Удача как вторая кожа

Хуа Чэн имеет дело с абсолютами, случайностями и удачей. Он лучше большинства знает, какова непреодолимая вероятность, что безобразное существо будет любимо. Гораздо более вероятно, что это гипотетическое безобразное существо заберется в свою грудную клетку и вытащит наружу то скудное (или изобильное — для немногих) количество любви, с которым рождено. И бережно вложит в чужие руки с полной уверенностью, что его не полюбят в ответ. Хуа Чэн видел это, делал это. И хотя он не был рожден с удачей, он благословлен ей сейчас.

***

— У Сань Лана красивые волосы, — комментирует Се Лянь с искренностью такой изначальной, что Хуа Чэн поражен ей. Он чувствует себя невесомым, словно земля ушла из-под ног и звуки голоса возлюбленного — единственное, в чем он может пытаться плыть. — Я рад, что Сань Лан позволяет мне прикасаться. Прикрытый глаз Хуа Чэна дрожит, пока Се Лянь бережно проводит пальцами сквозь длинные темные пряди — все еще влажные и спутанные после ленивой полуденной ванны, которую двое разделили. — Гэгэ может прикасаться к любой части своего Сань Лана, — мурлычет Хуа Чэн, не думая над этим. Его мозг сходит с ума, жужжа, и только короткий ответ Се Ляня пробивается сквозь пелену недостойного удовлетворения. Он думает: чудо, что Се Лянь хочет прикасаться к нему вообще. Хуа Чэн не осмеливается сказать это вслух. Нет, если только не хочет видеть, как брови Се Ляня сходятся вместе, а лицо полно нерешительной грусти. (Эта грусть всегда течет под слоем толстой кожи, приобретенным тяжело). (Хуа Чэн отказывается быть причиной, по которой эта грусть всплывает на поверхность). Поэтому он ждет, пока его вероломные чувства застывают и отслаиваются, счищенные той самой рукой, которая принесла их; затем открывает глаз и откидывается в гостеприимные объятия Се Ляня. Теплое тело накрывает всегда холодную спину Хуа Чэна; худые конечности, кожа которых покраснела после ванны, вьются вокруг его ледяной груди. Се Лянь излучает достаточно жара, чтобы делиться им. Хуа Чэн был мертв дольше, чем жив, и может лишь создать иллюзию тепла; только притворяться, что потеет, краснеет, задыхается. Как актер в игре. Как статуя. У него нет дыхания, чтобы терять. — Я не закончил с твоими волосами, — без упрека напоминает Се Лянь. Он прижимается поцелуем к изгибу между плечом и шеей, там, где у живого человека должен быть пульс. Хуа Чэн тянет выдох и задерживает его дольше, чем мог бы кто-то с бьющимся сердцем; просто потому, что может, просто потому, что злораден и завистлив по отношению к тем, у кого нет выбора и они вынуждены выдыхать. Но не к Се Ляню. Се Лянь заслуживает быть живым, по-настоящему живым со всем, что это влечет, больше любого из тех, кого встречал Хуа Чэн. Хуа Чэн откидывает голову и позволяет ей покоиться на плече Се Ляня, пока его муж продолжает оставлять нежные поцелуи на мертвой коже. Губы Се Ляня мягкие и искусанные, не сухие, но с трещинками, которые никогда не исцеляются до конца. Он часто беспокоит их, сжимая нежную кожу в попытке заглушить звуки, которые Хуа Чэн любит извлекать из него. — Нам понадобится еще одна ванна, если гэгэ будет продолжать в том же духе. — Кто сказал, что все станет серьезнее… — Приношу извинения за самонадеянность. — Ты прощен. — Но уверен, гэгэ в курсе, что я могу чувствовать его за спиной? — помимо вмятины от драгоценного кольца, навечно на цепочке на шее. — Я… не думал об этом. Хуа Чэн улыбается, и его угрюмое настроение проходит. Желание Се Ляня — чудесная вещь. И ему позволено быть свидетелем, поклоняться, быть частью этого… ах, Хуа Чэн и правда удачлив сверх меры. И быть причиной этого… Хуа Чэн наконец выпускает ненужное дыхание, которое задержал.

