Defile of innocence

      Белый свет светодиодных ламп. Белый металл стен. На кровати, лицом к стене, свернулась в клубочек одинокая фигура.       Прошло уже шесть дней, как отец запер меня в камере «размышлять о своём поведении». Он больше не появлялся, видать здорово разозлился. Здесь скучно, нечем заняться, даже кормят всего раз за день. Только и остаётся, что размышлять.       За эти дни я избил все стены и сломал о дверь стул, сорвал голос и обломал ногти. А через несколько дней, когда устал от бесполезных попыток вырваться из заточения, одинокий и забытый, придумал несколько планов побега, скорректированных после неудачного первого, жизнеспособных и не очень. Но так и не придумал, как вынуть трекер, не повредив маску. Это оказалось сложнее, чем казалось, а умирать из-за бреши, ворующей воздушный состав, необходимый для проклятого человеческого тела, я не собирался. Только не так. Пусть лучше запытают до смерти, пусть отец придушит за новую попытку бегства, пусть палулукан растерзает… но не из-за какого-то чипа.       Чёртов трекер, если бы не он, сидел бы уже дома, у очага, среди своих. Мистер Салли восхищался бы моей стойкостью, и даже Нейтири была бы впечатлена, может, даже стала бы хоть немного уважать. Ло'ак и малышка Тук расспрашивали бы, как я справлялся всё это время, а Кири бы обняла так, как умеет только она. Я бы рассказал им, каким был храбрым, насколько неуклюжи местные аватары, как жестоки небесные люди и как я по ним соскучился…       Как вы все там? Скучаете ли по мне так же, как я по вам? Чем занимаетесь? Как дела в лагере? Почему за мной никто не пришёл?.. Нет, об этом думать нельзя. Они всё делают правильно. Если попытаются спасти, то кто-то может пострадать. Или даже погибнуть. Но всё же… Ло'ак попытался бы. И Кири тоже…       О, Кири, как же я по тебе скучаю! Ты всегда была рядом, в трудную минуту подбадривала и обнимала, шептала успокаивающие слова… мне этого так не хватает. Кири, как мне тебя не хватает!       Нет, не думать об этом.       Время в камере тянется медленно.       Внезапно с характерным звуком вакуумного насоса открывается дверь и слышится смех. Я удивленно оборачиваюсь. Как необычно. Сюда уже давно никто не заходил, даже еду подавали через специальное окошко, без прямого контакта. Неужели отец вернулся? И для чего же? Опять выпороть? Спасибо, и одного раза было достаточно.       Но его среди них не было. Это вообще были люди, те самые, которые участвовали в поимке, и пострадавший рекомбинат, имя которого я так и не запомнил. Ударил запах перегара, от которого морщится нос.       Этот запах я встречал только здесь, на базе людей. «Это пиво. Помогает расслабиться» – вспомнились слова полковника, когда я спросил, чему все так радуются, ведь был обыкновенный вечер, и от чего так воняет в казарме. Помнится, Здинарск тогда уломала попробовать, да и самому было интересно, что они с таким удовольствием там лакают. Так вот, гадость редкостная, – словно перебродивший сок, простоявший с месяц на солнцепеке, да ещё и разбавленный протухшей стоячей водой. И зачем поднимать такой кипишь из-за этой дряни, я так и не понял.       – Эй, мелкий! – пьяный крик прям с порога. За ним следует нантан'овский хохот, подхваченный другими нантан'ами.       Отползаю к стене. Что-то мне это не нравится. Всю дорогу до базы они матерились на чём свет стоит, да и потрепали знатно. Я, конечно, в долгу не остался, одному даже нос сломал, он у него теперь белеет пластырем. Но зачем они пришли сейчас?       «На работе не пьют, вот ребята и ждут выходных» – пояснял отец, объясняя беспорядок в казарме, устроенный в честь долгожданного вечера. А от этих разит так, что все йерики за милю вокруг разбегутся. Значит, их прислал не он. Но что им тогда нужно? Другого места набухаться не нашли, что ли? Или пришли поиздеваться? А вот это вполне возможно. Чёрт. Если это так, то мне хана, бежать-то здесь некуда, а их толпа. Можно, конечно, попробовать прорваться, пока дверь не закрылась, но… их много, сразу поймают. Чёрт.       – Чё напрягся? – смеётся солдат, получивший по носу. – Не дрейфь, мы поболтать пришли.       И снова пьяный смех.       Шутя и толкаясь, люди по-хозяйски вваливаются в комнату, некоторые сразу принимаются расставлять принесённые разнокалиберные бутылки и прочую тару, другие же направляются ко мне. За их спинами закрывается дверь, отрезая путь к отступлению и хороня все мысли о побеге, обозначая своим шипением лишь одно – я в ловушке. Чёрт.       За несколько месяцев на базе RDA я успел насмотреться на расслабляющихся с помощью алкоголя военных. Их главный критерий – непредсказуемость. Самые спокойные превращались в неуравновешенных психов, лезущим с кулаками ко всем, кто не так посмотрит. Неугомонные весельчаки – исходились в слёзы. Самые тупые начинали философствовать и оказывались мудрыми людьми. Кто-то смеялся, кто-то плакал. Кто-то дрался, а кто-то закрывался в себе. Некоторые недвусмысленно распускали руки. Задумчивый Манск притянул к себе за плечи и с таинственным видом давал советы на все случаи жизни. А Лайл, от которого я никогда не ожидал подставы, очень больно ущипнул за зад и рассмеялся.       Так что хорошего от этих ублюдков ждать явно не придётся.       – Ну что, Маугли, сильно от полковника досталось? – плюхается "сломанный нос" на кровать рядом со мной. Слишком близко, почти вплотную, так, что слышен запах его пота. Остальные подошедшие замирают рядом, занимая наблюдательную позицию.       Мышцы на моих руках напрягаются сильнее, ещё чучуть и треснет кожа, а был бы мех, как у земных животных, видео и фото которых показывали наши люди, когда я был маленьким, он бы встал дыбом. Не стыдно признаться, – мне страшно. Но они не должны заметить моего страха, поэтому на них я не смотрю, опустив голову так, чтобы дреды закрывали лицо. Кири всегда говорила, что все мои мысли можно понять, если посмотреть в глаза. Но им всё и так видно, – дыхание стало чаще.       – Да расслабься ты! Ишь какой напряжённый! – панибратски трепет меня по спине военный.       – Не трогай меня, – я раздраженно дёргаю плечом, сбрасывая шершавую руку.       Сверху слышатся смешки и фырканье.       – Ну что ты так грубо? – наигранно удивиляется солдат. – Что, дикари не научили, как общаться со старшими, м? Ты мне, между прочим, нос сломал, – грубая ладонь возвращается обратно, проводя по плечу, пытаясь нежно гладить.       – Я сказал, не тро… – начал было я, вновь дёргая плечом, но его рука резко вцепляется мне в волосы на затылке, дёргая лицом к лицу своего обладателя, – А! – вырывая вскрик от неожиданности.       Наблюдающие за представлением одобрительно лыбятся.       – А я тебя простил. А ты вот так, – продолжает мужчина со спокойным холодном серых глаз, всматриваясь в моё напряженное лицо. Теперь он видит мой страх. И мою ярость.       Я шиплю от боли, одной рукой пытаясь спасти попавшие в капкан пряди, а другой – оттолкнуть мужчину. Но железная хватка не поддаётся.       – Когда с тобой разговаривают, – по-наставнически продолжает он, – надо смотреть на собеседника. Понял?       Но я не ответвечаю, лишь шиплю в ответ, пытаясь напугать, хоть и знаю, что на людей это не действует. За что пехотинец тянет дреды ещё сильнее.       – Ааа! – болезненного полустона-полушипения сдержать не удаётся.       – Так его! – комментируют ситуацию от стола.       