Слова излишни - одни намеки

      «И всё-таки я утром подошел к маменьке и спросил насчет этой Натальи Васильевны, она лишь вопросительно на меня посмотрела».       Собрание прошло не сказать гладко. Возможно, оно и начиналось по плану Петра Степановича, но он явно не ожидал того, что Николай Всеволодович решил не то что не отвечать на вопросы, а просто удалиться вслед за Шатовым. Такой подставы Верховенский не планировал, хотя он человек достаточно расчетливый и старался найти все пути развития дела. Пока «наши» галдели, лидер выбежал из кабинета; тот первоначально хотел унять весь этот гул в комнате, однако решил — медлить ни в коем случае нельзя.       Всё произошло достаточно быстро и туманно, по крайней мере для самого Петра Степановича. Разговор со Ставрогиным не увенчался успехом, тот аж его об земь бросил, так как нигилист слишком уж сильно навязывался, не замечая чужих границ. Казалось бы, вот! Всё, ничего не получится с Николаем Всеволодовичем — не заинтересован он в деле, а тем более в его чувствах, но Верховенский решил не сдаваться и гнуть свою палку до конца. Он мигом встал, подбежал к нему, невзирая на боль, и старался взять его за руку, чтобы тот выслушал очередную песнь о революции, но собеседник лишь ускорил шаг, не хотя выслушивать этот нескончаемый бред.       Обидно, действительно обидно, когда объект воздыхания не разделяет твои идеи и цели, а наоборот, будто бы и презирает. Верховенский уже не знал, чем можно впечатлить, чтобы тот заметил его, выделил среди остальных. Он продолжал делать всё по его инструкциям, изредка отходя от них, ибо не хотел показывать свое полное послушание, а тем более свою влюбленность. Петр Степанович знал: Ставрогина любят все, поэтому конкурентов много, но верил — только он испытывает это искренно. Настолько искренно, что аж страшно… «Может перестать ходить вокруг да около и сказать прямо?» — подобные мысли часто посещали его, так как Николай Всеволодович всё никак не мог понять намеков, да и часто бывали моменты, когда тот считал это за угрозы, чем за признания. Однако Верховенский же должен был хоть когда-то сказать эти заветные три слова?       — Ставрогин, вы красавец! — уже не выдерживая, он вскрикивал почти в упоении. — Знаете ли вы, что вы красавец? Вы, должно быть, страдаете, и страдаете искренне, от того простодушия, — он говорил это очень скоро, совсем уж забывая, что нужно делать вдохи. — Я люблю красоту. Я нигилист, но люблю красоту. Разве нигилисты красоту не любят? Они только идолов не любят, ну а я люблю идола! Вы мой идол! — Николай Всеволодович продолжал идти, но его поражала изменчивость Петра Степановича. Это был не тот человек, не тот голос. Он умолял, упрашивал. — Мне, мне именно такого надо, как вы. Я никого, кроме вас, не знаю. Вы предводитель, вы солнце, а я ваш червяк…       Он резко схватил его руку и быстро преподнес к устам. Холод прошелся по спине Ставрогина, и тот дернул руку в испуге. Они остановились.       — Помешанный! — вырвалось у него, но Верховенского это не смутило — наконец-то обратили внимание, поэтому, не теряя времени, он продолжал раскидываться своими хвалебностями.       — Может, и брежу, может, и брежу! — подхватывал он скороговоркой. — Мне вы, вы надобны, без вас я нуль. Без вас я муха, идея в стклянке, Колумб без Америки!       Николай Всеволодович смотрел в его безумные глаза и не мог поверить, как идея может попросту съесть, поглотить человека целиком, не оставив ему здравой мысли. Он всё списал на коньяк, который тот пил на собрании, но неужели язык настолько развязывается у подобных людей? Фразы, произнесенные в восхищении, показывая свою преданность и любовь, он принял за лесть, не ожидая от Петра Степановича правдивых слов.       — Так это вы серьезно на меня рассчитываете? — усмехнулся злобно Ставрогин.       