Друзья

На следующее утро после случая в метро, юноша был крайне весел, не мог усидеть на месте и когда в класс вошëл Андрей, активно обсуждал с Сашей Порутчиком как можно так запустить смятый клочок бумаги из ручки, чтобы он отрекошетил и попал ровно в дырку от выбитой кем-то штукатурки недалеко от оконной рамы. Благо, к действиям перейти не успел, русый парень плюхнулся на соседнее сиденье, привычно улыбнулся и протянул руку для рукопожатия. Миша лишь на миг сморгнул пелену с глаз и тут же разулыбался в ответ, протягивая широкую ладонь. Он всë утро гадал, как поведëт себя Князь. Боялся, что тот будет относится к нему теперь как-то иначе или даже вовсе отсядет, не выдержав негативных эмоций вчерашнего дня и не в силах находится больше ни секунды рядом с Горшком. Но Андрей вëл себя как обычно, отчего гиперактивность Михи удивительно спала. «Ну конечно, не было в этом ничего такого и Андрюха как нормальный пацан даже внимания не обратил, а я, дурак, надумал» — подытожил лохматый брюнет в своей голове и совершенно решил, что успокоился. Правда теперь останавливать взгляд на Княжеском лице стал как-то дольше и осознанней. Преподаватель что-то бубнила про историю искусства на фоне. За окном разлетались волны юных снежинок, дразня учащихся своей свободой и беззаботностью. А парень в чëрной широкой футболке беззубо ухмылялся своим мыслям. Это было красивое солнечное утро, с тем самым солнцем, которое будто закутано в вуаль тумана, чтобы не замëрзнуть, и от того так лениво и разнеженно освещает дорогу. В чëрных Мишкиных глазах мелькали длинные фаланги пальцев Андреевых рук. Он зарисовывал по памяти осенний лес, в пол уха следя за происходящим на уроке. Иногда останавливался, задумчиво грыз уже потрëпанный от подобных действий кончик карандаша и снова принимался за работу. А выходило у него очень красиво. Даже поразительно, как на таком небольшом по сравнению с реальной местностью листе, могли помещаться и старые склонëнные от тяжести годов деревья, и полянка за ними, и поваленные стволы на мокрой утренней траве. Его мир был такой спокойный, уютный как его комната, как он сам со своими подрагивающими ресницами, скрывающими хрустальные глаза и всë ещë розоватыми от мороза щеками. — Ты там чë, заснул? — разбудил его шёпот напротив, заставляя поднять взгляд на голубые смеющиеся хрусталики. — А, чего? — Да ты не моргал с минуту, наверное. Переживаешь из-за отца? Что он опять говорил вчера? — Да как обычно, блин — поднял брови Горшок и отвëл взгляд, переключаясь на другую тему, — у него вся фантазия на «музыка не профессия» заканчивается. — Ну и хрен с ним, сам поймëт, что был не прав, когда мы какой-нибудь стадион соберëм! — Юбилейный! — заржал Миша, тут же отхватывая гневный взгляд учителя. — Так, Горшенëв и Князев, на следующем уроке начну с вас, ясно? Только попробуйте мне не отличить Мадонну Литту от Мадонны Бенуа! — раздражëнно постучала она по столу указкой, завершая урок, — все свободны… — Ну наконец-то, — не дослушивая выпалил Миша, хлопая поднимающегося Балу по спине, — пошли во двор, курить страсть как хочу, — и парни дружно вывалились за дверь. Ощущения за окном не обманули и погода действительно оказалась чудесная. Морозец иногда покусывал нос, а из рта даже без сигареты выливался мутный пар, стоило только выдохнуть, откидывая назад лохматую голову. Парни стояли облокотившись о дерево, с наслаждением прикладываясь к дешëвым папироскам. Миша удивительно молчал, потому Шура гундел о своëм, лениво рассматривая прохожих. — Я вообще думаю, что у меня температура, — буркнул он среди прочего, укладывая внешнюю сторону ладони на лоб, — а она «иди иди, нечего мне тут заливать», — передразнил Балу тон матери писклявым голосом. — Может сегодня мед.