Слова излишни - одни намеки

      «Петр Степанович привел мне всё-таки Лизу, как и обещал. Все слова, сказанные им в тот день, действительно подтвердились. Этот человек не оставит свою цель».       Прошел срок. Лизу привезли к Ставрогину. Бал сорван. Лебядкины зарезаны. И хоть не всё пошло по плану Верховенского (как говорил: «случайное стечение обстоятельств»), он постарался применить это с пользой. Однако в душе таилась обида на Николая Всеволодовича, который предпочел Тушину вместо него, несмотря на уйму намеков. Но почему тогда предлагал ее? Тут дело уже сыграла безнадега, чтоб как-то заинтересовать идола своими идеями. Он, безусловно, хотел бы взаимных чувств хоть на самую малость, а не очередное пренебрежительное слово. Да, Петр Степанович сам иной раз разбрасывался подобными колкими фразами, но делал же это исключительно для маскировки, а тут совсем другое! Неприятно. У Верховенского иногда проносилась мысль, что Николай Всеволодович всё-таки знает о его влюбленности, но тот старается либо агрессивно игнорировать, либо сам испытывает нечто подобное, но не хотел бы показывать ни людям вокруг, ни самому Петру Степановичу. Последний вариант грел душу, но вера в него уходила на дальний план после очередной брани. Неужто шанса нет?       «Есть! — воскликнул энтузиаст; он горы свернет, но цели добьется. — Нужно, нужно сказать! Либо сейчас, либо никогда — буду вновь это откладывать и так ничего не добьюсь. Я должен, я обязан! К черту эту Лизу, к черту всех! Я заявлю всему миру об этом; пусть хоть пальцами тычут и мерзким словом молвят, но я сделаю, сделаю!» — с этой речью он пошел искать Ставрогина в Скворешниках.       Верховенский шел по огромному имению. Придя в прихожую, он увидел Алексей Егорыча и сразу же сказал удалиться и не мешать дальнейшему разговору с хозяином; тот так и сделал. Видя себя единственным человеком в комнате, он стал открывать все двери, что стояли на его пути, стараясь делать это осторожно, чтобы его не сразу заметили. Нашел. Он хотел бы подождать, когда Николай Всеволодович освободиться, но…       — Это ты, Алексей Егорыч? — спросил Ставрогин, слыша скрип.       «Черт!» — такой подставы Петр Степанович не ожидал, однако быстро надел привычную маску и вновь выглянул из-за двери.       — Нет, это всего только я. Здравствуйте, Лизавета Николаевна; во всяком случае с добрым утром, — он пытался вести непринужденный диалог, стараясь перейти сразу к делу и увести Ставрогина. — Я совершенно на одно мгновение, Николай Всеволодович, спешил на пару слов… всего только парочку!       Они вышли. Перед этим Ставрогин что-то сказал быстро Лизе, но Верховенский не услышал, совсем уж забывая свою любопытную натуру, не до этого было. Николай Всеволодович притворил дверь в залу и остановился в ожидании. Петр Степанович быстро и пытливо оглядел его.       — Сгорели? Зарезаны?       Естественно, о чем еще мог быть дальнейший диалог? Он немного растерялся, но после стал трещать о теме, на которую рассчитывал Ставрогин. Как же всё-таки сложно с этим! Постоянно приходится откладывать свои суждения, чтобы угодить ему. Эти «парочку слов» продолжались долгое время, по крайней мере так казалось Ставрогину, так как сам отвечал коротко, но слушал внимательно.       Была приятная новость для Петра Степановича — Николай Всеволодович не заинтересован Лизой, не любит ее. Радость теплилась в груди, но показать ее раньше времени нельзя! Однако ж очень хотелось наконец сорвать оковы и развязать язык, сказав слова, над которыми долго думал. Сама Лизонька же пришла в неподходящий момент, когда дело коснулось ее жениха.       — Что вы сказали сейчас про Маврикия Николаевича? Он убит?       — Убита только моя жена, ее брат Лебядкин и их служанка, — твердо заявил Ставрогин.       Лиза вздрогнула, Петр Степанович решил всё разъяснить в своей привычной манере. Сказал о Федьке Каторжном, о пожаре и грабеже, о том, что Николай Всеволодович несчастный человек и ни в чем не виноват. На попытки Ставрогина сознаться, Верховенский старался перебить, говоря о его сотрясении и «сам убит и бредит». Однако последнее слово было за мужем погибшей: сказал, что знал об убийстве заранее, но ничего не сделал, а после удалился в залу.       