Друзья

Следующее утро для Миши началось с пробуждения уже почти пинками Князя и причитаниями о первой паре через полчаса. Юноша лениво продрал глаза и потянулся сжатыми кулаками в разные стороны, не впечатлëнный ораторским мастерством друга. Он вообще довольно прохладно относился к своим ученическим обязанностям ещë в школе. А здесь и подавно можно было вздохнуть спокойно. Комната с солнечной стороны вся была залита утренней свежестью, будто окунулся в шëрстку рыжего-рыжего кота. Очень мягкую и приятную. Хотелось смять под собой подушку, вытянутся в наслаждении и вздремнуть ещë пару часов, нежась в таком тëплом, приглашающем свете. И он бы обязательно это сделал, если бы кто-то не рванул из-под его рук одеяло и не кинул в лицо полотенцем. — Какой же ты паникëр, Княже, — заскулил Миша, зарываясь лицом в подушку. — У тебя минута, если ты хочешь успеть позавтракать, — сурово отрезал Андрей и вышел из комнаты. «Велика проблема» подумал про себя Горшок, но всë же заставил бренное тело оторваться от пригретого места и принять вертикальное положение. Лучи рассветного солнца приветственно ласкали помятое лицо парнишки, заботливо грея орлиный нос. Боже, какой же здесь уют. Мишка улыбаясь почесал не очень чистый затылок и вышел из комнаты. Судя по звукам, Андрей во всю суетился на кухне, так что парень бездумно тыкнув в рандомную дверь угадал с ванной и завернул туда. Спустя 10 минут из той же двери вышел уже готовый к труду и обороне чистый и довольный индивидум, растирая торчащие во всё стороны волосы дарованным полотенцем и направляясь на звук скворчащей сковородки. — А родители твои где? — не очень-то интересуясь ответом промурлыкал индивидум, облокачиваясь на дверной проëм без двери и втягивая носом запах скворчащего. — Мама работает с утра, а папы нет давно, — ответил Андрей, раскладывая яичницу по тарелкам и приглашая гостя к столу, на котором уже красовались две кружки даже не пакетированного чая и тарелка с сыром и огурцами. — Прости, не знал, — не желая поддаваться грусти, зато желая завтраку, Горшок быстро приступил к пище. — Да ладно, ешь спокойно, всë равно к первой паре мы уже опоздали — А чво там? — набивая рот поинтересовался всë ещë мокрый приятель — Физкультура, вроде, — ответил Андрей задумчиво. — Нафëл изва чефо волнофаться! — обрадовался Горшок и потянулся к чаю.

***

Пролетела осень. За недолгое время знакомства четверо друзей стали практически неразлучны. Преподаватели порой удивлялись, как к хулиганистым Сашам и Мише затесался спокойный и покладистый Андрей, но они ведь и знали только одного Андрея, который задумчиво делает вид, что очень внимателен, когда грызëт на уроке карандаш и что-то быстро записывает в тетради. Если бы им довелось открыть эту драгоценную тетрадь и увидеть, что строчит русый парень на клетчатых листках. Если бы видели они того, вечернего Андрея, который шумно злился, когда проигрывал в карты, носился по холодным улицам с друзьями, сбивая прохожих с ног и падая в разноцветные листья без какой-либо на то причины. Просто так. Потому что весело. Потому что теперь вдруг было с кем. Андрея сразу зацепила увлечëнность ребят музыкой. На столько их запал без заразителен, что он не заметил как и сам стал гореть идеей панк-рока и писать только для них. В школе чудака не особо любили за нелюдимость. Мальчик и сам не тянулся к одноклассникам, считая их интересы идиотскими. Его не привлекала идея дразнить людей просто потому что, бродить бесцельно по дворам, только чтобы не делать уроки и поливать всех учителей на чëм свет стоит. Поэтому дразнили его. Хотя, когда стали постарше, просто перестали замечать, что парня абсолютно устраивало. Только вот друзей у него практически не было. Поэтому когда мокрые счастливые морды мальчишек показались на пороге Князевской квартиры, мама была безмерно счастлива. Князь был, к тому же, студентом одарëнным, поэтому сильно стараться, чтобы улавливать тему краем уха и быть где-то в своей мире ему не приходилось. Чем, кстати, без зазрения совести пользовались его новые друзья, профессионально скатывая контрольные и прочего вида работы. Парню было вовсе не жалко, он даже искренне хотел помочь и где-то объяснить тему, но быстро сдался понимая, что ребятам это просто не нужно. Они горели иным. Почти каждый день после пар мальчишки неслись в свой гараж репетировать новые песни и больше ничего во всëм мире не могло их волновать. Потом уже