Он очень любит собак

      — Ты снова был у него. — Гэвин не ревнует, нет. Совсем нет. Просто злится, потому что опять чешется в носу, и слезятся глаза из-за чёртовой собачьей шерсти. Да, именно из-за шерсти, а вовсе не из-за того, что Коннор — его Коннор, между прочим, — снова провёл весь вечер у Андерсона, играя с его слюнявой псиной.       А мог бы играть кое с кем другим.       — Мы же договаривались, Кон, что ты не будешь тереться у него слишком часто.       — Второй раз за неделю — это не слишком часто, Гэвин.       Спокоен, как танк, как и всегда во время подобных разговоров, зато сам Рид заводится с пол-оборота, с короткого упоминания Хэнка и вида шерсти на одежде Коннора, от которой у него не получается избавиться полностью. Пока Коннор снимает с себя обувь, чтобы аккуратно поставить на полку, и стягивает обычный тёмно-синий пиджак, Гэвин мысленно призывает на помощь высшие силы, чтобы не сорваться, потому что походы любовника в гости к другому мужику даже раз в неделю уже считаются слишком частыми.       Ещё на старте отношений Коннор сказал, что не позволит себя ограничивать. Он не любит контроль, не любит подчиняться, если дело не касается приказов начальства, он дорожит приобретённой свободой и личным пространством. Он быстро осознал свои границы и оберегает их, как хрустальную ценность. Тогда, полгода назад, Гэвин согласился на все условия, засунул внутреннего собственника куда поглубже, потому только идиот отказался бы от отношений с Коннором, когда он сам их предлагает. А Рид идиотом не был.       — Или ты ревнуешь? — Издевается, засранец, заигрывает с хрупким самообладанием, при этом сохраняет внешность пай-мальчика. Будто Гэвин поведётся на невинное личико с пушистым домиком бровей, на непонимание в карих с золотыми вкраплениями глазах. Нет, сэр, ни за что.       Мысль держится ровно секунду, а потом Коннор делает шаг ближе, наклоняется, запирает в клетку рук, на которых медленно тает скин, и говорит тихим, вкрадчивым голосом:       — Не ври мне, Гэвин.       И Гэвин плывёт от одних интонаций, потому что обычно таким тоном Коннор соблазняет и шепчет на ухо пошлости, от которых подкашиваются колени; таким тоном Коннор приказывает терпеть, когда хочет отсрочить оргазм; таким тоном Коннор хвалит, когда Рид ведёт себя правильно, как послушный мальчик. Но сейчас…       — Это подло, — жалкий щенячий скулёж, за который почти не стыдно.       — Не понимаю, о чём ты. — От шума крови в ушах, которая стремительной рекой стекает от головы к паху, не слышно, что говорит любовник, но Гэвин успешно читает по губам. По блестящим от искусственной слюны, пухлым, манящим своей мягкостью губам.       — Всё ты, сука, понимаешь, — отвечает и дёргается, чтобы прижаться вплотную, притереться о Коннора, прикусить кожу на шее, облизать любимую родинку на ключице, а потом…       Неважно, что потом, ведь Коннор не разрешает, напирает, зажимая между своим горячим корпусом и шершавой холодной стеной прихожей, давит на пах своим, и Гэвин до хрипа захлёбывается воздухом. Он тлеет изнутри, как крохотный уголёк, который Коннор мастерски распаляет, и кажется, что жа́ра хватит сжечь целый лес.       — Ревнуешь? — произносит так медленно, что Рид запоминает каждое движение губ, видит, как искусственный язык в имитации речи касается нёба, как вопрос перетекает в довольную ухмылку.       — Да. — Болезненный стояк, упирающийся в ширинку, не способствует спорам.       Долгим разговорам он, кстати, тоже не способствует.       — К Сумо? — Не смеётся даже, рокочет голосовым модулем где-то в глотке. — Он же просто собака, Гэвин, добрая, пушистая, игривая собака. А я очень люблю собак, особенно верных и послушных. — Томный взгляд из-под длинных ресниц гладит щёку, стекает к шее, груди, и Гэвин понимает, последнее относится уже не к Сумо.       — А я для тебя уже недостаточно послушный? — Рид провоцирует, нарывается и не пытается скрыть, Коннора ведь всё равно не обманешь.       — Сейчас и проверим, — обещает Коннор и наконец отпускает тормоза.       Проверку устраивает сразу в коридоре, не сходя с места, разворачивает лицом к стене, быстрыми движениями, выдающими его нетерпение, срывает домашние штаны и ныряет пальцами между ягодиц.       