Лицо военного искажается в жестокой улыбке человека, любящего насилие, глаза лихорадочно блестят. Ещё пару секунд он любуется моими мучениями, всё всматривается, пытаясь что-то найти, – или запомнить, – и лишь когда у меня на глазах проступают слёзы, ведь хватку этот садист так и не ослабил, а чувствовать, как тебе вырывают волосы, сложно назвать приятным времяпровождением, его взгляд снова становится спокойным и холодным, оскал демона разглаживается.       Удовлетворённо кивнув, он отталкивает меня обратно с такой силой, что даже в сидячем положении я умудряюсь упасть, чуть не поздоровавшись лицом с железными прутьями спинки кровати. Наблюдающие за этой сценой солдаты ржут.       Вот им смешно, а мне больно.       Потирая саднящюю голову и бросая на них ненавидящие взгляды, я сажусь обратно, поближе к стене. Под облегчённо вздохнувший скрип кровати сероглазый встаёт, расслабленной походкой подходит к столу, берёт банку.       – Выпьешь? – оборачиваясь, спрашивает он. Так буднично, как будто и не он только что пытался вырвать мне волосы.       – Обойдусь.       – Да ладно, не выпендривайся. Выпей. Посидим, поболтаем. Как взрослые люди. М?       – Мне не о чем с вами говорить.       – Ты так думаешь? А вот нам кажется по другому, не так ли? – он начинает озираться в поисках поддержки других солдат. И получает её, – пехотинцы подняли одобрительный гул. Значит я был прав, – они пришли издеваться.       Когда шум стих, мужчина продолжил:       – Вот, ребята согласны. Так что нам есть о чём поговорить.       Лениво опершись на стол, он открывает банку, делает пару глотков и продолжает:       – Видишь ли, ты доставил нам кучу проблем своим побегом. Генерал была в ярости. Да и полковник не лучше. Носятся с тобой, как не знаю с чем. Всё бегают да орут. А всё недовольство на нас. «Неужели так сложно найти какого-то дикаря? У него в маске трекер! Вы и так знаете, где он!» – повысив голос, военный начал передразнивать Ардмор. Хотя я не припоминаю, чтобы она так пищала. Голос у генерала был спокойный и властный, даже когда она злилась. – Вот сама б полазила по этим джунглям ради какого-то дикаря, от которого даже толку нет.       Закончив ругать начальство, он делает большой глоток, небось всю банку выпил, и снова смотрит на меня.       – А ты хоть представляешь, чего стоило тебя найти? Сколько ребят пострадало, пока мы как проклятые по этим кустам носились? Нет, не представляешь.       Мужчина берёт ещё одну бутылку и направляется к кровати.       – Но Куоритч решил, что его любимого сыночка непременно надо найти. Ведь как так? Мальчик там совсем один, к своим не пойдёт, слишком умный. Задохнется, когда аккум разрядится, или звери дикие растерзают. Всё ноет: Майлз то, Майлз это… Тьфу ты.       Каждая его фраза так и сочилась ядом и презрением. Оказывается, что отца люди тоже недолюбливают. Интересно.       Но удивлён я был не этим фактом, а тем, что он сказал. Куоритч действительно за меня боялся? Серьёзно? А выпорол так, что я потом дня четыре сидеть не мог. Да и запер. И совсем не приходил, будто ему и дела до меня нет. Не то чтоб было приятно видеть его рожу… Но раз так волновался, мог бы заглянуть. И не бить. Или хотя бы не так сильно.       Затормозив перед кроватью, солдат протягивает мне отраву в жести и твёрдым голосом говорит: «пей».       – Нет, – не менее твёрдо отвечаю я.       Тогда он хватает мне руку и насильно вручает банку. Наивный, неужели действительно думает, что достаточно немного поугрожать и я тут лужицей растекусь пред его авторитетом? Ага, щас, разбежался. Не дождешься, ублюдок.       Не долго думая, я отбрасываю бутылку в сторону, не сводя с него вызывающего взгляда. У нас поединок, упёрство так и сочится. Ну, кто кого?       