Глава 4.
27 декабря 2024 г., 18:21
— Любовь Владимировна, — Василиса подбежала к женщине, которая только вышла из операционной, — там консилиум собирают срочный.
— Какой консилиум во время экстренного положения?
Василиса протянула ей планшет с рентгеновскими снимками.
— Доставили пациента, молодой парень, у него через брюшную полость прошел кусок стекла из окна. Повреждены брюшная аорта, нижняя полая вена, петли кишечника, печень и селезенка не задеты, но…
— Но как только мы попытаемся вытащить это стекло, парнишка в два счета истечет кровью на столе и мы потеряем его за пару минут. Островерхова, мы ничего не сможем сделать, — перебил её вошедший в зал Павлов, — она еще и Добровольского решила дернуть ради этого.
— Любовь Владимировна, я хочу сделать лапоротомический доступ сбоку от раны, коагулятором пропаять сосуды по краям, начать аутопереливание крови, а потом уже вытащить стекло.
Воеводина была сосудистым хирургом с двадцатипятилетним стажем. И она никогда не проводила подобные операции, потому что никто до Василисы не предлагал подобную тактику лечения. А еще она раньше была куратором этой девушки и знала, что та никогда не предложила бы что-то просто ради предложения.
Любовь Владимировна с первого дня ординатуры заметила точность и остроту её ума, а еще что она будет гениальным хирургом, каких не появлялось на свет очень давно. Василиса четко и без промедлений работала руками, интуитивно чувствуя, что надо сделать. Операционная была для нее родной, спокойной, она была как рыба в воде, с прекрасным чувством своим рук.
Она понимала, по какой причине Василиса сейчас прибежала к ней. Понимала, по какой причине Василиса хочет попытаться спасти этого пациента. Она была довольно молодой, бойкой, боролась за каждого человека на операционном столе, будто от этого зависела судьба всего человечества.
— Я военный хирург, — Василиса стояла в кабинете директора центра перед большим количеством врачей, которые собрались обсудить тактику операции. Сама она мыслями была не здесь, а в операционной, где прямо сейчас этот парень истекал кровью и умирал, — никто из вас не был в Афганистане, но там и не таких вытаскивали буквально за шкирку с того света. Вы же понимаете, что мы обязаны начать операцию. Но если вы будете твердолобыми баранами и просто вытащите из парня стекло, то он точно умрет. Я предлагаю вам вариант, где есть шанс на спасение.
Василиса не понимала, что она здесь делает. Что они все тут делают. Они должны помогать пострадавшим после жуткого теракта, а не пытаться осудить её за тактику операции. Они ничего не теряли, смерть пациента все равно будет на ответственности центра. На её личной ответственности.
В ушах стоял оглушающий звон гнева. Она злилась на ситуацию, на врачей, на директора центра, что он сразу не захотел её слушать. Злилась на человека, который организовал теракт. Да даже на беспомощность полиции в данное время.
— Сергей Сергеевич, — слово взял Локтионов — заведующий отделением экстренной хирургии, прямой начальник Островерховой. Он быстро сработался с ней, потому что видел в этой наглой девчонке настоящий потенциал, — я согласен с Василисой Максимовной. Мы ничего не теряем, кроме пациента, конечно же, если попробуем эту тактику лечения. Если получится, то это будет отличным случаем в послужной список центра.
— Хорошо, Павел Александрович. Под вашу личную ответственность, — Локтионов кивнул, — Василиса.
Через секунду она пулей вылетела из кабинета директора. Быстрее в операционную. Сейлсейвер уже должны были привезти. Команда сосудистых хирургов под руководством Воеводиной готовились к операции.
Василиса выдохнула. В операционной не было места страхам и сомнениям. И в ней этого не было. Было только понимание ценности чужой жизни, которая была на острие её скальпеля.
— С богом, — тихо прошептала Любовь Владимировна, наблюдая за действиями своей ученицы.