сестра есть? Можешь справку взять, — задумчиво ответил Горшок, когда его вдруг посетила какая-то мысль и он резко повернулся к другу, — слушай, а вот если бы я тебя в лоб поцеловал, ну, чтобы температуру проверить, это было бы странно? — Миха, ты ебанулся? — резонно заметил Балу, поднимая брови и недоумëнно завершая сквозь паузу, — конечно это было бы странно. — Н-да?.. — ответил тот поворачиваясь обратно, — ну ладно, забудь. — Нет, блять, не забуду. И ты мне сейчас расскажешь, к чему это было, — с нажимом выделяя последние слова повернулся теперь Балу, — давай, выкладывай. — Да чë выкладывать-то, ë-моë, — разозлился в своей обычной манере Горшок. Но кипятиться в этих мыслях в одиночку становилось уже неприятно, рассказать хотелось. И Миша через «блять» и «короче» пока не успел передумать вывалил всë, что его волновало из вчерашнего дня, опуская лишь его личные мысли о том, на сколько это было по-пидорски, чтобы услышать не обременённую тем оценку Балу. Правда наблюдая за неоднозначной реакцией блондина, к концу рассказала уже начинал жалеть, что вообще открыл на эту тему рот. Завершил Горшок точным «вот такая хуйня, блять», всплеснул руками и снова отвернулся к прохожим. — Угар, — подытожил Балу, переваривая информацию, — слушай, ну вот если бы ты действительно меня поцеловал, — стараясь скрыть смех продолжил он, — это было бы пиздец как странно, а с Андрюхой же совсем другая ситуация! — С чего бы это другая? — удивлённо отозвался Миха, всë ещë не желая взглянуть на собеседника. — Да вы же вечно переглядываетесь, обжимаетесь, мы с Пором давно гадаем, когда вы уже засосётесь, — совершенно не сдерживая улыбку завершил Шура, туша остаток сигареты о металлическую балку. — Чего, блять?! — вот теперь Горшок повернулся и пляшущие чëртики в его глазах подсказывали, что разговор стоит прерывать подобру-поздорову. — Что слышал! — кинул сквозь смех Балу и скрылся за воротами училища. Следующие две пары при абсолютно присутствующем теле мысли Миши Горшенëва были далеко. Он демонстративно отсел от друга, буркнув, что ему на той парте дует, что звучало очень странно, ведь на заднюю действие окна распространялось одинаково. И теперь сидел, сгустив горящие очи под сомкнутыми чëрными бровями на одной единственной худощявой спине и думал. Не смотря на дерзкий нрав и драчливый характер, Горшок был человеком эмоциональным. И как бы сам он не желал того скрывать, мог искренне волноваться, переживать, порой даже трусить и краснеть от смущения. Юноша подсознательно считал всë это признаками слабости и своих привязанностей к людям не выдавал, скрупулёзно оберегая подобные чувства под толстым колпаком вечно приподнятого духа и даже некоторого нахальства. Когда же чувственные мысли накрывали его с головой, Миха бычился, злился, мог подолгу закуривать одну сигарету, насупленно жуя фильтр остатками зубов. Друзья прекрасно были знакомы с этими «Горшковскими накатами», поэтому просто старались парня в тот день не трогать. И на едкие комментарии в сторону всего, конечно, тоже не обижались. Не трудно предположить, что подобное поведение сформировалось в результате крепкого отцовского воспитания. И хотя против всего, что возносил отец Миша яро бунтовал, «присущее истинному мужчине» он впитал с молоком. Когда учебный день наконец-то подошёл к концу, сначала совершенно спокойный Балу стал слегка волноваться: — Ты чë, так из-за того, что я утром сказал разозлился? Да успокойся, придурок, нет в этом ничего такого, — обратился он к другу, когда тот с той же хмурой мордой повернул в сторону выхода. — В чëм это, интересно знать? — начал было Горшенëв, когда к ним присоединились два ушедших поначалу вперëд товарища. — Ну чë, — не обременëнный тяжкими думами весело начал Пор, — батя уже не лютует, может поиграем, а? — Пацаны, без меня сегодня, — отмахнулся Горшок, продолжая идти. — Да ладно тебе, Мих, мы же не долго! Вовремя вернëшься, — улыбнулся Андрей, кладя руку на плечо брюнета. Было в этой улыбке что-то такое наивное и доброе, что стоило Мише повернуться, как он тут же вспылил, скинул руку и крикнув, — вот ты только, блять, не начинай, а? — ускорил шаг, зло толкнул дверь на выход из этажа и скрылся на лестнице. — Что я сделал-то, — обиженно протянул Князь, поворачиваясь к Балу. — Даже не спрашивай, — коротко ответил тот.

