Defile of innocence

      Первым, что я увидел, когда очнулся, был свет. Яркий белый свет. На него неприятно смотреть, он почти физически режет глаза.       Первым, что я услышал, был смех. Глухой, в отдалении, как через толщу воды.       Надо мной склонилось чьё-то лицо. Оно не чёткое, размывается в контурах, как в тумане.       – Эй, ты там живой? – говорит это лицо. Его обладатель трясёт меня за плечо, но чтобы это понять уходит несколько секунд, – я не ощущаю тела. Его голос такой же, как и тот смех, – глухой и в отдалении, но его обладатель близко.       Что произошло? Ничего не помню. Начинает болеть голова. Глаза расфокусированно обегают пространство. На фоне какие-то люди. Кто это? Вроде я их знаю, но не уверен. Где я вообще?       К горлу подкатывает тошнота, и я сворачиваюсь на бок, свешиваясь с кровати. От резкого движения стала кружиться голова. Меня рвёт кислотой до тех пор, пока желудок не опустел в конец, а дальше идут только спазмы, от которых и сам желудок готов вывернуться вслед за содержимым на пол. Как же хреново.       – Тише, тише, – мужчина хлопает меня по плечу.       Падаю обратно, когда приступ тошноты проходит. Всё болит и тяжело дышать.       Очень медленно возвращается осознание. Я лежу на кровати в комнате, где меня запер отец. Уже не плохо. Люди, что начали подходить и толпиться рядом, выглядят всё более знакомо, но это знание всё ещё ускользает. Кажется, что от них нужно держаться подальше. Они что-то сделали, но я не помню что. Голова болит всё сильнее, будто её обо что-то приложили. Приложили… Точно.       – Эй, ты как? – тем временем спрашивает мужчина.       Какой глупый вопрос. Как я могу ещё быть? Да упади я с икрана на полной скорости, и то целее был бы. Вашими стараниями.       Со стоном на непослушных руках пытаюсь отползти, – тело ещё не слушается, – но я не могу оставаться с ними так близко.       – Куда собрался? Лежи. Тебе сейчас лучше не двигаться, – говорит пехотинец, одной рукой прижимая меня к кровати.       – Lonu, – выдыхая еле внятный рык, я ослабевшими руками пытаюсь скинуть с груди его руку.       – Что?       – Lonu. Rä'ä 'ampi.       – Что ты там мелешь? Если хочешь что-то сказать, – говори по-английски. Я не понимаю это ваше курлыканье, – отвечает он под согласные смешки своих товарищей.       – Аккусти, – всё так же невнятно шепчу я.       – Что? Отпустить? Вот так бы сразу и сказал. А то всё бормочешь что-то, хрен поймёшь. Хотя тебя и так хрен поймёшь.       Он убирает руку, но не сразу, как-то нехотя, и делает глоток из банки.       Очень медленно из-за дикой слабости отползаю к стене и принимаю мало-мальски сидячее положение. Было бы неплохо вообще куда-нибудь свалить, подальше от этих уродов. Но сейчас и так пойдёт.       Итак, что мы имеем: я живой. Уже неплохо. Я очень устал, ужасно хочу пить и нещадно болит избитое тело, начавшее покрываться гематомами. Больно дышать. Челюсть будто смещена, по крайней мере рот закрыть не получается. Выбили, что ли? Это хреново, но терпимо. Людей стало меньше, да и рекомбината не видно, но ушли не все, – значит, эти не наигрались ещё. А это уже плохо. Если они ждали, когда я очнусь, чтобы продолжить избиение, то теперь мне точно крышка, – в таком состоянии я не смогу даже пытаться как-то защититься, оно и до этого не особо получалось. Прощайте, любимый лес и дорогая Кири, буду по вам скучать.       Отставляя банку в сторону, сероглазый тянется ко мне: «да не бойся. У тебя челюсть выбита, дай вправлю», и с видом и мастерством взаправдовского врача одной рукой берёт меня за голову сбоку, а другой – аккуратно за челюсть, засовывая палец в рот, надавливая им поверх зубов и губы. И резко дёргает в сторону.       Иглами проносится сильная боль. Я хватаюсь за лицо и стону от боли. Благо она проходит быстее, чем я ожидал. Чёрт, как же это было больно. Но у всего есть свои плюсы, – я теперь могу хотя бы закрыть рот.       – Ну так что, теперь выпьешь? – спрашивает сероглазый, отодвигаясь. Опять с этой своей кривой ухмылкой на изрядно раскрасневшейся роже. Врезать бы ему хорошенько, но на это нет сил. Даже не надейся, что за вправленную челюсть я к тебе потеплею.       – Да пошёл ты.       – Не огрызайся. Я тебе помог. И вообще, тебе что, мало было?       Тоже мне помог. Лишь исправил то, что сам и сделал. И нет, вполне достаточно.       – Глазки мне тут не закатывай. С отцом так себя вести будешь, – говорит он, наклоняясь куда-то к полу. И выпрямляется с очередной банкой в руке. Сколько ж они этой отравы с собой притащили?       – Давай, пей, – и протягивает мне бутылку, скалясь ещё шире.       – Зачем?       – Что зачем? – удивляется он.       – Всё это. Зачем вы это делаете? Я не виноват, что вас за мной послали, – и тише добавляю: – И что вы настолько тупы, что умудрились покалечиться.       – Я смотрю, кто-то нарывается, – усмехается он. – Всё таки мало было. Ну, мы это сейчас исправим. Иди сюда.       Откидывая банку куда-то в сторону, он тянет ко мне руки и, не обращая внимания на мои слабые попытки отбиться, хватает за волосы и плечо, тянет на себя. В этом ему стали помогать ухмыляющиеся солдаты. Я рычу и из последних сил пытаюсь оттолкнуть их и спасти волосы. Но мои жалкие сопротивления их только веселят сильнее.       Стащив с кровати моё обессиленное, еле сопротивляющееся тело, они снова хватают за плечи, держа в вертикальном положении, а сероглазый ублюдок начал наносить новые удары в живот и по лицу. От каждого удара сгибает, ноги подкашиваются и трясет от напряжения. В конце я уже не могу стоять и безвольно обвисаю в хватке держащих людей. Опять.       Мужчина поднимает мне голову. И снова за волосы. Вот что за привычка такая? Такими темпами все дреды поотрывает к чертям.       – Сказать тебе, зачем всё это? Потому что ты и твой синезадый папаша меня бесите! Оба никчёмные уроды, а возомнили о себе невесть что! – почти рычит он мне в лицо. И, оборачиваясь, обращается к наблюдающему солдату: «подай-ка», указывая на стеклянную бутылку с янтарной жидкостью.       – Пей, сука! – рычит он, когда бутылка оказывается у него в руках, вливая её содержимое в мой приоткрытый рот.       Обжигающий напиток с ужасным вкусом полился в уже пострадавшую от кислоты гортань, раздирая её сильнее, на глаза навернулись слёзы от большого количества едкого спирта. Это отрезвило и отчасти вернуло силы на сопротивления. Но из-за того, что я начал дёргаться, эта отрава попала в лёгкие, я закашлялся и начал задыхаться, содрогаясь обессиленным телом. Жидкость потекла по щекам и подбородку, обжигая разбитые губы, всё ниже и ниже: по шее, груди и животу, впитываясь в тэун'. Теперь я ещё и весь в этой дряни, зашибись.       Когда бутылка опустела, меня наконец-то отпустили, кинув на пол. На нём я отплевываюсь и откашливаюсь, пытаясь нормально вздохнуть.       Какая всё-таки гадость, уж лучше кислоты глотнуть, чем это. Если я правильно понимаю, то это явно что-то высокоградусное и насколько я помню, отец говорил, что такое в больших количествах пить нельзя, тем более мне. А этот ублюдок влил в меня целую бутылку. Желудок сводит от спирта и меня снова рвёт. Лишь бы не сдохнуть теперь от этой отравы.       Наблюдающие за моими мучениями солдаты ржут.       – Что, не нравится, сука? – кто-то бьет берцем по рёбрам. Меня скручивает от удара и я падаю с еле держащих рук в растёкшуюся лужицу. Чёрт, теперь и дреды в этой дряни, отмывай их потом.       – Какой же ты жалкий. Это даже скучно, – говорит этот человек и снова бьёт.       Пока я прихожу в себя, пытаясь отдышаться от увесистых пинков и горящего горла, они, посмеиваясь и прожигая на мне дыры взглядами, обсуждают, что со мной делать дальше. Уроды. Из-за гула крови в ушах их разговор плохо слышен, до меня долетают лишь обрывки. «Чтобы с ним ещё сделать, чтоб малец точно понял, в каком положении оказался?», «Упёртый. На роже живого места нет, а спесь так и не выбилась», «Хм. Довольно симпатичный, если приглядеться. Был. Хах! Явно в мать пошёл, а не в урода папашу».       Да что ещё можно придумать? Я и так понял, в каком положении оказался, и что на этом не отделаюсь. Неужели действительно ждут, что я буду молить их остановиться? Спешу и падаю, ага.       