Из угла, куда полетела банка, донеслись проклятья. Упс.       – Я ж по хорошему хотел. Ну ладно. Сам напросился.       Он резко тянется вперёд, но теперь я готов. Уж не знаю, на что я там напросился, но ничем хорошим это точно не кончится, и надо делать ноги. Рывок вперёд и вниз, под руки, но этот гад оказывается шустрым, плечо перехватывает стальная хватка. Это мы уже проходили, ничему его жизнь не учит, вторая-то рука у меня свободна. Так что с разворота заезжаю в заклеенный нос. Под пальцами слышится хруст, хватка ослабевает так, что удаётся вырвать руку.       Но недолгим было счастье: эта секундная заминка даёт время среагировать другим придуркам, и не успел я сделать и пары шагов, как кто-то сзади вцепиляется клешнями в дреды и тянет на себя. Вскрикнув, по инерции падаю назад, прямо в объятья хватавшего. Если хорошо пнуть в колено или ребро, то захват разожмётся сам, так что выполняю задуманное по очереди, пока не появились другие любители тягать за волосы. Но едва я успел отделаться от сжимающих рук, как путь преграждает крепкий торс аватара.       – Куда собрался, малыш? – с кривой улыбкой спрашивает он сверху и заряжает пощёчину. Слышен звон бьющегося стекла от падающих бутылок, – я упал на край стола, сметая собой добрую половину того, что они там понаставили. А с него сразу на пол, обдирая живот об острый металлический угол, – рука просто соскользнула с края, не находя опоры, – прямо на часть разбитого стекла.       Неудачное приземление выбивает воздух из лёгких и на миг тормозит время, растягивая растёкшуюся по телу тупую сильную боль и невозможность вздохнуть до бесконечности и звёздочек в глазах.       Это напомнило, как я в первый раз врезался в дерево, (по крайней мере, ощущения очень похожи) неудачно рассчитав траекторию полёта, когда был маленьким. Ло'ак ещё долго надо мной ржал, за что получал нагоняй от мистера Салли и Кири. Я тогда сломал ребро и руку, отрубился. А когда очнулся, то был уже в деревне. Как же давно это было.       – Что алконавты, совсем расслабились? Вас пацан умудрился отделать! – смеясь, обращается аватар к недовольным военным. – Так, вставай, – это уже мне. И поднимает моё распластанное тело с пола.       Из-за того, что ноги слегка подкашиваются, и я сначала в них запутался и чуть не упал обратно, встать ровно получилось только со второй попытки. Голова немного кружится, но это быстро проходит. Зато накатывает усталость, всё таки от выброса адреналина слабеешь быстро, так ещё и не кормили нормально почти неделю, – тело и так ослаблено. Хочется просто сесть и отдохнуть. А ещё лучше поесть и завалиться спать с Кири в обнимку.       Но я не дома, не в родном лесу, а в плену, на базе RDA. И вместо отдыха – меня держат в захвате. Вместо родных лиц – мерзкие рожи небесных людей. И эти рожи как-то нехорошо лыбятся. Особенно одна, которая начала неспешным шагом приближаться.       – Арр! Lonu! Отпусти меня! – рычу я и начинаю дёргаться и пинать синюю тушу куда попало, оскальзываясь на ватных ногах. Из-за усталости уже не так активно, чтобы из этой идеи хоть что-нибудь вышло. Да и не веря, что отпустят.       – Да тихо ты! – недовольный таким неаккуратным обращением со своим телом, аватар слегка меня встряхивает. Но игнорировать приближающуюся опасность в виде подозрительно довольного сероглазого, со следами недостёртой крови под заклеенным носом, просто нельзя. И спокойно ждать исполнения того, что он задумал, а этот урод явно что-то задумал, и это что-то однозначно обойдётся мне очень дорого, потому что не будет нормальный человек так лыбится после того, как ему снова сломали нос, я не намерен. Так что попытки вырваться продолжаются, и тогда реком тряхнул так, что клацнули зубы. Ау!       – Ну что, допрыгался? – спрашивает подошедший гад, наблюдая за моими потугами, и кривит рот в довольной ухмылке. Любуется, сука.       В ответ, не прекращая вырываться, шиплю на него, вкладывая в этот привычный жест всё, что я о нём и таких, как он, думаю. И тогда он довольно хмыкает и со всей дури наносит удар по лицу. Меня отбрасывает так, что даже державший рекормбинат пошатнулся. А стоял бы сам, – летел бы сейчас в ближайшую стену.       – Э, полегче. Он же ещё ребёнок, – доносится сверху голос.       Я бы возмутился такому определению. По меркам на'ви я уже взрослый, хоть и не проходил ни одного обряда из-за физиологических особенностей. Но сейчас не до того, есть дела поважнее. Например, собрать себя в кучу.       С помощью аватара, не выпускающего из захвата и тянущего вверх, непослушными ногами восстанавливаю прямое положение, – висеть на руках, показывая свою слабость, не хочется.       – Твою ж… – шепчу я после того, как отнявшееся от боли дыхание начало восстанавливаться. Удар у этого ублюдка что надо. Пару таких и можно смело воссоединиться с Эйвой.       – Чёрт, – и несколько раз трясу головой в попытках стабилизировать расплывшееся зрение. Когда искорки в кружащемся мире начали затухать, возвращаю взгляд на его довольную морду. В моих глазах – страх и ненависть. В его – веселье и что-то изучающе-плотоядное.       – Kalweyaveng, – рычу ему в лицо. Мужчина в ответ лишь довольно лыбится. Кажется, он меня понял.       – Ты так думаешь? А по нему и не скажешь, – задумчиво отвечает человек аватару, не разрывая со мной зрительного контакта. И наносит новый удар, на этот раз слева.       И всё повторяется: я опять чуть не падаю, отлетая в сторону, реком держит крепко, восстанавливая тело в горизонтальном положении, сероглазый стоит и лыбится, ждёт, когда я приду в себя.       Не знаю, чего он добивается. Видимо решил, что раз я не собираюсь выполнять его требования по первому приказу, то их надо вбить. И чего он ожидает? Что я буду молить его остановиться? Да пошёл ты! Не дождешься, урод! Шиплю на него, вкладывая всю ярость, что во мне осталась, и пару раз дёргаюсь, вдруг повезёт и всё же отпустят. Не отпускают. Чёрт.       Мужчина медленно заносит руку. И резко наносит новый удар. За ним, не давая мне времени восстановиться и встать, ещё несколько. Ноги скользят по полу, я всё же пытаюсь устоять в промежутках между замахами, но с каждым разом это сделать всё тяжелее, а прийти в себя под нескончаемым градом ударов просто не получается.       Я знал, что бьёт он сильно, знал, что он может легко проломить мне череп, если врежет немного сильнее. Неоднократно он демонстрировал свои способности на потеху наблюдающим, ломая толстые бревна и камни, я видел это. Так что это он ещё нежничает. Я нужен ему живым. Но от этого не легче, уж слишком больно.       Другие солдаты наблюдают за тем, как меня избивают, и ржут, потягивая алкоголь. Краем помутневшего сознания отмечаю, что людей вокруг стало больше. Удары пошли сильнее и со всех сторон, – они избивают по очереди.       Меня швыряет из стороны в сторону и сгибает, боль повсюду, от неё не вздохнуть, а в глазах пляшут искры, – от этого всего начинает сильно тошнить. А им даже в ответ не врежешь, что обиднее.       – Всё, без меня, – доносится сверху голос. Хватка на плечах исчезает, и я падаю на пол. Смотрю, у кого-то совесть проснулась. Вовремя, ничего не скажешь. Хотя было бы там чему просыпаться.       