***

«То есть всë это время и Балу и Порутчик думают, что я, блять, педик», — ругался про себя Горшок, закинув руки в карманы и стремительно несясь куда-то в пространство холодной улицы. «Думают, что я влюблëн в Андрюху, да как это, блять, вообще можно! Блять». Долговязая фигура мелькала в тени деревьев ближнего парка по улице Пятой лесной и никак не могла найти покоя, кружась где-то между скамейками под старыми навесными фонарями. Покой застланных тонким слоем снега дорог в них ещë не нуждался, потому чëрные столбы лишь спокойно склонялись верными стражами, наблюдая за беспокойным парнем, мельтешащим вокруг. «Сука, а Андрюха? Он тоже так думает?». Фигура резко остановилась, зажмуривая глаза. «А я что думаю? Да блять, ну не может быть». Он спешно достал сигарету, закурил наконец успокаивая бушующее сердце. «Он красивый пиздец. Талантливый, добрый, сука, такой. Почему, он не девчонка, а? Блять, блять, БЛЯТЬ». Снова затягивается, откидываясь назад и закрывая ладонью сухие глаза. В это время во дворе училища вообще ничего уже не понимающий Андрей Князев выслушивал сто и одну причину, почему ему не надо сейчас идти за Горшком и узнавать, что у него случилось: — Ну ты чë, Миху не знаешь, что-ли? Перебесится, вернëтся, завтра поговорим… — Вот именно потому что знаю и хочу пойти и поговорить сейчас. Саня, мамку выключай, что за хрень? — в столь примечаемых Горшком голубых глазах сейчас бушевала искренняя волна негодования и злости. Он резко оттолкнул нависающего над ним блондина, открывая себе дорогу к выходу. — Ну что ты упрямый-то такой. Доверься мне хоть раз в жизни, ради самого Михи, не ходи к нему сейчас, по хорошему прошу, — почти прокричал теряющий терпение Балу, хватая Князя за рукав куртки, — иди, блять, домой, — с нажимом закончил он. И Андрей сдался. Обречëнно повернувшись, заглянул в тëмные глаза напротив, силясь разгадать, что скрывает юный басист за своей пылкой речью: — Я не знаю, что вы двое скрываете, но допустим верю, что сейчас так надо, — разочарованно выдал он, вырывая из чужой руки свою и поправляя сползший рюкзак на плече. — Спасибо, — ответил Шура облегчëнно вздыхая и тоже направляясь к выходу. — А мне никто ничего объяснить не хочет, — раздалось им вслед от забытого парня сзади, — что вообще происходит, блять, — уже почти про себя закончил Порутчик, поднимая руки в негодующем жесте. Однако, не услышав ответа, вернул их обратно в карманы, обречëнно догоняя ушедшего Саню у ворот. — Пожалуйста, не спрашивай, я сам ничего не понимаю, — не поворачиваясь отвечает тот, доставая предпоследеюю сигарету из пачки. — Поделись хоть, — хмуро потянулся к заветной упаковке Пор.