Главный псих в обсуждении не участвует и лишь задумчиво, как-то уж очень странно на меня смотрит. Изучающе. С предвкушением. Каким-то голодным взглядом, как на кусок свежеприготовленного ароматного мяса, в который так приятно впиться зубами. Вот чё он так уставился? Что он собирается делать, так на меня смотря? Избить до потери человеческого вида? Так на мне и так живого места уже нет, как отметили его сослуживцы.       Не по себе мне от такого взгляда, и я пытаюсь отползти от них. Это сложно, – сил почти нет. Голова стала плыть сильнее и становится жарко. Видимо, эта обжигающая гадость успела впитаться в кровь.       – Хм. А как насчёт по-другому поразвлечься, что думаете? – отвлекаясь от рассматривания моего избитого тела, с ухмылкой, не предвещающей ничего хорошего, обращается сероглазый к товарищам и делает какой-то жест рукой.       – Не, я по девочкам, – отвечают ему сразу несколько человек на разный лад.       – Ну а вы? – спрашивает он у тех, кто промолчал. Они ещё задумчиво помолчали и, растёкшись в таких же опасных ухмылках, согласились.       О чём это они? Что они собираются делать? При чём тут девчонки? Как же болит голова, ничего не понимаю.       – Снимай свою тряпку, – говорит мне сероглазый.       Что? Зачем это?       – Снимай по-хорошему, а то хуже будет.       – Нет, – я пытаюсь отползти ещё дальше. Да зачем это? Что происходит?       – Хм. Значит, хочешь по-плохому. Ну, хорошо.       Он подходит и рывком поднимает меня на ноги. От этого действия голова стала кружится ещё сильнее и снова начало тошнить.       – Пусти! Не трогай меня! – кричу я в попытках вырваться, уже не скоординированных и слабых, но не менее отчаянных, и постоянно норовлю упасть, – сказывается влитый алкоголь и сотрясение, которое я точно заработал после того, как они меня избили. Я знаю, какие повреждения можно получить, если хорошенько приложиться головой, Макс проводил ликбез по поводу травматизма в детстве, чтобы я аккуратнее вел себя в лесу.       Пара человек из желающих развлечься помогают ему дотащить меня до стола, который они предварительно выдвинули почти на середину комнаты. Они прижимают меня животом к металлической поверхности, острый край которой больно врезается в бедренные кости, скручивая руки за спиной.       – Ща получишь, сука! Так получишь, что месяц сидеть не сможешь! – угрожает кто-то мне в ухо, вжимая своим весом в стол.       Что они собираются делать? Тоже пороть, что ли? Чёрт. Нет уж, хватило уже! И что значит месяц сидеть не смогу? После отца и так кожа местами содрана была, а так вообще пиздец будет. Задница начала превентивно болеть, подкрадывается затаенный страх, и я с новой силой дёргаюсь и пинаюсь, не желая сдаваться, хоть это становится всё сложнее. А они продолжают смеяться, придавливая сильнее.       Одному из держащих, скорее всего тому, кому мне получилось заехать по коленке, надоедают мои сопротивления, и он хватает за волосы на затылке и бьёт головой о стол. В глазах снова плывёт и темнеет, пропадает ориентация в пространстве, и я прекращаю дёргаться. Этих нескольких секунд, пока сознание не возвращается обратно, и я лежу обездвиженный, им хватает, чтобы снять тэун' и сковать запястья лентами наручников.       – Жопа что надо! – даёт кто-то комментарий, шлепая по не до конца зажившей после порки ягодице. – Вы только посмотрите, у него даже задница гладкая! Как девчонка.       – Не трогайте меня! – кричу я, дёргаясь по новой. – Отпустите, уроды!       Чёрт. Стыдно, как же стыдно.       – Кто первый? – спрашивает человек, не обращая внимания на мои потуги, и проводит пальцами по сфинктеру, с силой надавливая, вводя фалангу пальца внутрь.       Какого?! Да что происходит?!       – Pela'ang si nga?! Wrrzärìp txanfwìngtu! 'Aku pun! – кричу я и дёргаюсь. – Да что вы делаете?! Отпустите!       – Что мы делаем? – с ухмылкой спрашивает сероглазый, оттягивая мне голову назад, заставляя прогнуться в спине, чтобы удобней было смотреть в моё лицо.       – Ууу! Так видок ещё лучше! – доносится восклицание.       – Собираемся пустить тебя по кругу. Что же ещё? – продолжает он.       Что? Да что это значит?!       И, видя моё непонимание, очень нежно и заботливо, с улыбкой поясняет:       – Не понимаешь, да? Мы тебя трахнем по очереди. Выебим, как шлюху. Так понятней?       Что?! Нет, блядь, не понятней!       Но "спасибо" военным, жалуевшимся на жизнь и обсуждающим свои "похождения", я примерно понимаю, о чем он. Отец, конечно, не сильно вникал в подробности, объясняя значения некоторых слов, но суть я уловил. И если я правильно его понял… нет… Нет-нет-нет-нет-нет! Он же шутит, да?! Не могут же они серьёзно это сделать?! Ведь это неправильно!       – Какой ты недогадливый, – продолжает мужчина, отпуская дреды. – Ну ничего, сейчас поймёшь. Главное расслабься и не сдавливай сильно, себе же хуже сделаешь.       Да какой тут расслабиться!       – Kehe! Ke kom! Rä'ä fìkem si! Lonu teylupil! Rä'ä 'ampi oeru! – кричу я, снова начиная дёргаться и пинаться. Со связанными руками это уже не так активно получается, к тому же кто-то придавливает сверху, вжимая шею в стол. Мне очень страшно, а от невозможности вырваться подкатывает отчаяние.       – Так кто первый? – спрашивает держащий человек, поглаживая мне задницу.       – Я, – доносится голос сероглазого. – Этот сучёныш меня в лесу чуть не убил, так что у меня прав больше, чем у вас.       И, обратно оттягивая мне голову, говорит им, но смотрит мне в лицо:       – Но сначала его надо растянуть. Не хочу ничего себе порвать. Да и какая радость трахать на сухую.       – Будь хорошим мальчиком и обойдёмся без боли, – хлопая меня по щеке, обращается он уже ко мне и засовывает пальцы в рот. Я их кусаю.       – Ах ты ублюдок! – он отдёргивает руку и пару раз прикладывает меня головой о стол.       – Э! Не отруби его, а то не интересно будет! – как через толщу воды доносится негодование.       Пока я дезориентирован, он снова суёт мне пальцы в рот, смачивая их, и прикладывает их к анусу, смазывая его. Пальцы с нажимом проникают внутрь и начинают двигаться. Очень неприятное ощущение. Стыдно и больно. От него я быстрее прихожу в себя и, не в силах стерпеть подобного, начинаю дёргаться и шипеть сквозь зубы.       – Ну как, малыш, нравится? – спрашивает он, придавливая своим телом, заглядывая в моё кривящееся лицо.       – Kehe! Wrrzärìp! Wrrzärìp teylupil! Kehe! Ke kom! – кричу я, дёргаясь сильнее, изгибаясь и изворачиваясь в попытках избавиться от его руки. Тело стало содрогаться от мелкой и частой дрожи. Ноги скользят по полу, но у меня не получается даже хотя бы его пнуть, – этот гад стал так, что до него не достать.       – Что, сучка, не нравится? – с нажимом спрашивает он, добавляя ещё один палец.       – Арр! Lonu txanfwìngtu! Ke kin! Kehe! Aku' pun! Rä'ä 'ampi oeru! – рычу я в моментах, когда получается вздохнуть, и дёргаюсь, закусывая губы. Это уже больно, чертовски больно. Мышцы напрягаются всё сильнее, и болезненные стоны просачиваются сквозь сжатые зубы, на радость моим истязателям.       – Ты так покраснел. Всё таки нравится? – шепчет он мне в ухо, трахая пальцами. – Ты такой горячий и влажный внутри. Что, не терпится ощутить меня в себе?       Наблюдающие люди смеются и подшучивают над моей болью и положением. А я всё кричу, прося меня отпустить, рычу и дёргаюсь. Но все попытки вырваться бесполезны.       Он вертит рукой, сменяет положения пальцев, входит глубже и глубже, расширяя проход, задевает ногтями чувствительную кожу, раня её, сгибает и разгибает пальцы.       На глаза наворачиваются слезы, но заплакать не удаётся. Душат отчаяние, ярость и боль в покалеченном теле. От напряжения оно начинает гореть, очень жарко.       Я привык, что в лесу всегда жарко, и из-за этого я постоянно покрыт потом, в отличие от на'ви. Чёртово человеческое тело. Но жара леса приятна, а этот жар совсем другой, – от него становится только хуже.       – Вот так сойдёт, – говорит сероглазый, наконец-то вытаскивая пальцы и разжимая хватку на дредах, отпуская меня.       Рёбра от вжимания в стол болят всё сильнее. Я вымотан от боли и криков, от безрезультатных сопротивлений и отчаяния, но пытаюсь встать в надежде, что они перестали издеваться. Я всё ещё не верю, что они действительно собираются это сделать. Ведь это неправильно! Всё происходящее здесь вообще неправильно! Так быть не должно!       – Куда собрался? Мы только начали, – говорит солдат, вжимая меня обратно в стол, подтачивая слепую надежду в то, что они это не серьёзно и просто так злобно шутят.       Слышится звук раскрываемой ширинки, плевок и скользящие шебуршания.       – Держи его крепче, – доносится сзади, и на талию ложится грубая шершавая рука, к напряжённому колечку мышц прислоняется что-то твёрдое и скользкое. Мне становится всё страшнее, потому что я догадываюсь, что это.       – Нет! Стой! – кричу я, из последних сил дергаясь.       И он резко всаживает.       От ощущения, как непринадлежащая мне плоть проникает в зад, по напряженному до предела телу проносится новая порция резкой боли, от которой не вздохнуть и не пошевелиться, и крошатся последние кусочки надежды.       – Что, английский вспомнил? – под мой немой крик от боли усмехается солдат, проталкивая член в напряжённый анус, в который и пальцы с трудом поместились. – Какой же ты тугой, – с наслаждением выдыхает, до синяков сжимая ладони на талии, входя в меня резкими болезненными толчками, стараясь всадить как можно глубже. – Тебя раньше не имели, да?       – Kehe! Kehe! Lonu! Wrrzärìp kurkung! Wrrzärìp! – кричу я и дёргаюсь как сумасшедший.       Ужасно больно. Я закусываю разбитые губы до крови, стараясь сдерживать крик и болезненные стоны. Я не хочу показывать им свою боль. Только не им. Насмотрелись уже. Но этого у меня не получается.       – Ну как тебе? Приятно? Какого это, когда тебя трахают впервые?       – Kä ne!..       – Хочешь жёстче? – прерывает меня человек и начинает вбиваться ещё сильнее, всё-таки выбивая из меня крик.       Член продвигается всё легче, на полную входя в тело. Он усиливает и ускоряет темп, и сдержанно стонет от наслаждения. С каждым толчком задница сжимается всё сильнее и сильнее, его бедра хлопаются мне о зад, а яйца стучат по моим яичкам.       И каждый толчок, как удар, от которого выбивает воздух. Боль отдаётся в бедра и внутренние органы. Она такая сильная, как будто разрывает изнутри, как будто воткнули нож. Снова и снова. Снова и снова. Я пытаюсь дышать, но от боли получается через раз, часто и прерывисто.       – Ftang txanfwìngtu! Ftang! Аааа! Не надо! – я всё дёргаюсь и извиваюсь, пытаясь скинуть с себя их руки, пытаюсь выбраться и оттолкнуть. Но всё безрезультатно, попытки пресекаются сразу, – они лишь крепче вжимают в стол, который всё сильнее врезается в живот, а я лишь слабею больше. Я не могу оказать им ни малейшего сопротивления! Чёрт!!       – Хватит уже дёргаться, лежи спокойно, – доносится голос из-за спины, а за ним следует болезненный шлепок по жопе.       Да разбежался, ага. Но сопротивляться уже почти не получается, – сил почти не осталось. Душат непролитые слёзы и боль, начинается истерика от отчаяния. Этого не должно происходить! Не должно! Это неправильно!       Не верю. Не верю, что это происходит со мной. Это сон. Скажите, что это сон!       – Чёрт! Вытащи сейчас же! Прекрати!       Но все мои крики и сопротивления привели лишь к тому, что мужчина крепче стиснул талию и стал вбиваться ещё жёстче в тело.       Передо мной слышится потасовка, властный голос говорит: "отойди". С шей пропадает рука. Но её тут же заменяет другая, грубо цепляясь в волосы, и тянет вверх, под мой сдавленный рык, оттягивая голову назад.       Передо мной стоит мужчина с таким же холодным взглядом, что и у ублюдока со сломаным носом, у них даже цвет глаз похож.       – Отпустите! Хватит! – продолжаю кричать я, дёргая головой в попытке освободить сжатые пряди. Стоны и вскрики срываются сквозь стиснутые зубы.       А мужчина лишь спокойно смотрит на мои муки, курит и, выдыхая дым, не выпуская из зубов сигарету, приказным тоном произносит: «рот открой», свободной рукой раскрывая ширинку военных штанов и доставая эрегированный член, резкий запах которого ударяет в нос.       Я лишь сильнее сжимаю зубы, дёргаюсь и шиплю на него, продолжая кривиться от боли в заднице. Даже сейчас, угодив в такую ситуацию, послушно выполнять их прихоти я не собираюсь. К тому же вид его хуя перед глазами доверия не внушает. Он же не собираешься эту штуку мне в рот запихать? Ну уж нет, ещё чего!       – Какие глазки. Боишься? Да, ты всё правильно понял, – он стучит членом мне о щёку. – А теперь, открывай рот.       – Отпустите, ублюдки!       – Хватит упрямиться, малыш, – спокойным тоном говорит солдат, туша сигарету мне о плечо.       – Ашшш, – я вскрикнул и начал шипеть сквозь зубы.       – Чем больше будешь сопротивляться, – тем хуже себе сделаешь, – задумчиво продолжает он, прокручивая сигарету, под аккомпанемент из моего шипения. – Просто будь послушным мальчиком и делай то, что тебе говорят, – выкидывает окурок в сторону. – Повторяю в последний раз: открывай рот.       – Lonu vonvä'! – рычу сквозь зубы, дергая головой. Всё чего он добился – лишь ресницы, намокшие сильнее, и ещё более стиснутые зубы.       Видя моё упрямство, он с довольной ухмылкой садиста сильнее оттягивает голову и сдавливает и так натерпевшуюся их издевательств челюсть. Хорошо так сдавливает. Так, что я начинаю кричать от боли.       – Сюсюкаться здесь с тобой никто не будет. Делай, что сказано и не пострадаешь сильнее.       Он убирает руку и, пока я выворачиваю челюсть, пытаясь уменьшить болезненные ощущения, вставляет в рот хуй и начинает размеренно двигать бёдрами.       – Вот так, молодец. Зубки осторожней.       Я пытаюсь отстраниться, дёргая головой, а он лишь сильнее сдавливает кулак на дредах. Нос то и дело упирается ему в пах, и его лобковые волосы щекочут его. Сероглазый неустанно вбивается в задницу, царапая её и сдавливая до синяков нежную кожу грубыми руками. А я всё упираюсь и извиваюсь, как могу, но мне не вырваться.       Кто-нибудь, помогите! Остановите их! Пожалуйста, хоть кто-нибудь! Помогите!       – Это надо заснять, – раздаётся весёлый голос, а за ним следует щелчок и вспышка. – Пусть будет. На память.       – Что у тебя за допотопная камера, – пренебрежительно отмечает кто-то.       – Э! Это раритет! – возмущается обладатель камеры.       Как же стыдно и больно. А они ещё и снимают, сволочи.       Челюсть болит всё сильнее и ломит прогнутую поясницу, а от мерзкого вкуса и того, что член упирается в горло, я задыхаюсь, усиливается тошнота, и меня начинает рвать прямо так. Слёзы неудержимым потоком предательски потекли по щекам.       Чтобы вырваться хотя бы из одной хватки цепких рук, в голову не приходит ничего дельного, кроме как укусить. Так что, превозмогая боль в челюсти, я его кусаю. Сдавленно ойкнув под раскатистый смех товарищей, солдат отстраняется, вытаскивая хуй и отпуская дреды, а меня рвёт остатками кислоты прямо на стол.       – Ах ты, сучёныш! – кричит он, задирая мне голову обратно, достаёт зажигалку и включает огонь, поднося её к моей шее.       – Kehe! – испуганно кричу я, вновь дергая головой. Но кто меня будет слушать.       По коже распространяется невыносимая, обжигающая боль. Я кричу, на сколько хватает лёгких, по новой дергаясь, пытаясь отстраниться и спастись. Но он держит крепко. Сероглазый усиливает амплитуду проникновения и ускоряет темп, и с рыком от наслаждения, сделав напоследок несколько очень резких, болезненных толчков, останавливается. Садисты грёбаные.       – Ты так быстро? – слышится удивление из наблюдающей толпы.       – Мальчишка очень тугой, сами попробуйте продержаться дольше, – отвечает он им и обращается к поджигателю, выходя из меня. – Ну всё, Джимми, прекращай. Сейчас дырку прожжёшь.       С неприличным булькающим звуком из напряжённого тела выходит загнанный членом воздух. По мошонке и внутренним сторонам бёдер что-то потекло, липкое и тёплое. Он что, кончил в меня? Или это кровь?       Люди смеются всё громче, и раздаются вспышки от камеры.       – Ничего страшного. Пускай помучается. Сам напросился, – отвечает ему Джим и, помолчав, добавляет: – Зря ты ему челюсть вправил, кстати.       Сероглазый обходит стол и спокойно смотрит на то, как я кричу и пытаюсь вырваться.       – Прекращай. У него сейчас будет шок, и он отключится. Или отек, и он задохнется. Что так, что так, но ты обломаешь всем кайф, – оборачивается к Джиму и кладёт руку ему на плечо, сжимая ладонь. – Прекращай.       