Лиза, услышав данную весть, закрыла лицо руками и ушла с имения, оставив Петра Степановича одного. Радость пропала, оставив лишь воспоминания. Нет, он был своего рода счастлив, но подстава от Николая Всеволодовича сбила его с ног. Может он и хотел оправдаться перед Лизаветой Николаевной, поэтому и двинулся сначала к ней, но передумал, решив пойти к Ставрогину.       Тот стоял достаточно рассеянно и как-то потерянно улыбался, схватив клок своих волос. Он не заметил зашедшего Петра Степановича.       — Так вы так-то? Так вы ничего не боитесь? — крикнул Верховенский в полном бешенстве, был зол не на шутку.       Может он и любил его, но провал плана его расстраивал не меньше. Петр Степанович сильно дернул его за рукав. Николай Всеволодович отреагировал на это и посмотрел на него.       — А, это вы трещите? — ухмыляясь, проговорил он. Очередной приступ смеха накрыл его.       От безнадежности Верховенский выхватил револьвер; тот серьезно на него посмотрел.       — А что ж, убейте, — тихо и примирительно проговорил он.       — Фу, черт, какую ложь натащит на себя человек! — Петр Степанович дрожал, руки еле держали оружие, слова сложно было разобрать, но Ставрогин слушал внимательно. — Подлинно она плюнуть на вас должна была! Вы старая, дырявая дровяная барка на слом!.. — он проговаривал каждую фразу. Верил ли он себе в тот момент? Возможно, а может он просто хотел позлить Ставрогина, чтобы тот наконец-то пришел в сознание. Таких людей сложно читать — они не предсказуемы. — Ну хоть бы из злобы теперь вам очнуться! Не всё ли вам равно, коли сами себе пулю в лоб просите?       Ставрогин странно ухмыльнулся и стал говорить на совсем уж отдаленные темы:       — Как ваша Наталья Васильевна?       Верховенский проигнорировал вопрос, продолжая держать револьвер. Его руки всё еще тряслись; сердце, казалось, вырвется из груди. Естественно, он не планировал убивать его, да и не сделал бы никогда. Странная всё-таки у него любовь — любит, но угрожает объекту обожания. Неужели настолько стоило вливаться в роль, чтобы никто не заметил его влюбленные порывы?       — Шут, — смог лишь выдать Ставрогин, отведя глаза.       — Я может и шут, но не хочу, чтобы вы, главная половина моя, были шутом! Понимаете вы меня?       Через какое-то время он отпустил револьвер, спрятав его в карман. Николай Всеволодович всё так же молчал — возможно, дожидаясь хоть чего-то по этому поводу — а после перевел взгляд на Петра Степановича. Их глаза встретились. Но Верховенский быстро отвел голову в сторону, чтобы хотя бы не видеть реакции на рдеющего себя от стыда. Закрывать лицо руками он не желал, слишком уж по-детски это выглядело бы, а с другой стороны — не он ли ел сирень? Николай Всеволодович решил не выгонять его, как делал это в предыдущие разы, захотев видеть его таким… настоящим(?)       — Я люблю вас, — тихо вымолвил он, но даже так Ставрогин услышал и таким же голосом проговорил.       — Это уже признание? — его смех без шумен и приятен, так как в нем не читалась злость. Нигилист еще больше покраснел. Не думал, что признаваться напрямую будет настолько сложно, да и после угроз это выглядело еще более нелепым и странным.       — Идите вы!.. — он слабо ударил его по груди, тот уж не сдержал полноценного смеха. И всё же Петра Степановича радовало быть раскрытым — одной проблемы меньше.       — С радостью, но сначала ответьте.       — Да, но, черт, хватит так реагировать на мои слова! — Ставрогин перестал смеяться и успокоился.       Он продолжал смотреть на него, стараясь поймать взгляд. Однако тот уворачивался, зажмурив глаза. Николаю Всеволодовичу ничего не оставалось сделать, кроме как взять его за подбородок и направить лицо к себе, дожидаясь распахнутых век. Так и произошло, но не сразу, так как открывал глаза медленно, будто бы боясь внезапного удара или словца. Ставрогин встретил его доброй улыбкой.       — Считайте, что это взаимно, — проговорил Николай Всеволодович и поцеловал его в лоб. А после перешел к губам, чувствуя их мягкость и сладость.       Похоже, Верховенского решили вогнать в краску окончательно.