем глаза Минхо увидел, что идущий следом «Феликс» остановился у дерева. С равнодушным лицом он потянулся за листком и, сорвав его, растер между пальцами. – Это настоящий запах лета, – констатировал он, разглядывая позеленевшую кожу, – а если высушить, будет осенний. Помнишь, а, Минхо? По коже побежали мурашки: конечно он помнил. Помнил так, будто это было вчера, а не много лет назад. Помнил, будто между ними нерушимой стеной не стояло время и сама смерть. Потому что тогда, в маленьком кафе недалеко от университета, даже не представляя, что приберегла для них судьба, Минхо испытал это удивительное чувство любви с первого взгляда, оставшееся в памяти как снимок моментальной печати. Он учился на третьем курсе и, едва не завалив промежуточные экзамены, сидел за двухместным столиком, бездумно вглядываясь в буквы книги, которую всюду носил с собой и никак не мог дочитать. Раздосадованный и сонный, он все еще не мог поверить своей удаче: сдать все, несмотря на полное отсутствие подготовки. Удивительно настолько же, насколько стыдно. Мучимый совестью он отвлекался и вздыхал, бледнел, возвращался к чтению и снова вздыхал, пока между страниц его книги не упал высушенный лист каштана. Подняв усталый взгляд, Минхо увидел перед собой худого парня с осветленными волосами. Улыбчивый, с россыпью, в напоминание о жарком лете, веснушек, он смотрел на Минхо с интересом и предвкушением. – Это вам вместо закладки, а то листов не останется, так вы их нещадно гнете. – Как-то иронично: сорванный лист между книжных страниц. И то, и другое воспринимается как насмешка над экологией. – Ого, у вас там что, экзистенциальная философия? – блондин осторожно приподнял обложку. – Ах, Камю. Ну, все понятно. Но мой презент, вообще-то, со смыслом. – С каким? – удивленный Минхо покрутил в пальцах свою новую закладку. – Обычный лист каштана. – Гербарий впитывает в себя лето, а пахнет как осень. А еще, теперь, глядя на сухие листья, вы будете вспоминать меня, – парень негромко рассмеялся, очертив ладонями свое лицо. – А вы – меня? – А я ваше лицо и так никогда не забуду. Минхо рассмеялся, едва пряча смущение, а улыбчивый незнакомец, стоящий вплотную, продолжал разглядывать собеседника. – Кстати, я – Феликс. Ли Феликс. – А я – Ли Минхо. – О, удобно! – Что? – не понял Минхо. – Ничего, – Феликс, продолжая улыбаться, слегка наклонил голову. – Приятно познакомиться. Можно без формальностей, Хён? – Без формальностей? – задумался Минхо, – Да, конечно, почему нет, но откуда ты… – Вот и славно, – блондин направился к выходу, – до встречи, Ли, с тебя кофе при следующей встрече. – Это же подарок был, нет? – сообразил Минхо, размахивая в воздухе листом каштана. – Да, но моя драгоценная компания – нет! Я второкурсник с Архитектурного, найди меня, когда решишь вернуть должок, – Феликс помахал рукой, покидая кафе.

«И я нашел».