А я всё кричу и дергаюсь, ноги скользят по полу, я всеми оставшимися силами пытаюсь вырваться из хвата. В глазах мутнеет, стук крови в ушах перекрывает улюлюканье и задорное одобрение людей. Огонь всё сильнее поглощает кожу, и мне уже слышится запах горелого мяса. И я даже не обращаю внимания, что кто-то начал лапать мне жопу. Следует болезненный шлепок и возглас «спокойней, сучка!», – кажется, я заехал по нему ногой, за что он меня ударил.       Джим не прекращает меня жечь, и тогда сероглазый отталкивает его.       Огонь пропадает с кожи и на волосах разжимается хватка. Я прекращаю дёргаться и, тяжело дыша, падаю лицом в лужицу кислоты, капающей с давно нагревшегося от моего жара стола. Но даже так его металл прохладный для обожжённой кожи. А потом, обессиленный, соскальзываю вниз. Стоящий позади человек подхватывает меня и возвращает обратно. Одной рукой прижимает к столу, а другой, судя по звуку, расстегивает ширинку и достаёт член. Я немного прихожу в себя и чувствую его у ануса.       – Ke kin! – только и успел пискнуть я, как хуй вошёл в напряжённое колечко мышц и начал двигаться, принося новую нестерпимую боль и обновившийся поток слёз от обиды и горя.       Когда это прекратится? Сколько можно?!       Это длилось недолго: человек едва успел сделать несколько толчков, как под «отойти от него, моя очередь» его руки пропадают с бедренных костей, а член с противным хлюпаньем выскальзывает из моего тела.       – Да ты чего такой нервный? – возмущается нагло отпихнутый солдат. – Подумаешь, укусил. Не надо было хуй совать, куда не надо. Не покорную девченку ебём.       – А не пошёл бы ты в задницу? – огрызается Джим, хватая мне ногу за коленку и задирая её на стол. – Сейчас допиздишся и будешь на его месте.       – Kehe. Kehe. Ftang, – шепчу я.       Он проводит пальцами по сфинктеру, не обращая внимания на мои причитания.       – Так ты меня оттуда только что выгнал, – усмехается солдат и затыкается. Видимо, угроза была небезосновательна.       – Ftang. Oeti lonu, – продолжаю шептать я сквозь слёзы.       Мужчина, отвлекаясь от перебранки с товарищем на меня, наваливается сверху и хватает за волосы, оттягивает голову назад, почти рычит мне в ухо:       – Что ты там скулишь, шлюха?       Он вставляет пальцы, выбивая у меня болезненный стон, в опухший, скользкий и мокрый анус, который начал жжеться и щипать от проникновения, и начает ими двигать.       – Ну, как тебе? Нравится, а? – дёргает за волосы. – Нравится?!       – Ftang! Wrrzärìp! – всё плачу я, устало дёргаясь под ним.       – Ты так стонешь. Не думал, что тебе настолько понравится, – усмехается он. И добавляет с издёвкой: – Не кончил там ещё?       Да кому вообще от такого будет приятно?!       – Прекрати!       – А с чего бы мне прекращать? – зло шипит он мне в ухо, оттягивая дреды, вырывая у меня болезненный вскрик и ещё более сильные рыдания, заставляя сильнее прогнуться и больше прижаться к нему плечами. – Или думаешь, что мне нужно твоё согласие? Так вот, оно никому не нужно, если ты ещё не заметил! – мужчина грубо отталкивает мне голову, так, что я ударился лицом о стол.       Он встаёт с меня и вынимает пальцы из ануса.       – Ты – шлюха, и драть таких надо! Слабо ещё отделался! Но ничего, сейчас узнаешь, что такое настоящий мужик, абориген хренов! Наслаждайся!       – Хватит. Хватит! – всё плачу я, переходя на крик. Он меня пугает. Что он ещё может сделать с такими-то предпочтениями? – Отпустите меня!       Но солдат не отпускает, лишь надавливает рукой на согнутую коленку и вставляет член, который вошёл легко и гладко, сразу до конца, в мокрое и липкое от пота тело. Зад непроизвольно напрягается, плотно обхватывая вторгнувшийся в него орган.       – Ты раньше видел, как трахаются животные? – растягивая слова от наслаждения, спрашивает пехотинец, начиная резко и быстро входить в меня, придавливая освободившейся рукой к столу. – Они ебутся как раз в такой позе.       – Ftang! Отпусти меня! – кричу я от боли и дёргаюсь, всё ещё пытаясь вырваться, (чисто из упрямства, без малейшей надежды на спасение) но уже меньше: резкими движениями и не так часто, – сил почти не осталось.       – Хотя о чем это я? Ты ведь и сам животное, конечно, знаешь, – не обращая внимания на мои муки, продолжает он. – Ты ведь считаешь себя одним из них, не так ли? Вы всего лишь дикие животные!       Он схватился обеими руками за талию, с силой сжал ладони и со всей злостью начал вбиваться в тело.       – Отстреливать вас надо и иметь! Только такого обращения вы все и заслуживаете!       – А тебе лишь бы кому присунуть, – усмехается один из наблюдающих людей. – Хуй не маловат будет?       – Будь умницей, заткнись! – c еле сдерживаемым терпением обращается Джим к комментатору и, не сбавляя темпа, отвешивает размашистый, звонкий и очень болезненный шлепок мне по жопе. – А может тебя всё-таки пристрелить? Что думаешь? Жалко, конечно, таким добром разбрасываться. Но ничего, не страшна потеря.       Многострадальный анус резко сжимается под бешеным напором. Я чувствую, как он двигается внутри, чувствую каждый дюйм его плоти, изгиб его члена и выпуклость головки. От каждого толчка тело неприятно елозит по металлу стола. Я кричу от боли, закусываю губы, сдерживая всхлипы и скулеж, и снова кричу, не в силах их сдержать, плачу уже в голос.       Я не знал, что единение в физической близости можно превратить в пытку. Я не знал, что кто-то может насильно завладеть чьим-то телом, ради собственного удовлетворения. Чтобы просто мучить. Чтобы издеваться. Чтобы унижать. У нас никогда так не делали, и я ни разу не слышал о подобном. Для на'ви секс был чем-то сокровенным, тем, что сплетает души возлюбленных ещё сильнее, позволяет узнать друг друга глубже, так, как не познать по-другому. И даже когда мы с ребятами смеялись и подшучивали над их родителями, улетающими на очередное ночное свидание, и относились совсем несерьёзно к такой естественной вещи, как влюбленность и физическое желание соединиться друг с другом, подкалывали свежевлюбленных и тех, кто страдал от неразделённой любви… Нам и в голову не могло прийти, что кем-то можно овладеть против его воли, что кто-то вообще так делает. Для на'ви существовало только обоюдное согласие, одобренное Эйвой, никогда никто никого не принуждал. Среди наших людей это также было аксиомой. И, конечно, пару выбирали одну, на всю жизнь.       А теперь меня насильно имеют. Люди. Такие же, как и я, люди. И им не важно согласие. Им не важно, сколько человек это делают. Им не важно уважение к паре, – у этого ублюдка кольцо на пальце. Им важно только насилие. Только собственное удовольствие.       Как можно трахать кого-то толпой? Да ещё и против воли. Как им вообще пришло такое в голову? Это ж кем надо быть, чтобы такое совершать? Неужели небесные люди все такие ублюдки? Почему? Почему это происходит со мной? Это ненормально! Это неправильно! Такого не должно было случиться!       И за что? О, Эйва, за что?! Ради желания мести? Ха! Ради собственного удовольствия! Как вообще можно вымещать злость таким способом? Это всё лишь ради того, чтобы просто показать своё превосходство. Что я – никто, и они могут делать со мной всё, что захотят. Просто ради того, чтобы показать, в каком положении я нахожусь. Пленник. Ходячая проблема для всех. Всего лишь дикарь, чья жизнь для них ничего не стоит.       И никто не спасёт и не придёт на помощь, ведь я никому здесь не нужен. В камере находятся камеры, и кто-то всё это видит. Всё видит и не останавливает их. Просто наблюдает, как меня избивали. Просто наблюдает, как меня имеют. Может даже и сам дрочит на всё это.       Люди жестоки и не должны существовать, просто не имеют права находиться в этом мире!       «А ведь Грейс могла забеременеть не по своей воле». Эта мысль пронзила меня, как острая игла. Смеясь над ней и Нормом, мы с Ло'аком даже и предположить не могли, что кто-то мог сделать такое же с её уже бездушным телом. Зачем я о таком думаю? Нет, среди наших таких мерзавцев нет. Кири не могла быть рождена через подобное. Хочется головой биться, лишь бы вытрясти эту мысль из неё. И никогда не знать, что такое бывает.       