Там влажно. Гэвин готовился, ждал его домой раньше, но не учёл в своём плане чёртову псину Андерсона. А ещё там…       — Гладко, — Коннор не скрипит, мурлыкает статикой и проталкивает сразу два пальца.       — Всё для тебя. — Смущение краской прожигает щёки и шею, но, чёрт, определённо стоило корячиться с бритвой, чтобы слышать, как Коннор ломается от удовольствия.       Уже через минуту ломаться начинает сам Гэвин, когда длинные пальцы гладят вход, чтобы медленно скользнуть внутрь, давят так правильно и сладко, что ноги начинают подрагивать, дыхание окончательно сбивается, а на головке выступает мутная капля смазки. Рваный стон громко звучит в тишине квартиры — возможно, его слышно даже в коридоре, но Гэвину сейчас плевать, узнают ли соседи о происходящем. Движения Коннора слишком умелые: он знает, как надавить, погладить и растянуть так, чтобы перед глазами плыло, чтобы задница туго сжималась от удовольствия при каждом толчке, чтобы кончить хотелось уже через пару минут тягучего удовольствия, от которого густеет кровь и поджимаются яйца. И так хочется почувствовать в себе не только пальцы Коннора, но и те семь дюймов, которыми он обзавёлся пару месяцев назад, но сказать об этом Гэвин не успевает — Коннор проворачивает свой фокус с вибрацией, и мир взрывается вспышками фейерверков.       Несколько секунд Гэвин вспоминает, как дышать.       Ещё несколько — дышит.       — Я сделаю тебе кофе, — мягко говорит Коннор и осторожно целует выпирающий позвонок на шее.       Гэвина потряхивает от контраста: вот Коннор строгий и собранный, когда приходит домой; вот он властный, контролирует происходящее от первого вздоха до ошеломляющего оргазма; вот он нежный и ласковый, окутывает заботой, от которой по телу разливается тепло и щемит в груди.       Но у Коннора есть ещё одна черта — он может быть конкретным таким говнюком и даже не осознавать этого.       — Завтра в парке открывают новую площадку для собак, хочу сводить туда Сумо, — говорит он через пять минут, и кофе Гэвина моментально теряет вкус, превращается из насыщенного, чуть горького напитка в пережжённую бурду с запахом старых носков.       — В наш совместный выходной, — бурчит Рид.       — Да.       — Мы же собирались в кино.       — Вечером, а я уйду днём.       — И валяться в кровати до обеда.       — Ты сам же первым подскочишь, так и не отдохнув.       — Трахаться? — предпринимает последнюю попытку Гэвин и ловит короткий взгляд из-под тени ресниц, который говорит ему больше, чем любые слова. Рука Коннора с тихим шорохом скользит по обивке дивана, замирает у бедра так близко, что чувствуется тепло и лёгкие покалывания скина, который то исчезает, то наплывает вновь, как волна.       — Этим, Гэвин, мы займёмся сегодня. — Диафрагмы открыты так широко, что глаза кажутся чёрными, почти демоническими, а голос искусителя дополняет образ, превращая продвинутого андроида в соблазнительного инкуба. — Прямо сейчас.       Рид совсем не прочь искуситься.       Наутро тянет поясницу, а дырка всё ещё ощущается расслабленной, так что Гэвин не прочь продолжить вечерние развлечения. Ровно до того момента, как видит Коннора на кухне — собранного, одетого в спортивный костюм цвета тириума, который надевает только на долгие прогулки с Сумо.       Ах да, тренировочная площадка для собак.       Хорошее настроение мгновенно сдувает, потому что здоровая слюнявая псина снова напоминает о себе. Сумо нет рядом — никогда нет, — но Гэвин постоянно чувствует его присутствие в жизни. В их с Коннором жизни. Заочно он ненавидит псину Андерсона, который своими грустными глазами, виляющим хвостом и здоровой тушей нагло крадёт время Коннора. То время, которое Гэвин с радостью украл бы сам, если бы не одно пушистое «но».       — Ты говорил, что уйдёшь днём, а с утра мы успеем покувыркаться, — с каким же трудом удаётся сдержать недовольный рык, который рвётся из горла.       — Хэнка вызвали на работу, он попросил приехать за Сумо пораньше. — Коннор широко улыбается, сияет своей голливудской улыбкой, радуется, что проведёт с собакой больше времени. И Гэвин вроде как любит, когда Коннор счастлив и доволен, но вот только не сейчас. — Прости, что так внезапно, ты не против? — Сердце спотыкается, когда улыбка Коннора блёкнет.       — Нет, Кон, конечно же нет. — Будто может быть иначе, будто можно взять и расстроить его.       Нет, нельзя, ведь Коннор очень любит собак, а Гэвин очень любит Коннора, просто в такие дни, как сегодня, приходится чаще напоминать себе об этом. Примерно пару раз в минуту, лишь бы не сорваться и не высказать всё, что думает о привязанности к чужому псу. Если бы не грёбаная аллергия на шерсть, Гэвин давно бы принёс Коннору его собственную собаку, ведь так любовник чаще находился бы дома, проводили бы больше времени вместе. Но постоянно сидеть на препаратах от аллергии Гэвин не может (Коннор и сам не позволит), собака-андроид ему не нужна, а других вариантов на ум не приходит.       — Я вернусь к двум, не позже, — обещает Коннор и целует так, как умеет только он: страстно, глубоко и так вкусно, что не хочется отрываться. — Надеюсь, ты будешь хорошим мальчиком и дождёшься меня? — Руки Коннора сжимаются на ягодицах, давят на дырку прямо через штаны. Он точно издевается, ведь после такого шансы дождаться его, не касаясь себя, стремительно таят.       — Буду, — едва ли не стонет Рид и с сожалением отстраняется. Зато на ум всё-таки приходит один вариант, которым можно переключить внимание Коннора с собаки на себя, и проверить Гэвин хочет сегодня же.       Когда Коннор уходит из дома, Гэвин падает на диван и заходит на сайт сразу в раздел атрибутики для ролевых игр.       — Хочешь собаку, будет тебе собака. — В корзину отправляются пушистые чёрные ушки. Гэвин думает ограничиться только ими, но сайт выдаёт несколько рекомендаций, от которых кровь приливает к лицу, а яйца поджимаются в предвкушении. Шутка покидает разряд невинных, когда в корзину отправляется ещё парочка дополнений. Палец ненадолго замирает над кнопкой оформления заказа, пока Гэвин колеблется над тем, стоит ли доводить задумку до конца. Сомнения закрадываются в мысли: точно ли Коннору понравится, не решит ли он, что подобная покупка немного слишком.       Немного.       Совсем капельку.       Примерно на три предмета больше, чем они используют обычно и чем вообще нужно Гэвину, ведь Коннор и без лишней атрибутики знает, как свести с ума в постели (и не только в ней).       — Ай, к чёрту! — Несколько нажатий, и заказ отправляется в магазин.

***

      — Гэвин, я дома! — кричит Коннор, будто в однокомнатной квартире можно не заметить его возвращение.       Рид усмехается, насколько это вообще возможно в его положении, спускается с кровати на прохладный пол и замирает. Он ждёт уже полчаса — будь прокляты пробки — и за эти полчаса успел накрутить себя до нервного возбуждения. И не только нервного, если быть честным. Член, который только-только начал успокаиваться, снова каменеет в ожидании ласки.       Сам Гэвин тоже каменеет, когда шаги Коннора замирают у закрытой двери в спальню. В щель между деревянным полотном и полом пробивается свет из кухни, выделяет тени от ступней любовника, а потом дверь бесшумно открывается. Обнажённое тело обдаёт зябким сквозняком, но Гэвин терпит: не ёжится, не двигается лишний раз, только поднимает взгляд.       Сказать, что Коннор удивлён, ничего не сказать. Ни разу до сегодняшнего дня Гэвин не видел его таким: растерянным, с широко распахнутыми глазами, с приоткрытым ртом. Кажется, даже скин на лице стал чуть бледнее. Целых три секунды ему требуется, чтобы прийти в себя.       Три секунды — непозволительная роскошь для продвинутого прототипа.       — Гэ-э-эвин, — голосовой модуль Коннора сбоит, электрическое звучание заставляет сердце биться чаще, хотя, казалось бы, ритм и так зашкаливает.       Эффект даже лучше, чем Рид ожидал, когда рассматривал себя в зеркало. Собачьи уши с тёмной, чуть бурой шерстью идеально подошли по цвету, ободок прячется в волосах, из-за чего кажется, что они настоящие. Но Гэвин знает, что Коннор сейчас смотрит вовсе не на правдоподобные уши. Нет, детка, совсем нет. Его потемневший от желания и азарта взгляд смотрит только на рот. Точнее на то, что Гэвин держит во рту.       На ярко-красный кляп в форме собачьей косточки.       