***

Сердце Хуа Чэна — беспорядок. Оно разорвано, части добровольно отданы и взяты взаймы. Мягкость остается побегом в ребрах, бесполезным и неуживчивым. Но Се Лянь собирает обрывки, держит оставшееся в ладонях так, словно защищает несравнимую ни с чем драгоценность — и добавляет к этому части собственного беспорядка. Это единственное сокровище, которое заботит Хуа Чэна, и ему нет цены.

***

Мозолистые руки Се Ляня обводят подтянутые мышцы живота Хуа Чэна, cкользят вверх по груди, плечам и шее. Хуа Чэн обнажен перед ним и под ним; чистый холст, с которым Се Лянь может делать все, что пожелает. Это его настоящий облик, испорченный и несовершенный. Слишком выдающийся нос, покрытая шрамами пустая глазница и маленькая веснушка в основании шеи — все выставлено напоказ. Это вещи, которые он исправляет и смягчает в других своих обликах. Вещи, о которых Се Лянь всегда так заботится — целует, гладит и любит. Бедра Се Ляня по обе стороны талии Хуа Чэна и они слегка сжимаются, пока он гладит большим пальцем вдоль чужой челюсти. — Гэгэ нравится то, что он видит? — спрашивает Хуа Чэн почти безмятежно. Но застенчивую интонацию в голосе не удается спрятать до конца, не перед его возлюбленным. Не в то время, как Се Лянь с его сочувствием разглядывает свободное от повязки лицо так, как будто наслаждается самой вкусной конфетой в мире, медленно разворачивая обертку, давая вкусу время раствориться на языке. — Ммм. Определенно, — улыбается Се Лянь и ныряет, ловя губы в неторопливом поцелуе. — Мне нравится все в моем Сань Лане. Глаз Хуа Чэна ярок от радости, когда он всматривается в своего бога, мужа, друга. Удивительный мужчина, который принимает его преданность и любит ее; который позволяет ему молиться на коленях и поклоняться способами, которыми не мог бы никто другой. — И мне нравится все в тебе. — Руки Хуа Чэна тянутся к их законному месту, одна покоится на спине Се Ляня, другая обводит заманчивый изгиб рта. Щеки Се Ляня очаровательно розовеют, и Хуа Чэн греется в удовлетворении, что этот вид предназначен только для него. Только в моменты, подобные этим, когда он переплетен со своей любовью, Хуа Чэн не презирает собственное тело. Его губы могут вызвать этот румянец, его руки способны держать, помогать и приносить удовольствие, его лицо призвано быть увиденным и обласканным. Он красивый в руках Се Ляня.

***

Счастье — странный мешочек из лоскутков разной ткани, который Хуа Чэн привык держать плотно закрытым и прятать под одеждой. Только Се Лянь может разорвать этот мешочек по швам и выпустить наружу всю заточенную радость в ее сиянии. Хуа Чэн наслаждается уничтожением.

***

— Не двигайся, — отчитывает Хуа Чэн низким и тихим голосом. Его руки распростерты на твердом животе Се Ляня, длинные пальцы надавливают на горячую кожу. Язык проходится по влажным губам, которые он сделал опухшими искусственно — зная, что его муж наслаждается видом. Он отрывает взгляд от божественного пространства между бедер Се Ляня. — Нгх, Сань Лан… — Твой муж набожен. Пожалуйста, потерпи его капризы еще немного, — говорит Хуа Чэн. Его рот возвращается к телу Се Ляня, обращаясь с ним с благоговением. — Ах, — Се Лянь делает дрожащий вдох и зажимает нижнюю губу зубами. Хуа Чэн может ощущать, как живот под его непоколебимыми руками слегка дрожит в энергичных усилиях сдержаться и не трястись. Восхитительно, думает он, как долго Се Лянь в силах себя контролировать. Хуа Чэн сомневается, что мог бы столько же, если бы их места поменялись. В действительности, он знает обратное. И гордится. Быть разобранным на части, беспомощным и уязвимым благодаря своему мужу — не меньше, чем свято.