Верховенский, похоже, поняв, что Николай Всеволодович не понимает его, решил всё-таки подыграть догадке собеседника и вновь стал рассказывать о будущих планах. Он настолько влился в эту роль, что сам поверил — об этом и шла речь! Признание ушло на второй, а то и третий план. Почему не скажет прямо? Неужели это так сложно? «Легче задавать такие вопросы, чем сделать это» — возразил бы влюбленный. Может он и строит свой непобедимый, самовлюбленный и уверенный образ, но тот мальчик, что нервно клал земные поклоны и боязно крестил подушку, иногда всплывал в его разуме, как бы он не хотел выкинуть его из головы. Что? Неужто лидер революционного кружка, который желает разрушить этот мир и на обломках построить новый, чего-то боится и нерешителен? Да это просто чушь! Такого мнения и он сам, поэтому никогда не покажет своих слабостей.       — Слушайте, — потеряв рассудок, но не надежду на внимание, проговорил Петр Степанович, наклонившись к уху Ставрогина, — я вам без денег; я кончу завтра с Марьей Тимофеевной… без денег, и завтра же приведу к вам Лизу. Хотите Лизу, завтра же? — печально заключил он.       «Что он, вправду помешался?» — улыбнулся Николай Всеволодович. Двери крыльца отворились.       — Ставрогин! — крикнул ему вслед Верховенский. — Даю вам день… ну два… ну три; больше трех не могу, а там — ваш ответ!       Николай Всеволодович остановился, но не развернулся.       — Верховенский, мне нужно с вами по-быстрому кое-что обсудить и передать, — и после направился в Скворешники, заранее зная, что тот пойдет за ним.       Так и произошло, тем более Петр Степанович бы не упустил возможность подольше остаться со своим идолом. Зайдя в кабинет, Николай Всеволодович сразу же закрыл дверь и направился к своему месту, где он любил засиживаться допоздна, указав на кресло напротив, чтобы Верховенский присел. В подобном, немного взволнованном, состоянии его сложно было застать, но виду не подал — сразу стал говорить о деле.       — Вы мне Лизу предлагаете, я правильно понимаю? — произнес одними губами Ставрогин, подпирая голову кулаком, не смотря на Петра Степановича.       — Да, всё так! Так вы согласны? — не унимался он, немного привстав с места, пододвигаясь к Николаю Всеволодовичу. — Поверьте, я вас не подведу, будьте уверены в этом! Всё будет, я же говорил, что к вашим услугам. Всё сделаю! Даже беспокоить вас не буду до этого дня.       — Тогда жду, — после этих слов Верховенский встал и хотел уже было уйти из кабинета, как его вновь окликнули. — И вы цветы свои забыли. Заберите их, явно ж не хотите расстроить даму.       — Но, Николай Всеволодович, — Верховенский взял в руки свой подарок С.Н.В. и, даже не всматриваясь, выдал, — это не мои, — он еще немного помолчал. — Да, точно не мои! Я, вроде бы как, брал пурпурные, а эти более розовые.       — Да, я решил собрать для вас другие, — признался Ставрогин. — Ваши подпортились за день, да и вы не собирались возвращаться, поэтому я решил отдать эти. Надеюсь, вы не против.       — Нет, что вы! Я вам премного благодарен. Ух, я слишком рассеян в последнее время, а это ужасно, особенно для общего дела, — он опустил голову. Ставрогину даже показалось, что у того появился еле заметный румянец, но списал на свет и сирень, так как Петр Степанович тесно держал ее у лица, от чего некоторые слова даже были заглушены. — Но это всё пустяк, всё решится благодаря вам!       — Идите к черту! Тем более вы сами сказали, что тревожить меня не будете.       — Да-да, хорошо! Лизавету Николаевну к вам привезу непременно, — повторил обещание Верховенский, продолжая держать букет крепко и достаточно нежно.       Как-то непривычно видеть человека, который гордо и дерзко смотрит всему миру, но проявляет какие-то добрые чувства; несмотря на то, что те самые чувства были не к самой светлой персоне — Николаю Всеволодовичу Ставрогину. Петр Степанович ушел, уже улыбаясь не своей фальшивой гримасой; возможно, он впервые стал счастливым по-настоящему. Он быстро спустился по лестнице и старался как можно скорее выйти из имения, прижимая сильнее к груди цветы, сорванные его идолом.