В душе поднимается гнев, и ногти до крови врезаются в ладони. Лицо кривится в приступе плача, я почти вою от душевной боли и омерзения, из последних сил, подначиваемых этими мыслями и гневом, дарующим новые силы в искалеченном теле, дёргаюсь и кричу, по новой пытаюсь вырваться. Ленты наручников впиваются в запястья, всё больше сдирая кожу.       – Пусти, урод!!       И в моём голосе уже не только отчаяние.       – Что, Маугли, не нравится? – ехидно спрашивает Джим и лишь сильнее сжимает талию, входя ещё яростнее, выбивая у меня болезненный крик и заставляя насаживаться на его член на всю длинну, не оставляя ни единого шанса на сопротивление. – А ты забавный. Знаешь, мне даже нравится твоё упрямство. Это непокорство. Таких всегда было ломать приятней.       – Пусти!       – Если так хочешь, чтоб я тебя отпустил, то… Моли! Умоляй меня остановиться! – говорит он, поднимая мне руки вверх, выворачивая их медленно, чтобы сильнее помучить, второй рукой придерживая бедро и продолжая вбиваться в тело.       – Иди нахрен, ублюдок! – кричу я и морщусь от боли в выворачиваемых суставах. Тело напрягается всё сильнее, и вместе с ним напрягается и анус, сдавливая вторгающийся в него член плотнее. Этому подонку это нравится, судя по сбившемуся довольному дыханию.       – Что-то это не похоже на мольбу. Уверен, что это правильный ответ? – спрашивает он, надавливая сильнее.       – Аааа! Иди на хрен!       – Я всё ещё не слышу мольбы в голосе. Так и будешь упрямиться? Уверен? – усмехается он и выворачивает руки ещё больше, вырывая новый крик. – Я сломаю тебе руки. Ты этого хочешь? – и надавливает сильнее.       – Аааа!       Я не стану их умолять! Не стану! Они именно этого только и ждут, им будет от этого веселее. Я не стану их молить, такого удовольствия я им не доставлю! Не дождутся! Хоть и чертовски болит голова, хоть ужасно тошнит и ломит кости, хоть уже онемело лицо от плача и гримас от боли. Я не стану их умолять! Но боюсь, что ещё немного,.. и я сдамся.       И я кричу от боли и отчаяния:       – Pxasìk! Иди нахрен!       – Ну, если ты так хочешь.       Он резко надавливает на руки, выворачивая их мне чуть ли не за голову. С характерным звуком трущейся кости суставы выходят из пазов под мой надрывный крик. Тело максимально напряглось.       – Оу, полегче, я так кончу быстро, если будешь так сжимать.       Мужчина опускает мои руки обратно на спину, но вывернутые плечи продолжают нещадно болеть, и продолжает трахать. Я больше не кричу, просто лежу и тихо плачу, вконец обессиленный последним всплеском эмоций, слёз мне больше не остановить.       – Эй, ты чего заткнулся? – спрашивает Джим, бья мне по жопе. – Кричи, сука. Или больше не хочешь, чтобы тебя отпустили? Ори, блядь! Ори!       Он вновь поднимает мне руки, и я стону и шиплю, морщусь от усилившейся боли.       – Кричи!       – Ааа! – с губ всё же слетает слабый вскрик. – Отпусти! Отпусти, ублюдок!       С носа потекла кровь от напряжения.       – Скули громче! Как последняя блядь в подворотне!       Я послушно кричу, но вовсе не потому, что он сказал, а потому, что не могу сдерживать крик и плач.       И доносится голос:       – Хватит уже веселиться, кончай лучше быстрее. Я тоже хочу ему присунуть.       – Когда захочу, тогда и закончу! Можешь пока заняться его ртом, – ехидно отвечает он, отпуская мои руки, и продолжает размеренно втрахивать.       – Чтобы он мне член откусил? – с издевкой спрашивает человек, явно с намёком на недавний случай. – Ну ты и шутник хренов.       И пристально рассматривает меня. Я чувствую его изучающий взгляд на себе.       – Но есть идея получше.       Снова слышится звук расстёгивающейся ширинки, и крепкая рука вцепляется в загривок и тянет вверх.       – А ты гибкий, – отмечает человек, так как мне прогнуться приходится гораздо сильнее, – он намного выше, чем Джим.       Взгляд расфокусирован от боли, и проходит пару секунд, прежде чем я понимаю, что вижу перед собой.       Нет! Только не снова!       Я шиплю и слабо дёргаю головой, пытаясь отстраниться, с губ слетают стоны от боли в разрываемой заднице и ноющей пояснице. Я закрываю рот, хватило мне уже этого издевательства. Но его закрытое состояние до треска тянет кожу на обожжённой шее, болью отдаётся в кадыке, а нос забит от плача, и я не могу дышать. И чтобы хоть как-то вздохнуть, приходится всё же приоткрыть рот.       Солдат усмехается, дождавшись необходимой реакции, и проводит пальцами по приоткрытым губам, растирая по ним сопли и кровь, заставляя меня невольно дёрнуться от этого жеста и зашипеть на него. Он лишь улыбается от выражения ужаса на моём лице и убирает от губ руку, берёт ею член.       Я всё сильнее дёргаюсь, пытаясь отодвинуться от его причиндала, жмурюсь. Я снова укушу, чего бы мне это не стоило, если этот ублюдок попробует запихнуть хуй мне в рот. Похоже, что это видно по лицу, так как он говорит, чтобы я не строил такую кровожадную рожу и расслабился, не собирается он ебать меня в рот. Но его член всё равно в опасной близости от моего лица, и мне это не нравится. Что он в таком случае собирается делать?       В этот момент Джим так сильно всадил в меня, что я, вскрикнув от боли, отъехал вперёд, даже с сжатыми прядями в чужих руках, врезавшись человеку в пах, насаживаясь ртом на член и проходясь по нему зубами. Держащий человек молниеносно снял меня с хуя и недовольно посмотрел на ржущего с его реакции Джима, а у меня свело желудок в приступе накатившей тошноты.       – Что, Стиви, боишься, что откусит? – спрашивает Джим, заливаясь хохотом так, что даже на время перестаёт меня ебать.       – Весело тебе, да? – зло отвечает Стив. – Придурок.       Насмотревшись на веселящегося товарища, Стив отпускает меня, берёт со стола бутылку и долго пьёт из неё. Потом, судя по скользящему звуку, начинает дрочить, возвращая спавшую с перепугу эрекцию. И снова хватает меня за волосы и оттягивает голову так, чтобы я встретился лицом с его причиндалом. С головки его члена стекает ниточка предэякулята.       Мне страшно. Чтобы этот человек не задумал, для меня это не хорошо.       Я шиплю на него и тяжело дышу приоткрытым ртом, а он, подрачивая, начинает тереться головкой хуя мне по лицу. Член гладко скользит, размазывая скользкие следы предэякулята по щекам и губам, задевая дёсны, оставляя за собой солоновато-горький вкус, попадающий на язык, смазка смешивается с кровью на губах.       Человек всё возит хуем мне по лицу, а я шиплю и слабо дёргаюсь, растрачивая остатки сил, морщусь от отвращения и стону от боли в заднице. Круговыми движениями его член скользит по измазанной коже, всё сильнее пачкая её, предэякулята выступает всё больше, и пересохшие губы намокли от его количества. Он вязкой вонючей жижей, оседающей на языке, медленно стекает к шее.       Как же мерзко, меня сейчас стошнит.       Мне дурно. Мне противно от того, что происходит. От того, что меня ебут против воли. От мерзостей, что люди выдумывают ради того, чтобы мне стало ещё хуже.       Я очень устал, я хочу домой. Я зол на людей, что это делают. И зол на себя за то, что я – всего лишь слабый человек и не могу дать им отпор. Я зол на отца, что запер в клетке без возможности вырваться, оставил одного, лишив меня единственной защиты в виде себя от людей. Они ко мне и так относятся пренебрежительно, косятся унижительными взглядами, даже не скрывая их. Относятся как к пустому месту или как глупому животному.       И теперь вся ненависть и пренебрежение розовокожих выплёскивается на меня через это.       Уж лучше бы они били дальше, сломали бы мне все кости и разорвали кожу… Но не это. Как мне теперь смотреть в глаза Ло'аку и Кири? Что отвечать на вопросы о том, как я тут жил без них?       Мерзко. Противно и мерзко.       Хватит. Прекратите.       Лучше бы они меня убили, чем это.       А Стив всё дрочит и елозит членом по губам и дёснам, с довольной ухмылкой наблюдает за моими мучениями. Джим всё долбит задницу, играет темпом, то замедляя, то ускоряя и усиливая толчки, выбивая у меня болезненные стоны на самом резком и быстром, нещадно сжимает и так покрытуют синяками кожу, и время от времени больно бьёт по жопе. Болит изогнутая поясница, и тяжёлое дыхание тяжкими стонами срывается с измазанных губ. Как меня от всего этого тошнит.       