Он крепко зажат в зубах и не позволяет сомкнуться губам, вкус силикона наполняет рот, и тонкая струйка слюны уже стекает из уголка губ, но Гэвин не пытается её стереть. Он лишь слегка улыбается, насколько это вообще возможно, и протяжно скулит, будто щенок, который рад видеть хозяина.       Коннора прошибает неконтролируемой дрожью так сильно, что видно даже из-под прикрытых век. Он издаёт странный скрипящий звук, делает шаг вперед и протягивает руку, чтобы коснуться — не лица, не волос, а алой косточки. Пластик пальцев мажет по губам, растирает влагу по ним и колючей щеке, и спустя бесконечно долгие секунды Коннор наконец решается подцепить кляп. Тянет так, что становится немного некомфортно, и Гэвин подаётся вперёд, чтобы уткнуться лицом в тёплую белую ладонь, трётся о нее носом, бодает, будто хочет поделиться своей косточкой, но ремешки, конечно же, не дают избавиться от игрушки. А потом Гэвин снова скулит, качает бёдрами и поворачивается, чтобы показать Коннору последнее приобретение — пробку с небольшим пушистым хвостиком.       Он больше похож на беличий, чем собачий, незначительно отличается по цвету от ушек, ведь другого в наличии не было. Но, судя по электронному стону, который выпускает на свободу Коннор, на отличие комплекта он не обращает никакого внимания.       — Гэ-э-эвин, — звучит, как заевший магнитофон, но Риду этот звук кажется лучшим из тех, что он может и хочет сейчас слышать.       Вместо ответа он снова скулит, выгибается, чтобы отставить задницу, расставляет ноги шире, забыв о жжении стыда и смущения. Гэвину нужно, чтобы Коннор видел его таким, чтобы слышал эти блядские стоны и хотел, хотел, хотел коснуться, приласкать спереди, растянуть сзади, насадить на член, язык или пальцы. Чтобы голос, тело, мысли — всего Коннора ломало от желания и тяги, от удовольствия, от чувства обладания.       Если бы не кляп, Гэвин бы сказал вслух, спровоцировал бы, но он не может. Остаётся только скулить, призывно вилять ненастоящим хвостом и стонать в силикон кляпа, когда мышцы плотнее обхватывают пробку, когда она двигается внутри и до сладкой дрожи давит на простату.       Наверное, сейчас Гэвин выглядит как самая настоящая псина, как кобель в гоне.       Наверное, он должен остановиться, прервать представление, которое зашло слишком далеко.       Наверное, он сгорит, расплавится горячим воском прямо по паркету, если Коннор не сделает хоть что-то прямо сейчас.       — Кон, — мычит, пытается выдавить из себя имя любовника, но получается только облизать и без того мокрую косточку. — Кон, Кон, Кон, — на одной ноте, почти молитва.       Член болит от возбуждения, пульсирует, мажет вязким предсеменем по животу. Гэвин тянется, чтобы хоть немного приласкать себя, чтобы утолить бушующий внутри огонь, но сразу же получает шлепок по руке.       — Разве я разрешал? — голос елейный, приторный настолько, что сводит скулы, и потрескивает статикой, выдавая нестабильность Коннора.       Гэвин отрицательно мотает головой, оборачивается через плечо, чтобы заглянуть в глубокую бездну в глазах любовника. Он видит в ней то, что обычно скрыто от посторонних глаз: танец чертей, состоящих из программного кода, трепет и возбуждение души, которые разбегаются голубыми импульсами и заставляют скин сбоить. Когда Коннор касается наэлектризованной от желания кожи, Гэвин чувствует эти импульсы на себе. Они бьют лёгкими разрядами тока, раззадоривают ещё сильнее, играют на нервных окончаниях мелодию, известную одному Коннору. Сам Гэвин стонами вторит этой мелодии.       Разряды на сосках, когда Коннор гладит грудь, когда сжимает, игриво царапает искусственными ногтями.       Разряды на загривке чуть ниже линии волос, когда Коннор осторожно касается губами, ведёт до уха и шепчет что-то неразборчивое, какую-то милую глупость, которая тонет в статике голоса.       Разряды на спине, бёдрах, ягодицах, когда Коннор вжимается сзади, дразнит движениями и ныряет пальцами между половинок.       Когда он тянет пробку, усиливает давление на напряжённые мышцы, Гэвина прошибает уже не разрядом — молнией, а тело становится одним сплошным сгустком тока, возбуждения и нетерпения. Резь в уголках губ, когда поддевает ремешок, а следом облегчение — расстегнул пряжку. Рид хочет выплюнуть косточку сразу же, чтобы расслабить уставшую челюсть, но Коннор не даёт.       — Тише, Гэвин, не так быстро, подержи её во рту ещё немного. Побудь для меня хорошим мальчиком. — И качает бёдрами в имитации фрикции, от которой пробка внутри сдвигается, упирается в набухшую простату и давит, давит, давит, блядь, так чувствительно, что Рид едва не кончает. — На кровать. — Коннор явно не наигрался.       Ноги подрагивают от слабости, пока Гэвин поднимается с пола, член шлёпает по коже, трётся о жёсткие волосы на животе, а с губ срывается рваный выдох. Головка чувствительная, болит, хочется, чтобы Коннор скорее прикоснулся к ней, к стволу и в несколько движений довёл до разрядки. Но Гэвин терпит, не просит, опирается на подушку и раздвигает ноги. В зубах зажата красная косточка, ремешки свисают по сторонам, качаются при малейшем движении и щекочут кожу; ободок с ушками сбился в сторону и немного царапает кожу головы; задница сжимается вокруг пробки, но хочется почувствовать в себе больше. Все тело стало сплошной эрогенной зоной. Так хорошо, что прикосновение простыней, колыхание искусственного меха, сквозняк, имитация тёплого влажного дыхания, скользящая от ступней выше, по икре, внутренней стороне бедра и до паха — всё ощущается невыносимо ярко.       Одно прикосновение к пробке, несильный толчок в глубину, чтобы подразнить, и Коннор тянет на себя. С влажным хлюпом она выскальзывает из расслабленной дырки, но Рид не успевает почувствовать себя пустым, ведь внутрь тут же толкаются длинные пальцы. Он не растягивает, он ласкает: трет и гладит, перебирает костяшками и сыто улыбается, как дьявол, пока Гэвин практически воет сквозь кляп, не в силах выносить эту сладкую пытку.       — Хороший мальчик. — Коннор почти ложится сверху, вставляет пальцы до упора и раздвигает. — Очень, очень хороший мальчик.       Корпус горячий, будто вот-вот расплавится.       — Скоро отключусь… — доверительно трещит Коннор. — Какой же ты…       Он не договаривает, только шевелит губами — видимо, голосовой модуль окончательно вырубился. Зато его руки не останавливаются, творят что-то нереальное внутри и снаружи. Кожа покрывается мурашками в местах контакта, зудит от поцелуев, которыми Коннор жалит шею, ключицы и грудь.       Много, слишком много, больше, чем в состоянии вынести Гэвин сейчас, и кажется, что вот-вот сойдёт с ума. Косточка выскальзывает изо рта и падает на белые волны смятой простыни, Гэвин стонет, выгибается, когда Коннор обхватывает ладонью член и ласкает плоть. Головка то тонет в кольце пластика, то показывается вновь, а внутренности прошибает вибрацией, которая подводит к черте. Гэвин дрожит в кольце рук любовника, кричит, едва не срывая голос, пачкает спермой руку, живот, спортивный костюм, который так и не снял Коннор, и успевает украсть поцелуй прежде, чем сознание окончательно проваливается в темноту.       — Я надеялся, что мы не ограничимся одними пальцами. Не знал, что тебя так зацепит. — Коннор удобно лежит на плече, пока Гэвин перебирает его мягкие, чуть спутанные волосы.       — Не похоже, что ты сильно огорчён, — смеётся в ответ и трётся гладкой щекой о грудь — после секса и перезагрузки он похож на кота. — Объяснишь, что на тебя нашло? — Гэвин до последнего надеялся, что Коннор не спросит.       — Захотелось разнообразия, — звучит так неуверенно, что Рид не верит сам себе.       Судя по вздоху, который проиграл Коннор, он тоже не верит.       — Ты же понимаешь, что глупо ревновать к собаке? — Он поднимается, чтобы заглянуть в глаза, а руке и боку сразу становится прохладно. — Хотя, знаешь…       Взгляд снова исследует обнажённое тело, будто остались места, которые Коннор не успел изучить, между пальцев появляется силиконовая косточка и танцует не хуже любимой монетки.       — Если каждый раз ты будешь встречать меня так, я не против. — Мягкие губы касаются мочки уха, а следом шёпот, который будет преследовать наяву и во снах. — Хороший мальчик.       И Гэвин буквально чувствует, как лицо становится такого же цвета, как косточка кляпа.       Конечно же, Гэвин встретит его так ещё не раз.