по привычке Саши уходили в свою сторону, а Миша с Андреем шли к последнему, не отвлекаясь от темы репетиции и что-то очень активно обсуждая. Шли, чтобы плюхнуться опять на знакомый матрас и говорить, говорить. Горшок обожал смотреть, как Андрей рисует. Так старательно и уверенно. Он и сам пробовал пару раз, но выходила такая абракадабра, что и показывать не хотелось. Как-то он даже выбросил своë творение в окно, лишь бы друг не увидел. Поэтому теперь он только смотрел во все глаза на работающего Князя, будто заколдованный отточенными пируэтами карандаша. С того времени в комнате Андрея стояло два стула, чтобы Мише было удобнее наблюдать, оперевшись руками о щëки и горя чëрными бусинками-глазами. Иногда он смотрел не только на творение, но и на творца, поражаясь, какие у человека могут быть длинные ресницы. И какая-то фарфоровая кожа, на которой ещë ярче выделялись небесные глаза. А глаза у него были совершенно удивительными. Чëрный зрачок резко контрастировал с серыми волнами на голубой радужке, будто на неë всегда светило солнце, от чего они горели как камушки бирюзы. Невероятные. А Андрей в это время бездумно закусывал губу и стучал по столу длинными худыми пальцами. И эти пальцы тоже казались Михе произведениями искусства. И каждая черта творящего завораживала, пленила и не отпускала от себя, пока он не повернëтся с своей наивной улыбкой и не посмотрит в ответ. Тогда Миша всегда одинаково тушевался и быстро начинал задавать вопросы про рисунок или ещë что-нибудь. И Андрей смеялся. Горшок всë что угодно мог отдать за этот смех, только сидеть бы так, как сейчас в маленькой комнате под светом настольной лампы и разглядывать, всматриваться, видеть… А натурой Мишка был увлекающейся. Стоило чему-то залезть в его сумасбродную голову, как всë остальное переставало существовать. И сейчас, когда в его мирке панк-рока, анархии и Кропоткина появился ещë и светлый ясноглазый однокурсник, кажется жизнь стала донельзя заполненной, интересной! И он не замечал ухмылки Балу, когда брюнет слишком долго задерживал руку на Княжеском плече или вперивал свой тяжëлый настырный взгляд с сигаретой в зубах в ту же худощавую угловатую спину. Шура только молча обменивался взглядами с Порутчиком и ничего не говорил. Правда один раз Миша даже сам себя испугался. Это случилось уже ближе к концу ноября. На улицу вывалил первый снег, ловя случайных и прохожих и заметая ароматом предстоящей зимы. Снежок был такой мягкий, приятный. Он садился на нос и плечи, кружился над головой поддразнивая и как бы зовя за собой. В этот день Андрей просто провожал Мишку до метро. Заходить домой они не стали, отец Михи сильно разгневался в последний раз, поэтому, пока буря не утихнет, мама уговорила сына поприходить домой вовремя. Горшок бурно ругался на отца, заверяя, что он просто не воспринимает его всерьëз. Точнее, его увлечения. — Считает что панки — это те, кто ничего в жизни не добился, ë-моë!!! Да панк — это идеология, это жизнь, в конце концов, понимаешь, да? — распалялся парень с каждым словом напористей взмахивая руками. От злости он любил ещë бить по мимо попадавшимся невинным веткам, склонëнным от тяжести снега. И тогда он летел вниз, облипая на самом Михе и рядом идущем Князе в том числе. Андрей искренне сочувствовал другу. Его мама была доброй и понимающей, всегда поддерживала любые начинания сына и даже сама отнесла документы в реставрационку, когда Андрей впал в привычную апатию, не поступив на живопись. Однако со всем своим сочувствием он уже порядочно подмëрз в своей тонкой осенней куртке, прячя голые руки под рукавами и старательно их растирая. Поэтому, когда парни добрались до входа в метро, Андрей быстро юркнул в проход, утягивая товарища. — Если тебя греет праведный гнев, то мне нужно время, чтобы отмëрзнуть, прежде чем идти домой, — буркнул он на удивлëнный взгляд. — Ну ты нашëл, конечно, в чëм ходить зимой почти, ë-моë, — хохотнул Миша подходя ближе. За дверями метро сильно теплее не было, тем более что постоянно снующие туда-сюда люди впускали кусачий ветер каждые секунды две, — так замëрз, что-ли? Миша вдруг взял руки Андрея в свои, поднëс ко рту и подул горячим согревающим воздухом. А потом и вовсе развеселившись от насупленного вида перед собой и повинуясь какому-то непонятному порыву вдруг наклонился и поцеловал друга в кончик носа: — Холодный, заболеешь ещë, — нежно добавил он чуть отстраняясь. Лишь спустя