Хочется уснуть, и чтобы это всё было лишь страшным сном. Хочется свернуться клубочком в объятьях любящей семьи, – единственной семьи, что у меня осталась. Чтобы Кири утешила после ночного кошмара, а Ло'ак рассмеялся над тем, что мне снится, и стебал весь оставшийся день…       Но это лишь несбыточные мечты, ведь это не сон, а грёбаная реальность. Реальность, в которой уже затекла спина, и горит и жжётся задница от члена внутри, а человек наконец-то отодвигает хуй от моего лица, но не отводит в сторону, дрочит всё быстрее по направлению к нему. Ублюдок. Я понимаю, что сейчас будет, и зажмуриваюсь.       Как же мерзко. И я даже не могу ничего сделать, чтобы этого избежать.       Тёплая вязкая сперма толчками выплескивается мне в рот и на щёки, горькой струёй растекается по языку. Желудок снова сводит, и меня начинает рвать, но он пуст и лишь мучает меня своими безрезультатными скручиваниями. Я дёргаюсь из рук солдата, ведомый спазмами тошноты, но человек не отпускает мне дреды, и слышится звук рвущихся в его хватке волос.       – Глотай, сучка, – он зажимает мне рот ладонью.       – Хах, да ты его всего обкончал, даже не успев трахнуть! – доносится ржание Джима.       – Да заткнись ты, – огрызается Стив.       Сперма растекается по языку, затекает в горло, её гнилостный вкус всё усиливает тошноту. Я мечусь по столу в сильных руках людей, живот сводит от судорог. Наблюдающие за моими мучениями люди ржут, кто-то фотографирует, слёзы неумолимым потоком струятся по щекам, солью разъедая треснувшую после избиения кожу.       Человек не убирает руку, слюни потекли между его пальцев. Он всё ждёт, когда я проглочу его сперму, или же она сама стечёт в меня, и злорадно лыбится. Я всё дергаюсь в его руках, сперма медленно стекает по гортани, и я невольно её глотаю, от чего желудок сводит ещё сильнее, а Джим самозабвенно вбивается мне в задницу, добавляя содроганий телу. Его пальцы с силой сжимают податливую плоть ягодиц и талии, а хлюпающие влажные звуки становятся с каждым разом всё громче.       – Молодец, – Стив убирает руку с моих губ.       Но живот всё сводит, послевкусие усиливает тошноту, и меня продолжает скручивать от рвотных позывов. Я продолжаю метаться, пытаясь вырвать волосы из крепкой хватки, мучимый собственным телом, и спустя несколько мучительно долгих секунд страданий меня наконец-то вырывает, разбрызгивая на Стива его же сперму и уцелевший желудочный сок. Эта смесь стекает мне по подбородку и шее, а часть, что не выплеснулась наружу, затекает обратно в горло, и живот сводит по новой, извергая её из себя.       Человек не отпускает моих волос, и всё повторяется по кругу. Я дергаюсь из его рук, как могу, и захлёбываюсь этой дрянью, перекрывшей единственный сейчас способ дышать.       Как же больно. И как же хреново. Кто-нибудь, помогите!       Налюбовавшись на мои страдания, мужчина разжимает хватку на дредах, и я обессилено падаю на стол, где меня нормально рвёт, даже учитывая, что Джим всё ещё насаживает меня на себя, и я еложу по металлу, – желудку это не мешает.       – Txanfwìngtu, – кое-как отдышавшись, рычу я сквозь зубы и сам еле приподнимаю отяжелевшую голову, плюю на Стива и падаю обратно в лужицу собственной рвоты, надеясь не захлебнуться в ней.       Но ему хоть бы хны, стоит и ржёт, сволочь. Хорошо хоть головой снова не приложил. Хотя… обморок сейчас был бы кстати. Может, избавился бы от этих унижений.       – Отпустите меня! Хватит! Хватит! – кричу я и снова пытаюсь вырваться, но это не очень получается. С таким же успехом мог бы и не пытаться, всё равно ничего не получилось, – сил нет. Я не могу даже пальцем двинуть! А они лишь усмехаются и явно не собираются заканчивать.       – Хватит. Прекратите, – в отчаянье шепчу я.       – Ещё чего. Нет уж! Лежи, отрабатывай! – задорно отвечает Джим, продолжая насаживать меня на себя.       Тело слабое, голова тяжелеет. Хочу уснуть, и чтобы это всё было страшным сном. Я зол и беспомощен. Я ничего не могу сделать.       А Джим всё ебёт, на полную вгоняя член в задницу. Сколько ж он может продолжать? Но наконец-то он делает несколько глубоких толчков и останавливается.       – Не ребят, – смеётся он, выходя из меня, – это с вами что-то не так! Скорострелы!       – Кто следующий? – спрашивает он, и бьёт меня по жопе.       Следующий? Неужели они все будут это делать? Нет, я не выдержу! Чёрт, чёрт, чёрт! Пожалуйста, кто-нибудь, спасите! Прошу, хоть кто-нибудь!              Ритмичный темп и скрип стола по полу. Люди, сменяющиеся один за другим. Резкие толчки, подобные самой острой стреле, и постоянные шлепки по незажившей заднице. Нескончаемый поток адской боли.       Сил нет даже на эмоции. Члены плавно скользят внутри ануса, сводя кишку. От боли тошнит, и судорогой сводит мышцы. Остатки истерики и отчаяния гонят слёзы по щекам, а прикосновения людей – неприятный рой мурашек по телу.       Солдаты всё наблюдают за моим унижением, смеются и отвешивают мерзкие шутки. Но им мало того, что они меня ебут, так ещё и обкончали спину и лицо, глаза песком режет от попадания в них спермы. А какой-то урод облил, судя по тому, как начали щипать раны, спиртом. Я вскрикнул и начал шипеть и выгибаться от боли, распространяющейся иглами вокруг ран.       – Пить хочешь? – он задрал мне голову, протолкнул в рот горлышко бутылки и влил обжигающую жидкость. В таком положении это не очень удобно, и эта отрава больше потекла по подбородку, чем попала внутрь. Он это тоже заметил, и перед тем, как отпустить, вылил остатки мне на голову. Как же щиплет. И как же больно.       Когда это всё закончится?       И я не могу ничего сделать. Я не могу даже пошевелиться. Мне ничего не остаётся, как просто ждать, когда им это надоест. Чёрт!       Живот сводит до предела от неприятных ощущений переполненности, и после того, как из меня вышел очередной человек, из ануса что-то полилось под булькающий звук воздуха, загнанный в кишку их членами. Сфинктер, так же, как и с водой от клизмы, пытается удержать это в себе и непроизвольно сжимается и разжимается, выплёскивая из себя порционными толчками тёплую вязковатую жидкость, шустро стекающую по мошонке и внутренней стороне бёдер вниз, до самых коленей и ниже.       Отвратительное ощущение. Я как будто обосрался. Стыдно. Как же, блядь, стыдно.       – Ууу! Мальчишка-то заполнен до отказа! – ржут люди.       – Вы только посмотрите на него. Теперь он выглядит как самая настоящая шлюха.       – Блядь, как же я хочу отодрать его снова.       И грубые руки вновь сжимают покрытую синяками талию, и меня насаживают на очередной член.       Кто-нибудь, помогите, прекратите эту пытку. Я так больше не могу.       Хватит. Пожалуйста, хватит. Убейте меня, но прекратите.       Кто-нибудь, помогите. Остановите их. Я этого больше не вынесу.       Но я никому здесь не нужен. Никто не придёт на помощь.       Проваливаясь из реальности в небытие и обратно, я уже потерял счёт времени. Не знаю, сколько это уже продолжается, – для меня прошла вечность.       И я уже готов молить их остановиться, и даже шепчу:       – Rutxe… ftang. Rutxe...       Но мой голос уже не слышен. Я проваливаюсь в темноту, и, кажется, надолго.              Сквозь приоткрытые глаза виден свет. Подёрнутое неясной дымкой сознание не спешит проясняться.       – Как думаете, долго он так валяется?       – Да хрен его знает. Но не кричал уже давно.       – Ты посмотри на него, какой кричи, он еле дышит.       Меня хлопают по щекам, и я стону от похлопываний.       – Двинься, – раздаётся голос.       На лицо льется вода. Она попала в дыхательные пути, и я начал захлебываться. Это приводит в себя куда действенней, чем похлопывания по щекам. Я закашлялся и попытался перевернуться на бок, чтобы не задохнуться, стараясь избавиться от мешающей дышать жидкости, но сил хватило только на то, чтобы отвернуть лицо.       Вода перестаёт литься, и я лежу, тяжело дыша, не поворачивая головы обратно. Капли стекают по лицу.       – С возвращением, – один из расплывчатых контуров людей, окруживших меня, хлопает меня по щекам, поворачивая голову прямо. Яркий свет до слёз вновь режет глаза. Я стону и морщусь, отворачиваю частично свешивающуюся вниз голову в бок, подальше от резкого света.       