***
Вакханалия из крови и криков продлилась около суток. Василиса сидела на холодном полу в раздевалке, с мокрыми волосами и трясущимися от недосыпа конечностями. — Васёк, — в комнату зашел Швецов — лучший друг и коллега девушки, который все это время провел в соседней операционной, собирая внутренности людей, — ты как? Он сел на пол рядом. От него исходило блаженное спокойствие. А еще запах мужского шампуня и немного одеколона. Никакой крови и сукровицы. — Его перевели в реанимацию. Выхаживают. Но он не умер на столе, понимаешь? — Да. Ты как всегда выдала высший пилотаж торако-абдоминальной хирургии. Уделала Павлова, — она слабо усмехнулась. Она делала это не для того, чтобы уделать Артема, с которым воевала чуть ли не с самого первого дня в центре, а чтобы спасти человека. Но приятное чувство победы грело, несмотря на произошедшие события, — ждешь разбора полетов от Добровольского? — Не знаю, — она пожала плечами, — просто всучу ему протокол операции, а дальше пусть делает, что хочет. Может научится слушать меня с первого раза. Василиса устроилась работать в этот центр сразу после своей единственной военной командировки. Когда она вернулась на гражданку (по просьбе родного отца), поняла, что не может работать в каком-то плановом отделении, где нет срочных операций, где размеренный амбулаторный прием пациентов. Там не было паники, тревоги, не было спешки. Смерть не дышала в спину, дамокловым мечом нависая над жизнями людей. Возможно, обучение в военно-медицинской академии и военная кампания что-то в ней сломали, а возможно это просто был эффект от целой жизни, прожитой бок о бок с генералом ФСБ. Но в ней давным-давно что-то треснуло. И это больше не давало ей возможности спокойно жить без скачущего в организме адреналина. По этой причине работа хирурга в отделении экстренной и неотложной хирургии была для нее самой подходящей. Центр экстренной и радиационной медицины получил хорошего специалиста, который быстро и качественно работал в критических и чрезвычайных ситуациях, а Василиса спокойно восполняла свою потребность в адреналине, находясь в городских условиях, а не на военном полигоне. И потом, этот центр подарил ей Максима Швецова. А такие друзья редко встречаются на жизненном пути, это Василиса точно знала. Она прислонилась головой к его плечу. Он ничего не сказал про то, что от её длинных волос останутся мокрые следы на его одежде. Максим прекрасно понимал, что она сейчас чувствовала. Борьба за справедливость у нее никогда не заканчивалась. — Папа даже ни разу не позвонил, — она смотрела на пустую панель уведомлений в своем смартфоне, — не знаю, будут ли они заниматься этим делом, но что-то подсказывает, что да. — Не думай об этом сейчас. Тебе надо домой и спать, мы тут все около суток на ногах. — она кивнула. Собирались они достаточно быстро, потому что усталость над всеми брала верх. Надо было успеть доехать до дома, найти в себе последние силы, чтобы переодеться и лечь на кровать. Максим не рискнул садиться за руль, так что разъезжались они на такси.***
Василиса стояла в ванной перед зеркалом. Сейчас она сильно жалела, что когда-то решила сделать здесь зеркало в полный рост. Сквозь туман девушка рассматривала уже побелевшие шрамы на своем теле. Отголоски войны, которую никак не получалось забыть. Она не знала, что сподвигло её в семнадцать лет изъявить желание поступать именно в военно-медицинскую академию. Просто был интерес, который не давал спокойно жить. На все уговоры отца пойти просто в медицинский университет и быть гражданским врачом, она говорила, что ей это не нравится. В военной медицине есть особый шарм, свой стиль. Возможно, уже тогда ей не хватало острых ощущений. В итоге Шульгин сдался и разрешил поступать. Он прекрасно понимал, что с таким характером, как у его дочери, бороться просто бесполезно. Она бы и без его одобрения поступила в академию, но тогда он рисковал навсегда потерять