***

Когда не существовало места, которое приняло бы Хуа Чэна тем, кем он был — неправильным отклонением в незаслуженном великолепии — он высек собственное. Это то, что он всегда делал. Но никаких навыков не хватило бы, чтобы вылепить дом там, где его нет. Временную резиденцию, конечно. Не дом. Что ж, в этом случае — какая удача. У него получилось найти один.

***

— Гэгэ, со мной все в порядке. — Хуа Чэн едва успевает прийти в себя, когда его охватывает приступ кашля. Его плечи дрожат, когда он сворачивается калачиком, пытаясь скрыть худшие из симптомов. — Сань Лан, болеть нормально. — Се Лянь массирует спину маленькими кругами. Успокаивающее, повторяющееся движение, за которое Хуа Чэн цепляется. — Мы пойдем на прогулку, когда тебе станет лучше. Хуа Чэн стонет. Как смеет мир позволять ему болеть, когда он мертв так давно. Разве болезнь не должна быть неспособной пустить корни? Что он за ужасно слабый Король Призраков? Прохладная рука ложится на бьющийся лоб, и Хуа Чэн моргает от ощущения. Он не привык быть теплее, чем муж. Это… странно. Ему это нравится. Се Лянь сочувственно цокает языком. — Ты горишь. Лежи, я принесу холодный компресс. Се Лянь пытается встать, но Хуа Чэн хватает его за руку, прижимая ее к разгоряченной коже. — Сань Лан… — Не уходи. — Я скоро вернусь, — увещевает Се Лянь. — Нет. Если ты перестанешь прикасаться ко мне, я… — У этой мысли нет конца, он знает только, что Се Ляню нужно остаться. Хуа Чэн опускает руку Се Ляня вниз и прижимается губами к гладким костяшкам пальцев. — Не уходи. Пожалуйста. — Хорошо. — Се Лянь садится на край их кровати. — Тебя не беспокоит лихорадка? — Не то чтобы я мог умереть от нее. — Я знаю, но… — Се Лянь хмурится, и Хуа Чэн почти протягивает руку, чтобы разгладить морщинку между красивыми бровями. — Ненавижу видеть, как тебе больно. Спокойное до этого сердце Хуа Чэна резко падает вниз живота. О том, чтобы причинять боль Се Ляню, — даже ненамеренно, — не может быть и речи. — Я был неправ, гэгэ может делать со мной все, что захочет. — Сань Лан… — Но ему придется взять меня с собой. — Хуа Чэн приподнимается и протягивает руки. — Хочешь, чтобы я тебя понес? — Се Лянь издает тихий смешок. — Ах, такой избалованный молодой господин. — Эн. — Тогда иди сюда. Хуа Чэна легко поднять, его более высокая фигура вьется вокруг крепкого телосложения Се Ляня и он не жалеет времени на то, чтобы уткнуться лицом в изгиб чужой шеи. Знакомая позиция. Он не оказывался в ней с тех пор, как был куда меньше, но бурлящие в пустой груди чувства остались теми же. — Дай мне знать, если захочешь, чтобы я тебя отпустил. — Се Лянь нежно похлопывает его по спине. Ответ, который бормочет Хуа Чэн, теряется в мягкой коже шеи. — Что это было? — Никогда, — повторяет Хуа Чэн. — Гэгэ должен держать меня вечно. — Хорошо, — говорит Се Лянь с улыбкой в ​​голосе, поправляет хватку и начинает осторожный путь. И Хуа Чэн знает, что он будет.

***

Время от времени Хуа Чэн гадает, перестанет ли ему везти. Удача, которую он носит как вторую кожу, благословения, которые его муж оставляет на неживом теле — будет ли все это однажды рассеяно по ветру. Хуа Чэн сцепляет пальцы в замок за спиной Се Ляня и прижимается поцелуем ко лбу, запрокинутому в ожидании. Пока он рядом со своей любовью, ничего страшного, если это произойдет.