Я лежу на спине. Всё ещё на столе, среди осколков стекла и уцелевших бутылок. Всё ещё без возможности высвободиться, всё ещё со связанными руками, сдавливаемыми между спиной и столом. Хочется покрутить ноющими плечами, но слишком маловероятно, что люди пойдут на такую благость, как снятие оков с запястий. Кто-то держит мне ноги, чтобы я не свалился со стола.       – Ну, раз ты очнулся, можно продолжать, – говорит этот человек, подтаскивая меня к себе.       Теперь голова лежит полностью на столе, зато зад свешивается. Этот кто-то оказывается сероглазым, закидыющим одну ногу себе на плечо, а другую отводящим в сторону, прижимая её к столу. Бедро с фиолетовыми следами от грубых прикосновений их пальцев измазано в сперме с примесью крови, и он вымазывает ими майку. Но его это, видимо, не смущает.       Его член входит гладко и беспрепятственно в опухший и горящий от безостановочных проникновений анус, заполняя нутро собой. Я морщусь и еле изгибаюсь, пытаясь прогнуться в спине от болезненных ощущений.       Он жалуется, что я уже не такой тугой, как был изначально, хоть и всё равно приятно сдавливаю ему хуй, и наваливается сверху, зажимая закинутую на плечо ногу между животами. Он кладёт руку мне на голову, прижимая дреды к столу, фиксируя этим голову, а другую ставит локтем на стол и принимается плавно вбиваться в анус.       Мне тяжело дышать от тяжести его тела, и я невольно начинаю дёргаться, пытаясь скинуть его с себя и вздохнуть. Я кривлю лицо от боли, закрываю глаза, – мне не хочется смотреть ему в лицо. Стыдно и больно, мерзко и противно.       Вес его тела. Его запах, оседающий на языке. Горячее дыхание на коже. Пристальный взгляд, который ощущается даже с закрытыми глазами. И шепот в самое ухо, что он – зверь, а я – добыча. И как от меня сладко пахнет. Я морщусь, когда его язык проходится по ожогу. И кривлюсь ещё сильнее, когда он кусает шею.       Мужчина гладит пальцами мне по волосам, задевая лоб, его член плавно двигается внутри обессиленного, податливого тела. Я еле дёргаюсь под человеком и стону от боли. Живот сводит от неприятных ощущений в кишке.       Он приподнимается с меня, опираясь на вытянутые руки, продолжая плавно втрахивать.       – Открой глаза. Я хочу видеть их.       Ещё чего.       Он надавливает на челюсть, но глаз я не открываю, лишь кривлюсь больше, плотнее закрывая глаза.       – Хватит упрямиться, – недовольно говорит он, сдавливая челюсть сильнее.       Я стону от боли, в уголках глаз проступают слёзы, и всё же сдаюсь, открываю глаза. В них усталая ненависть и жгучее отчаяние. И слабая злость, на большее уже не способен.       – Умничка, – улыбается он, убирая руку с челюсти и ставя её рядом. – Только что за взгляд? Не так давно просил остановиться, но всё равно так смотришь.       Я закрываю глаза обратно и отворачиваюсь, чтобы не видеть его мерзкую рожу. И потому что свет ослепительно яркий.       – И всё такой же непослушный. Я не разрешал закрывать глаза.       Он с силой скручивает пальцами мне сосок. Я, громко всхлипнув, начал метаться под ним, но так слабо, что едва заметно, пытаясь убрать его руку. Глаза щиплет от слёз, а сфинктер и кишечник сильнее сжимаются от напряжения, плотнее обхватывая вторгающийся член, и его изгибы ощущаются нутром.       – Убери. Убери руку, – еле слышно шепчу я.       Но грубые пальцы все нещадно сжимают и мнут пульсирующий от боли сосок, и я открываю глаза, со злостью смотрю на мучителя.       – Прекрати, – всё скулю я от боли.       Человек похабно лыбится, продолжая выкручивать и с силой сжимать нежную плоть. Ему явственно доставляет удовольствие моя боль.       Я всё морщусь, мечусь под солдатом, хриплые стоны слетают с губ. Но он лишь довольно ухмыляется, продолжая плавно трахать меня и сжимать затвердевший сосок.       Налюбовавшись на мои страдания, человек отпускает пульсирующую плоть. Выпрямляется и закидывает соскользнувшую на локоть ногу обратно на плечо, вцепляется в неё рукой у колена, а вторую кладёт на бедро отведённой ноги и принимается грубо вбиваться в тело.       Он входит резкими яростными толчками, всё ускоряет темп. Член легко скользит в порваном анусе, залитом их спермой. Пальцы железной хваткой впиваются в напряжённые ноги, а ногти – в кожу, оставляя красные полосы. Он тяжело дышит, довольным взглядом смотрит на то, как я морщусь под ним. Задница всё плотнее сжимается, хоть я сам уже не в силах двигаться.       – Сколько не еби, а всё равно тугой, – выдыхает он. – И ты хотел его пристрелить? – он поворачивает голову к Джиму. – Да такую сучку ещё хрен найдёшь. Ребят, вы точно не хотите, пока он ещё живой? – поворачивается к тем, кто отказался участвовать в моём истязании изначально.       – Не, спасибо.       Доносится обсуждение со стороны кровати. Кто-то или в меру трезвый, или от алкоголя у него прояснились мозги, но он завёл речь, что будет, когда отец обо всём прознает. Оказывается, что они просто собирались меня избить и выставить так, что я первый начал, а они просто меня утихомирили и немного не рассчитали силу. Ублюдки.       – ... заскулил бы сразу, уже б давно отделался.       – Да срать я хотел на Куоритча, – высказывается сероглазый, не сбавляя темпа. – Что он мне сделает, зарплаты лишит? Этот сукин сын ничего не добился, а строит из себя самого главного! Сдох однажды, подохнет и снова, – со злостью рычит он, отмечая каждую фразу резким толчком, выбивающем у меня хриплые стоны, будто бы вымещая всё своё недовольство отцом на мне.       – Чем он тебе так насолил? – спрашивает его человек.       – Своим присутствием. Наш успех зависит от этого гавнюка, а он ровным счётом нихрена не делает. Только и таскается со своим щенком, на прогулочки его водит. Вот что вы там делали всё это время? – обращается ко мне, яростно насаживая меня на свой член. – Пикники устраивали? Сколько можно искать одну синюю обезьяну?! Абсолютно бесполезные твари!       – Ты по этому решил мальчишку трахнуть? Чтобы досадить полковнику?       – Не только. Вы его вообще видели? Ходит тут весь такой, жопой своей светит. Бесит.       – Ладно, вы тут развлекайтесь, а я сваливаю, – встревает голос, что завёл диалог.       – Трус! – кричит сероглазый. – Что, гнева полковника испугался? Поздно ты спохватился!       – Да пусть валит, – отвечает его собеседник.       – Вот чёрт! – тормозит сероглазый, слегка наваливаясь на меня.       – Нет, бля, ты реально скорострел! – ржёт Джим. – Или тебя так возбуждает мальчишка, что ты и сдержаться уже не можешь?       – Да заткнись ты уже, придурок!       Он выходит из меня, скидывая ногу с плеча, и отстраняется. Лишившись его поддержки, я безжизненно падаю со стола, прямо лицом на кафельный пол. Жаль, что не под него. Уже привычные искры перед глазами и плывущая голова. Дезориентация, граничащая с обмороком. Но благословенная темнота, так желанная для меня сейчас, не наступает. Видимо, Эйва вконец отвернулась от меня. Интересно, чем я её так прогневал, что она меня покинула? За что мне всё это? Чем я заслужил такое? Неужели просто тем, что я человек?       От стыда и омерзения к себе и людям хочется закопаться живьём, тело адски болит.       – А если вставить сразу два? – доносится голос.       – Неплохо звучит.       Чьи-то руки вцепились в плечи и куда-то тащат моё почти бездыханное тело.       – Какой тяжёлый, – пыхтит человек.       Меня закидывают лицом на кровать. Слышится звук расстегивающихся ширинок и ещё какая-то возня от их деятельности, скрип кровати под тяжестью людей.       Человек тащит меня куда-то к спинке кровати, усаживая на себя, спиной к своей груди, попутно раздвигая мне ноги, и выкручивает мои руки к лопаткам, что не доставляет облегчения ноющим плечам, прижимает меня к себе. Он полулёг у её изголовья, подложив под спину подушку.       Из горящего ануса вытекает сперма, добавляя стыдливого багрянца щекам. Куда ещё больше – непонятно, и так кожа горит пожаром.       Я стону от боли, бессильно свесив голову ему на плечо. Хочется оттолкнуть человека и убежать, но я настолько устал, что не могу двигаться, и приходится покорно ждать того, что будет дальше.       Второй рукой пехотинец шарит через мои ноги у себя в паху и вводит член мне в сфинктер, немного сдвигая меня вниз, и я, застонав сквозь зубы от боли, рефлекторно начинаю его сжимать.       – Ну что, улёгся? – спрашивает ожидающий напротив Джим.       – Ага, – отвечает ему человек, держащий меня.       Джим устраивается между разведёнными ногами напарника, скользя своим хуем по и так занятому анусу, закидывает мои ноги себе на плечи, что не доставляет мне удобства.       Что они собираются на этот раз делать? Страшно. Больно.       – Расслабься, малыш, а то второй не войдёт, – говорит Джим, засовывая палец в почти несопротивляющийся сфинктер, вырывая у меня болезненный скулеж.       Что? Второй? Нет, он не войдёт! Не надо!       – Расслабься, – ухмыляется он, растягивая напряжённое колечко мышц. – Ты же не хочешь, чтобы я порвал тебя ещё сильнее?       Я пытаюсь вырваться из их рук, но тело такое тяжелое, напряжение мышц приводит лишь к едва заметным подёргиваниям.       – Вот это у вас акробатика, – кто-то ржёт, наблюдая за сценой.       Джим замещает пальцы своим членом и почти ложится сверху. Я вздрагиваю и прогибаюсь в спине от разрывающей боли, с губ срывается крик, а лицо кривится от невыносимых мучений. Я думал, что до этого была боль. Но я ошибался. Настоящая боль началась сейчас.       Я уже давно не могу не сопротивляться, не нормально двигаться, но ощутив это, начинаю дёргаться и вырываться.       – Ааааа! Sraw! Sraw! Lonu! Rutxe lonu! – плачу я во весь голос, дёргаясь в сжимающих руках. Ноги соскользывают с человеческих плеч.       – Не кричи на ухо так громко, – недовольно говорит держащий человек, сильнее прижимая меня к себе, и зажимает рот ладонью.       Джим закидывает упавшие ноги обратно себе на плечи, сжимает их железной хваткой, и люди начинают двигаться. Сначала они не могут поймать общий темп и переругиваются, но вскоре налаживают совместное проникновение.       Я дёргаюсь, пытаясь высвободиться из их рук, кричу от боли в закрывшую рот руку. Но это ничего не приносит, кроме как более глубокого проникновения, – под тяжестью собственного тела я ещё больше наседаю на члены, а от напряжения анус сжимается лишь сильнее, усиливая боль. Ноги затекают от неудобной позы, бешеный стук сердца отдаётся в ушах. Человек всё зажимает рот, дышать не получается, и я задыхаюсь. В глазах темнеет, слёзы текут по лицу.       Я умру от этой боли. Точно умру.       Неужели моя смерть будет такой? Такой бессмысленной. Такой отвратительной.       Тело сотрясается дрожью и всхлипами от рыданий. Человек стал сжимать мне сосок, добавляя мучений. А я всё дергаюсь, но не могу высвободиться. Чёрт! Остаётся только упираться дальше и пытаться вздохнуть.       Я не хочу умирать. Только не так.       У меня получается укусить сжимающую рот руку.       – Сука! – человек отдергивает руку и явно хочет меня пнуть, но в такой позиции это затруднительно, и он начинает меня придушивать пострадавшей ладью. У него сильная хватка, кислорода резко перестаёт хватать, трахея чуть ли не трещит, к лицу приливает кровь, своим давлением натягивая кожу.       – Не придуши его, пусть будет в сознании, – говорит Джим.       Я всё дергаюсь, но чем больше плывёт в глазах, – тем слабее.       – Проклятье! – слышится на грани сознания.       Джим резко отодвигается, его член высказывает из меня, и его напарник сбрасывает меня с себя, вскакивая с кровати. Я упал на бок, жадно хватая воздух и кашляя.       – Что у вас случилось? У него в жопе зубы выросли? – ржёт сероглазый.       – Он обоссался! – доносится злобный крик Джима. – Я теперь весь в моче!       – А то, что он весь в сперме и блевотине, тебя как-то не волновало. Вон как на себя закинул, – усмехается другой человек, подходя к кровати. – И так уже измазался, как свинья, подумаешь, обоссали. Иди, отмывайся, раз такой чистюля. Где туалет знаешь.       – Смотри, Майкл, я тебе это припомню, – раздаётся угрожающий рык, а за ним удаляющиеся шаги.       Пока они выясняют отношения, я пытаюсь свернуться клубочком, чтобы хоть как-то уменьшить резкую боль в животе и горящей заднице. И молю Эйву, чтобы меня наконец-то оставили в покое.       Но у людей другие планы. Этих ублюдков ничего не останавливает.       Подошедший к кровати Майкл хватает меня за плечо и волосы, тянет на себя, пытаясь придать мне сидячее положение. Я стону от усилившейся боли, но сил вырваться из его рук нет. Он пытается меня посадить перед собой, что удаётся только наполовину: сидеть-то я сижу, на согнутых в коленях ногах, но корпус заваливается из стороны в сторону без поддержки: то на бок, то на спину, то почти лицом с кровати, если бы он меня вовремя не подхватил.       Он не оставляет попыток, невзирая на моё еле сознательное состояние, но они все заканчиваются тем, что я падаю. В итоге человеку надоедает эти игры в неваляшку. Он даёт мне завалиться и оценивающим взглядом рассматривает моё лежащее на боку тело и саму кровать. Что-то решив в своей голове, он транспортирует меня на сухую её часть, укладывает на спину, головой к стене. Ноги свисают с неширокой кровати.       Человек забирается сверху, садится над горлом, надавливая своим весом на грудь и плечи. Я стону от боли, – уж очень этот гад тяжёлый, и выбитым плечам от него далеко не легче.       – На, пососи, – он слегка наклоняется вперёд, опираясь одной рукой на стену, а второй подносит свой член к моему рту. – Только попробуй укусить и пожалеешь об этом.       Я протестующе стону.       Ниточка предэякулята стекает по губам. Упираться не получается, и он беспрепятственно суёт хуй мне в рот, сразу на полную, и начинает двигать бёдрами. Член скользит по языку, проникает глубоко за гланды, в самую глубину горла, перекрывая и так прерывистое дыхание. Мне становится хуже, и слёзы потекли сильнее. Тошнотворный вкус человеческого члена, нехватка кислорода, адская боль в теле. Я так устал от всего этого.       Как же хочется избавиться от этих уродов. Может даже лично убить их за все страдания, которые они мне причинили. Я не могу это больше терпеть, и мне уже всё равно на угрозы человека. Уже плевать, что он сделает. Терпеть эту мерзость я не собираюсь, если есть возможность дать отпор. К тому же я уже начал порядком задыхаться, а чудом выживший желудочный сок так и лезет из горла и обратно внутрь, от невозможности излиться наружу. Надо лишь сжать непослушную челюсть. Посильнее сжать, чтобы этому ублюдку было как можно больнее.       И я кусаю человека.       С вскриком солдат чуть ли не взлетает, спрыгивая с меня, – очень криво спрыгивая, наступая на изломанное тело, что не доставляет мне сильного облегчения, – а я безрезультатно пытаюсь перевернуться, так как меня выворачивает. Уж не знаю, что ещё желудок способен из себя вытолкнуть, всё, что в нём было, уже давно красуется на полу.       – Мда, такого ты явно не ожидал, – доносится смех с пострадавшего Майкла.       – А я думал, что он стал покорным, – вторит за ним ещё один голос. – И как ещё не сдался? – Действительно, очень упрямый малец, – подхватывает третий. – Похвальное качество, но не для врага.       – Ублюдок! – тем временем кричит Майкл, стягивая меня с кровати за свисающие ноги на пол. Я бьюсь об него головой.       – Я говорил, что ты пожалеешь! Получай, сволочь! – он начинает бить меня тяжелым берцем по незащищенным рёбрам. Я хрипло вскрикиваю сорваным горлом, а дальше от боли перехватывает дыхание. Я пытаюсь перевернуться на бок, чтобы отползти, или хотя бы свернуться, чтобы смягчить удары, но сил на это нет, и приходится лежать, как упал. А солдат продолжает бить, со всей дури опускать ногу по рёбрам.       Слышится хруст. С каждым ударом всё громче. Грудную клетку разрывает от непереносимой боли. Мне хочется кричать во весь голос, но я не могу даже вздохнуть, и остаётся только раскрывать рот в немом крике.       Разве я могу ещё что-то чувствовать, после всего, что они со мной сделали? Разве может быть ещё хуже? Но оказалось – может. Ещё как может.       Сквозь бешеный стук пульса в ушах слышится шуршание открывающейся двери, а за ним испуганное «вот чёрт». Постепенно стихает гомон и смех солдат, а за ними, самыми последними, прекращаются и удары. Я напряжённо растягиваюсь на полу и прерывисто хватаю ртом воздух.       На периферии зрения мелькает привычный, но расплывчатый из-за пелены слёз и потемнения в глазах синий силуэт.       Отец.       И непослушными губами я шепчу ему: «srung… si».