Люди, удивлённые этим поступком, прекращают своё развлечение. Пользуясь их заминкой, быстро, насколько это возможно в нынешнем состоянии, отодвигаюсь и, опираясь о стену, принимаю мало-мальски стоячее положение. В глазах плывёт и кружится раскалывающаяся голова, нещадно болит лицо, разбитое в кровь. Я почти не могу стоять, но раз уж теперь на свободе, без боя не сдамся, они-то точно ещё не закончили. Во рту отчетливый металлический вкус крови. Сплёвываю её. Вместе с ней полетели несколько зубов. Вот ублюдки.       Люди стоят и лыбятся, наблюдая за тем, как я пытаюсь прийти в себя. Видимо, мой покоцаный и жалкий вид доставляет им удовольствие. Но любовались они недолго, – через мгновение, переглянувшись, стали приближаться.       Спокойно ждать, пока они подойдут и продолжат свои измывательства, я не намерен, и иду на опережение. Собрав все силы, что ещё остались во мне, кидаюсь на самого ближнего и бью, откидывая его в сторону. В это время один из солдат пытается меня схватить, за что получает с размаху локтем в нос. «Держи его! Держи!»: кричат люди друг другу, сдавливая и окружая меня, пытающегося размахивать кулаками и локтями, дергающимся из их рук и наносящим им хоть какие-то повреждения. Они не бьют, нет, лишь стараются заломать. И у них это получается, – их больше, а я почти выдохся и больше не могу вырваться, как бы ни старался.       – Ах ты, сучоныш! – рычит человек, прижимая окровавленную руку к носу, и наотмашь бьёт меня по лицу.       Теперь, когда я снова обездвижен и не могу ответить, они продолжили меня избивать: кто-то радостно, с улыбкой на лице, кто-то яростно, с проклятиями в мой адрес. Кулаками и ногами в живот и голову, берцами по коленям.       Они кидали меня на пол и наступали мне на пальцы и запястья. Ждали, пока я попытаюсь встать, и били ногами по лицу, отправляя в полёт до ближайшей стены. Поднимали и, держа в захвате, избивали кулаками. А потом вновь опрокидывали и пинали, куда попадёт, пока я сжимался на полу, пытаясь защититься от их ударов.       Они наступали мне на голову и били её о кафель, когда я отказывался лизать им ботинки. И душили за то, что я пытался дать отпор.       От них хочется сбежать, спрятаться, уйти куда-нибудь. Куда угодно, главное – подальше. Но мне не вырваться и не сбежать, и ничего не остаётся, как просто терпеть и молить Великую Мать о прекращении этой пытки. Ведь если они не остановятся, то от воссоединения с Эйвой меня отделяет уже не много, – просто забьют до смерти, ведь защититься от них никак не получается.       Они вымещали на мне всю накопившуюся злость, оставшуюся после погони по лесу и вновь приобретённую от урона, который я смог нанести им за всё время, что они здесь торчат, до тех пор, пока я больше не мог стоять самостоятельно и защищаться, безжизненно растянувшись на полу, покрытому моей кровью.       – Ну так что, спокойно поговорить ещё не хочешь? – спрашивает сероглазый, поднимая мне голову.       – Иги на хой, углюдак, – еле слышно, с хрипом шепчу ему в лицо, которое уже не вижу из-за темных пятен перед глазами и опухших век.       – А я надеялся, что теперь ты посговорчивее будешь. А тебе всё мало, я смотрю, – отвечает он, отпуская меня. Встаёт и наносит удар под дых.       С последним стоном горло обожгла кислота, – желудок всё же не выдержал такого испытания. По подбородку, смешиваясь с кровью и слюной, она течёт вниз, пачкая пол и дреды.       Как же больно. И как тяжело дышать. Я так больше не могу.       – Всё! Остановитесь! Хватит! Вы его так убьёте! – доносится рассерженный, обеспокоенный голос.       – Да не убьём, – вторит ему холодный и безразличный.       Голоса отдаляются всё дальше.       Прости, Кири, возможно, мы с тобой больше не увидимся.       И меня накрывает тьма.

***

      В это время где-то вдалеке, в прекрасном светящемся мире, Кири смотрела в безбрежную даль ночного океана.       По её щеке скатилась одинокая слезинка.