Минхо вздохнул, выбираясь из воспоминаний. Лохматый и улыбчивый Феликс-студент с трудом узнавался в парне, что сегодня сопровождал его. Темноволосый, бледный и безэмоциональный. Все такой же красивый, но больше… ...не живой. – Эй, – окликнул Минхо и «Феликс», оторвавшись от дерева, перевел взгляд на собеседника, – улыбнись. – Зачем? – Ты не сможешь так как он. Хочу убедиться. «Феликс» посмотрел прямо в глаза Минхо. Губы начали медленно расплываться в улыбке, вокруг глаз появились морщинки, а взгляд неуловимо потеплел. Это был прежний Феликс. Тот самый, что был с Минхо все эти годы. Красивый и родной. Как живой. Совсем рядом. – Ты слишком хорошо меня помнишь, похоже, – продолжая улыбаться, резюмировал он своим низким голосом. Минхо не ответил и развернулся куда более резко, чем было нужно. Все, о чем он мог думать, это то, что в голове больше не рисовался образ улыбающегося Феликса. Он видел эту улыбку на снимке каждое утро и каждый вечер, но время начало забирать у него самое важное… …память, а вместе с ней и саму жизнь. Их жизнь. Этот «Феликс», плод его воображения, был похож – так думал Минхо – но похож на кого? Может, это незнакомец? Ответа больше не было. Время забрало и его. – Возьми багет, Хо. Покормим уток. – Нет. – Нет? Я думал, ты специально сюда пришел. – Как ты можешь думать?... – начал было Минхо и тут же осекся. – Подожди, что? Пришел куда? Он стоял напротив того самого кафе, где – они постоянно шутили об этом – началась их история. Сначала знакомство, затем – тот самый должок и ежедневные, пока еще приятельские, встречи за ланчем... Это стало традицией: маленькой и глупой. Кофе тут был так себе, еда однообразная, но было кое-что, чего нельзя найти нигде больше. «Воспоминания». Дискуссии обо всем на свете, низкий смех и багет, который Феликс, как по завету, уносил отсюда дважды (а то и трижды!) в неделю. Это потом они узнали, что птиц хлебом кормить нельзя, а тогда это было частью их рутины. Маленький совместный ритуал, такой важный и не надоедающий. Феликс всегда съедал половину… «Ты и сам как птица». – Как думаешь, имело ли все это значение для него? – глядя на вывеску, Минхо был готов разрыдаться. – Да. – Или нет? – Или нет. Двойник выглядел мрачным и задумчивым. Минхо часто думал о том, что когда тот только появился, это было нечто доброе и мягкое. Слова поддержки, похвала, комплименты, а затем, прямо перед началом лечения, в этом мираже не осталось ничего кроме холода и отрешенности. Может, поэтому он всегда видит снег во сне? Может, так было и с настоящим Феликсом? Минхо в любом случае не заметил. Упустил. Потерял. И уже никогда не найдет.

«И кто из них предатель?».