пару мгновений в лохматую голову пришла картинка того, как они сейчас выглядят. Высокий парень держит за руки другого парня, прижимая к себе в непривычной близости лиц. Сам Андрей от такого выпада просто застыл, не мигая вглядываясь в глаза напротив. Со стороны это длилось всего секунду. В Горшке тут же сработал инстинкт самосохранения, выбравший самый очевидный путь «бежать». Он добавил ещë что-то вроде: — Давай, топай домой, — и не дав Князю что-либо ответить скрылся в толпе, благословляя еë наличие. Андрей же заторможенно притронулся кончиками пальцев к носу, где ещë полминуты назад были Мишкины губы и подумав о чëм-то своëм быстрой походкой вышел из метро и зашагал к своему дому. В это время парень в кричащем, гудящем и полном людей вагоне упирался лбом о прохладную поверхность вертикального поручня и всë проматывал в голове этот странный момент. Что его тогда дëрнуло наклониться к другу (!) и поцеловать его в нос. «Ну хоть в нос», — мелькнуло в голове Горшка и тут же отдалось другой мыслью: «Нет, а куда ещë?.. В губы? Фу, Боже, я же не педик. И он не педик, какого чëрта мне целовать его в губы?». Тут он зачем-то вспомнил, как выглядят эти самые губы, как они часто растягиваются в наивной детской улыбке и снова себя одëрнул. «Это всего лишь мой лучший друг Андрюха Князев. Свой человек, поэт классный и художник тоже. За ним вон девчонки всë бегают, смазливый потому что больно. А я чë, ë-моë, как те девчонки? Они же бегают, потому что он им нравится, а я его лучший друг, почти брат. Это всë братская любовь и никакого гейства». Правда как бы Миха не успокаивал себя этим странным итогом, мысли всë продолжали кружить в его голове, не отставая и по пути домой. Дверь открыла тревожная мама, от чего Горшок слегка напрягся. Вскоре он понял, почему, когда из кабинета отца донеслось знакомое: — Это ты, Михаил? Зайди, поговорим. Не отпуская насущное, юноша выполнил просьбу, скинув по пути рюкзак с поднывающего плеча. Кабинет Мишкиного отца служил ярким примером фразы «Покажи где ты живëшь, и я скажу, кто ты». Даже если она на самом деле о друге, ведь ни с одним другом Юрий Михайлович не проводил так много времени, сколько со своим кабинетом. Он был строго обставлен: письменный стол, книжный шкаф, телевизор и кресло. Окно закрывали плотные шторы до пола кофейного цвета. Всë. И заходить туда можно было исключительно по просьбе родителя. Горшок подозревал, что где-то под книгами отец хранит потайной сейф, но проверить никогда не решался. Сейчас мужчина привычно сидел в кресле, читая какую-то книгу в половинчатых очках. Увидев сына, он снял их, откладывая и книгу заботливо вставленной закладкой. — Миша, послушай, — уже мягче начал он, набирая воздух в грудь и тяжело выдыхая, — ты знаешь, я часто ругаю тебя, но не потому что не люблю. Меня беспокоит то, чем ты занимаешься. Труд делает человека и только труд. Трудится надо, понимаешь? Если бы ты приносил хорошие оценки из училища, я бы согласился закрывать глаза на эти твои, — его рука очертила произвольный круг рукой и упала обратно на подлокотник, — увлечения. Но ведь учителя только жалуются на тебя! Ты прогуливаешь, не готовишься. Я не уверен в твоëм будущем сын. Скажи, куда ты пойдëшь, когда меня не станет? Когда не станет твоей матери? — Да ты только и хочешь, чтобы я всë делал по твоему! — не выдержал Миша, всë это время зло смотря на отца, — хоть раз бы послушал, какую музыку мы играем… — Музыка — не профессия! — перебил Юрий Михайлович тоже повышая голос, — музыкой ты не прокормишь семью! Не желая больше слушать в миллионный раз повторяющиеся фразы, Горшок выбежал из кабинета, направляясь в свою комнату. — Вернись, Михаил! — рвалось ему в след. — Миша, а кушать? — пронеслось также, но тише и жалобнее от слышавшей разговор матери. Она всегда очень переживала, когда муж снова пытался поучать старшего сына. Они были слишком похожи и от того никогда не слышали друг друга. Но Миша только хлопнул зло дверью. Правда спустя мгновение всë же подумал, что мама не заслужила такого обращения и через закрытую дверь крикнул, что не голоден. Не раздеваясь он плюхнулся в кровать, желая найти утешение в уюте одеяла и вперил взгляд в потолок. Единственная мысль сейчас могла успокоить его и парень не преминул воспользоваться запретной пилюлей: «Андрей» Миха закрыл ладонями глаза, пронося в памяти снова случай у метро, постепенно успокаивая голову: «Ë-моë, Андрей»