хорошие и теплые отношения. Никто и не сомневался, что учеба дастся ей довольно легко. Успешное окончание академии с красным дипломом, продолжение учебы — для отца это было очевидно. Сама Василиса хорошо себя чувствовала в среде, где было необходимо усваивать большое количество информации в короткие сроки. А потом была война. Василиса попала туда со многими своими одногруппниками, которые к тому времени успели получить образование хирургов и травматологов. Они не воевали, не убивали людей и даже на полигоны не выезжали. Военные врачи всегда находились в закрытом госпитале, который напоминал ужасный кровавый городок. Она шила людей с анестезией и без, встречала контуженных бойцов в палатах, была первым человеком, с которым разговаривали те, кто выбрался с того света. Она провела там ровно год, а потом был взрыв. На приеме у психолога девушка честно отвечала, что она мало что помнит с того дня. Взрыв длится несколько секунд, а потом лишь звон в ушах, за которым следует страшная боль во всем теле и парализующий страх. Из госпиталя её забрал отец и больше она не возвращалась на военную службу. Шрамы стали последним напоминанием, эхом войны. Василиса несколько раз отходила на лазерную шлифовку, но потом график в центре стал слишком забитый. Она иногда не успевала заехать домой, чтобы переодеться и поспать в своей кровати, а не на диване в ординаторской, от которого болела спина. Что уж тут говорить о каких-то дополнительных процедурах в жизни. Шрамы были болезненным отголоском прошлого. Уродливо помечая её тело, вынуждая прятаться в общих гардеробных, приходить на работу раньше коллег и уходить позже или переодеваться в чужих кабинетах, потому что своего у нее не было. Она не хотела, чтобы кто-то это видел. Потому что шрамы отпугивают. Люди тактично молчат и отводят взгляд, но их страх и стыд ощущается собственной кожей. Василиса не выносила жалости и осуждения в свой адрес, не любила говорить о службе в военно-медицинской службе и о своей прошлой жизни. Для многих коллег и нынешних друзей её биография начиналась и заканчивалась именно в центре экстренной и ядерной медицины. Она не знала, задаются ли они вопросами, а что было в предыдущие двадцать пять лет её жизни, но в лицо ей никто эти сомнения не озвучивал. Даже Максим, который стал главным товарищем в центре, даже Любовь Владимировна, которая практически вырастила Василису как гениального хирурга с золотыми руками. Она щетинилась и пряталась от этого общества, пока само общество и вовсе перестало её замечать. Её прошлое следовало за ней невидимой тенью, приведением с дурным запахом и искривленной ухмылкой. Василиса пряталась от него и не хотела выпускать это в свет. Она иногда, почти украдкой, вспоминала про Шеймана. Он не говорил о прошлом, но она и не ждала пояснений. Его выдавала выправка, сдержанность в одежде и прическе, отличная реакция и почти паническая осторожность в людных местах. Он никогда не поворачивался спиной к двери, никогда не оставался в помещении, не изучив план эвакуации, никогда не находился в центре скопления людей, предпочитая оставаться позади всех. Его выдавала строгость и точность движений, Василиса видела все это у своего отца. Она прекрасно знала привычки военных, поэтому не требовала какой-то информации о прошлом от Сергея. На вопросы о службе никто из них не отвечает. Самый правильный и безопасный ответ «все написано в моем личном деле» она и сама нередко озвучивала любопытным личностям. И россыпь мелких шрамов на его руках, и побледневший шрам на шее, который иногда проглядывал из-под горла водолазки. Ей все это было знакомо. Но несмотря на то, что Сергей проводил с ней много времени, она не рискнула спрашивать или говорить об этом самостоятельно. Они вдвоем оберегали страшные тайны своих прошлых жизней и не хотели афишировать. Они были искалечены войной вдоль и поперек, это навсегда застряло глубоко в горле и никуда не уходило.