– Ты помнишь, Хо? – тихий голос выдернул парня из размышлений. – Помню что? – Как ты признался. Минхо опустил покрасневшие от сдерживаемых слез глаза. «Это уже слишком». Они были знакомы почти год, когда Феликс поклялся себе, что ни за что не признается первым. Эта маленькая прихоть потрепала немало нервов и ему самому, и Минхо, привыкшему выражать чувства совершенно иначе. Помочь даже в ущерб себе, быть мягким и податливым, когда все вокруг считают тебя глыбой льда, подыгрывать, хотя совсем не привык… Феликс все прекрасно понимал. С самого дня их знакомства понимал, что чувства, наполняющие его душу взаимны, но тогда ему больше всего на свете хотелось услышать все это голосом Минхо. Узнать, какие слова он выберет, почувствовать, как они обнимают его так же, как уже совсем скоро обнимут эти красивые сильные руки. Он терпел из последних сил. О чувствах, горящих в груди подобно бенгальскому огню, хотелось кричать, но Минхо – мечущийся, изводящий сам себя – того стоил. Каждый его взгляд, каждая эмоция, отражающаяся в темных глазах, каждый вздох и улыбка… Позже Феликс назовет это баловством, но тогда… …это было так важно. Конечно, он дождался. Витиевато и робко, Минхо, наконец, сказал то, что хотел услышать Феликс. Красивые в своей простоте слова, блестящие глаза и приоткрытые губы. Все это Феликс помнил долгие годы. До последнего вздоха. – Я сказал, что твоя улыбка заставляет мое сердце останавливаться, а голос вновь его запускает. И так каждую встречу. Кажется, ты был не очень-то доволен. – Тебе так показалось? Это лучшее, что я слышал. – Ты обратил все в шутку, – Минхо покачал головой. – Я буквально сказал, что нам не придется менять фамилии. Ты – дурак, Ли, а я все понял еще тогда, когда ты мучил книгу в кафе, – «Феликс» запнулся, – ты – для меня. – Я тоже это понял, – Минхо поднял глаза к небу. – И где мы теперь? Этот же вопрос он задал спустя несколько часов, стоя в самом тихом месте гудящей столицы. Длительная прогулка вымотала, сил не осталось ни чтобы стоять, ни чтобы плакать. Жаль, что дышать он все еще мог. Буквы, высеченные на сером камне, заставили сердце пропустить пару ударов. На цифры Минхо, по обыкновению, не взглянул. Продевая стебель подсолнуха в петличку для цветов, он с осуждением посмотрел на «Феликса», который переминался с ноги на ногу и со скучающим видом разглядывал надгробие. – Пришел, как и обещал, – прошептал Минхо, проведя пальцами по имени. – Побывал везде, где хотел. В целом, прошло неплохо, хоть и не совсем по плану. – Я тут не причем. – Да, я все еще схожу с ума, – с досадой отметил Минхо, проигнорировав реплику. – В прошлый раз обещал тебе, что буду в норме, а сам…ну, как видишь. Разговаривать с прахом человека, который стоял рядом, словно живой, казалось сущим безумием, но такой была его нынешняя реальность. Может, это знак? Знак, что прощаться нельзя, что нельзя отпускать, что еще слишком рано. Что нужно оставить все как есть. «Будто я могу иначе». – На работе все нормально, – продолжал Минхо, тщательно протирая камень салфеткой, – Чан очень помогает. Во всем. Знаешь, он хороший друг, спасибо тебе за него… Когда Феликс ушел, казалось, все хорошее он забрал с собой. Их общее время, их интересы, их мечты, но постепенно, по мере того, как приходила весна, Минхо начал понимать, что все осталось. Что это он оставил себе все и даже больше, а Феликс ушел ни с чем. Совсем один, в кромешную тьму. Мог ли кто-то из них – его близких – это изменить? Минхо не знал. Никто не знал. – Каждый день я просыпаюсь с одним и тем же вопросом: почему все случилось так, как случилось? Ответа я все еще не нашел. – И не найдешь. Минхо повернулся, одарив собеседника осуждающим взглядом и, цокнув, сел на корточки, прислонив голову к камню. – Так или иначе – поздравляю с годовщиной. Я видел тебя во сне, а теперь вижу и наяву. Похоже, ты меня не хочешь отпускать так же, как и я тебя. – Он тут ни при чем. Выключай дурака. Прижимаясь щекой к холодному камню, Минхо прокручивал в голове, словно диафильм, моменты из их жизни. Почему-то на ум приходили какие-то мелочи, вроде привычек и мимолетных слов. То, как Феликс наклонял, будто запрокидывая, голову через плечо, как зловеще звучал его смех, в моменты, когда все складывалось как надо или вопреки обстоятельствам, и каким, напротив, мягким он был, когда смеялся над Минхо. Как, рассказывая о фильмах, он жестикулировал, норовя снести все, до чего дотягивался, как спорил, доказывая свою позицию – беззлобно и взвешенно. Как раскрывался в компании старых друзей вроде Чана и как покорял тех, с кем встречался впервые. Как в мгновение ока мог сделаться хищным и жестоким, отстаивая свое. И каким довольным был, это «свое» получая. Как мимолетно дотрагивался до Минхо по пять раз на дню, просто проходя мимо, будто любовь передавалась сквозь кончики пальцев. Как бубнил недовольства, просыпаясь пасмурным утром, и как светился, когда новый день встречал его солнцем. Может, мы все ошибаемся, когда с предвкушением ждем каких-то знаковых событий? Может, значение имеют только вот такие моменты и только они по-настоящему важны?

Может, они и есть «жизнь»?

– Он всегда улыбался, – прошептал Минхо, глядя в пустоту. – А если на улыбку не было сил, все равно мог убедить, что все хорошо. А я верил. Почему я верил? – Он не должен был врать. – Я должен был заметить и понять. Я подвел его. – Ты не виноват, Минхо. – Сказал бы и он то же самое? Низкий смех эхом разнесся по безмолвному кладбищу. «Феликс» смеялся так, будто услышал какую-то невероятно забавную шутку. Темные волосы развевал ветер, в глазах отражались бегущие облака, а пухлые темные губы, все еще были растянуты широкой улыбкой. Минхо никак не отреагировал на эту сцену, разглядывая мираж воспаленными, слегка опухшими глазами. Он представлял, как поднимается с места и рывком прижимает к себе этого человека, зарываясь носом в его мягкие темные волосы. Как вдыхает их запах, как кладет ладонь на его грудь... …и не чувствует под ней сердцебиения. – Что смешного? – Ты смешной. Он бы никогда не обвинил тебя. Ни в чем бы не обвинил, даже будь ты виноват, а ты не виноват. – Я думал, ты мой мучитель, не утешай меня. – Ты свой мучитель, Минхо. Ветер продолжал срывать с губ слова, скорбь забирала силы, а любовь превращалась в боль. Может, ему стоит остаться тут навсегда? Превратиться в кусок камня, с несколькими буквами на нем. Стать горсткой пепла, перемешанного с остатками костей. Навсегда закрыть глаза в надежде стать маленьким цветком, стоящим в тени деревьев. И даже так им не быть вместе. Никогда не быть.