***

Спровадив второго Саню и убедившись наверняка, что Андрей не нарушит слово, Балу направился к их любимому парку на Пятой лесной. Сомнений в том, что Горшок осел именно там у него не было. Этот парк был идеальным местом и для бунтарских увеселений четырëх друзей, и для душевных разговоров под покровом верной листвы. Это место было устроено столь удачно, что заходя чуть поглубже можно было поймать ощущение, что находишься глубоко в лесу, только со скамеечками. Прохожие так далеко заходили не часто, так что парк был действительно идеальным местом, чтобы курить и думать. У юных музыкантов даже была любимая скамейка почти в самом краю парка. Она находилась на изгибе дороги и антураж придавала максимальный. А нынче чтобы до неë добраться, нужно было ещë перемахнуть через старую каменную ограду, потому что основная тропинка была закрыта на реконструкцию, которую как-то уж долго никто производить не собирался. Раскинутую по этой самой скамейке долговязую фигуру Шура и нашëл спустя десять минут пробирания сквозь ноябрьский мороз. Горшок молча курил, смотря куда-то вперëд и даже не повернулся, когда над ним возникла фигура в чëрной болоньевой куртке. — Уходи, Балу, без тебя тошно, — безошибочно узнал старого друга Миша, не меняя позы. — Сначала поговорим, — проигнорировал просьбу блондин, усаживаясь рядом и доставая из пакета две бутылки дешёвого пива. На звук бутылок Горшок повернул голову, озаряя насмешливой лыбой окружающее пространство: — Чë за подгон? — беззубо вопросил он, протягивая руку к бутылке. — Серëгу с третьего курса встретил, — ответил Шура, открывая добычу о прорези в скамейке со звонким чпоканьем отлетевшей крышки. Какое-то время они говорили ни о чëм, и Горшок, кажется, даже отошëл от своих смурных мыслей, привычно гогоча и не забывая прикладываться к заветной бутылке. Но когда содержимое их стало неминуемо подходить к концу, Балу вдруг посерьëзнел и твëрдо начал то, ради чего собственно и искал, кто бы мог купить пива, а потом пробирался с ним сквозь этот парковский лес: — Мих, давай на чистоту, что за херня с Князевым? Почему это вызвало у тебя такой, — он помычал, стараясь передать странность реакции друга, — конкретный перепад настроения? — Да, ë-моë, чë ты прицепился ко мне с этим Князем? — в миг разозлился Горшок, стараясь перевести тему, — я вообще забыл о том разговоре, с батей у меня проблемы, ясно? — Миха, я тебя ещё с зубами помню, кого ты, блять, наебать пытаешься? , — устало опустился Саня, понимая, что просто так ему ничего не выложат. Горшок залпом опрокинул остаток своего напитка, на голодный желудок дрянное пойло непривычно ударило лëгкой путаницей мыслей в голову. Залипнув на пару минут, он бросил стеклянную утварь в мусорку и к удивлению обоих товарищей начал: — Саня, я не знаю, что это за хуйня, я постоянно о нëм думаю. Вот когда засыпаю думаю, когда просыпаюсь, когда отец мой ебучий орëт думаю и на парах когда сижу, понимаешь, да? Он как будто замагниченный какой-то, блять, глаза его вот эти громадные. Ну нахуй вот он пришëл в шарагу эту, ну нахуя, — поливал он, размахивая руками в разные стороны, — я же не педик какой-то, Саня, ну чë мне делать-то, ë-моë? Он резко остановился, опустив голову вниз и вынимая из пачки очередную сигарету, уже непонятно какую по счëту. Балу слушал молча, изредко отводя глаза куда-то к кустам. Он так добивался этого откровения, а теперь не знал, что сказать. Как вообще можно помочь в ситуации, когда твой друг влюбился в другого твоего друга и боится даже произнести это словосочетание вслух. Хотя и про себя, очевидно, тоже. Повисла неприятная тишина, вонзаясь в уши противной иглой неловкости. Она так и висела, сопровождаемая лишь подвываниями холодного ветра и хрустом снега где-то вдалеке, пока один из сидящих не решился разорвать тяжëлую паузу: — Влюбился ты, Миш, — осторожно и тихо произнëс Шура, не отводя глаза от ссутулившейся обвисшей под собственным грузом фигуры. — Пиздец, блять, — в родной манере согласился тот.