«Это почти смешно, Феликс, ведь твое место – под солнцем».

«Ты должен был светить для меня, но, вместо этого, померк».

«И свет ушел. И жизнь ушла».

«Пора ли и мне?».

– Эй, Хо. Минхо нехотя поднял глаза, чтобы посмотреть на того, кого выдумал сам. – Пойдем домой, Хо. Неожиданно отчаяние развеялось. Камень под щекой Минхо нагрелся, над головой, желтым пятном, висел подсолнух, а гонимые ветром облака продолжали свой путь. Мир все еще существовал. И они оба были его частью. Минхо нехотя поднялся с места, украдкой погладив памятник на прощание. Хотя бы на немного, но он задержится. Ради себя и него.

Спасибо, что прожил еще один день, Ли Минхо.

«До встречи, любовь моя».

– Пойдем.

***

Пятьдесят четыре шага до входа в здание, двадцать три от входа до лифта, четыре пролета вверх и семнадцать шагов до кабинета. Он непременно справится. Это уже не так тяжело как раньше. – Все пялятся, Хо. Не дело это, – бросил идущий следом за Минхо «Феликс». «Я знаю». – Здравствуйте, Сонбэнним. – Доброе утро, Минхо. – Привет, коллега! Приветствия сыпались одно за другим, и Минхо едва ли успевал отвешивать приветственные поклоны и держать лицо одновременно. Они все, каждый из присутствующих, были в курсе. От полных сочувствия взглядов тошнило, сплетникам хотелось плюнуть в лицо, а некоторым особо навязчивым он был бы не против начистить лицо. Люди хватаются за чужие трагедии как за спасательный круг. Хоть какое-то развлечение на пару бессмысленных рабочих дней. Пустые жизни, пустые головы. «Кто кого должен жалеть?». С другого конца коридора махнул рукой Чан и Минхо коротко кивнул. Дай он добро, старший коллега уже снес бы головы доброй половине офиса. Господин Бан был терпеливым человеком, но больше, чем терпения в нем было только преданности, а уход Феликса коснулся его в той же степени, что и Минхо. Сплетни и пересуды Чана задевали куда сильнее, а Ли это не слишком помогало в, и без того невыносимом, нахождении в офисе. Общения друг с другом на работе они избегали. Две страдающие души: лучший друг и возлюбленный. – Этот все еще ночует на работе? Скажи ему, Минхо, это тоже совсем не дело, – недовольно пробасил «Феликс». «Да заткнись ты». – Мне нравится, как ты держишься. Файтинг, Минхо. «Мудак». – Как и ты. Разбросав последние приветствия, Минхо закрыл за собой дверь кабинета и выдохнул. Он точно знал, что стоило ему скрыться из вида, сплетни поползли по офису, как стебли плюща. Пусть говорят, ему это никак не повредит. «Хуже некуда». Пока одна часть офиса жалела старшего коллегу, а вторая, вот уже который месяц, смаковала подробности произошедшего, был и кое-кто еще. Кто-то нервно сжимающий пустой стакан из под кофе и выглядывающий из-за угла на входе, в попытке выцепить лицо Минхо из толпы сотрудников компании. Каждый день он с нетерпением ждал момента, когда вновь забудет, как дышать, глядя вслед пересекающему холл Ли, а затем проживет день в надежде увидеть главу другого отдела после окончания рабочего дня. У Хан Джисона было всего две цели: работать лучше день ото дня и увидеть, хотя бы краем глаза, улыбку старшего коллеги. Простые желания простого человека.

– Спасибо, что прожил еще один день, Ли Минхо.