Глава 8.
17 января 2025 г., 21:52
Воздух разряженный, как в горах. В горах Василиса никогда не была, зато была на войне под палящим солнцем. Ощущения похожи, хоть ей и не с чем сравнивать. Конечности ватные; она двигает руками, следит за движениями, чтобы зрительно убедиться: её руки при ней, пальцы не дрожат, ладони не потеют.
Страх сидел глубоко, она редко вытаскивала его наружу, потому тут — нельзя. Скальпель — не инструмент, а продолжение кисти, её тела. Она сливается с холодным металлом и чувствует эту прохладу даже сквозь плотные латексные перчатки. Делает разрез, обнажает подкожную клетчатку, осторожно отодвигает и рассекает мышцы.
Она делала это десятки, сотни, кажется, что тысячи раз. Василиса была хорошим студентом в университете, с отличием, самая лучшая и умная на курсе. Василиса стала хорошим хирургом. Про нее говорили, что это не навык, не умение, а талант. Она родилась, чтобы стоять в этой операционной в противошоковом отделении больницы. Родилась, чтобы давить страх на корню и не вспоминать ужасы жизни.
На столе — самый обычный пациент. Дышит как все; датчики считывают показатели и аппаратура так по-родному мерзко пищит над ухом. Она доверяет анестезиологам даже больше, чем себе, а это очень много. В этой операции ничего необычного, это простая прободная язва. Даже не так страшно и экстренно, как травма печени или разрыв селезенки.
Под руками и инструментами — сосуды, ткани. Кровит, но не страшно. Василиса делает это не первый раз в жизни, не первый раз тянет руку к медсестре, что подает нужные инструменты. Рядом Швецов, его присутствие тоже не должно вызывать смешанных эмоций.
Но все равно не то и не так. Василисе трудно дышать и кажется, дело не в медицинской маске.
— Васек, — чужой голос отлетает от черепной коробки. Мыслей нет никаких, она делает все на автомате, — ты себя как чувствуешь вообще?
— Нормально, не у меня же дырка в желудке, — она осторожно пробирается глубже, пересекает сальник, — а к чему вопрос собственно?
— Да так, мысли вслух.
Но Максим чертовски прав. Тревога набатом бьет по голове, начинает тошнить. Это приступ панической атаки, вот только для этого нет никаких предпосылок. Швецов перехватывает на себя роль ведущего хирурга, Вася отступает и остается на подхвате.
Островерхова совершенно точно не собиралась влезать в ненужные сейчас отношения. Она зависла где-то на двадцатой странице своей кандидатской, а совсем скоро надо показывать существенное научному руководителю и идти сдавать это в университет. Вот только у Сережи похоже были другие планы, как и у дурацкой лимбической системы девушки. Она влезла, вляпалась. В горящие чувства, горячие поцелуи и влажное дыхание в шею, когда они засыпали вместе. Приятно, несомненно, от щемящей нежности давило на легкие так правильно, что аж плохо.
Василиса все же решила не сопротивляться интуиции и наблюдала за Сережей в естественной среде обитания. Во всем сквозила та тоска, что умеет выламывать ребра без специальных инструментов. В том, как он варил кофе по утрам, стоя босыми ногами на кухонном кафеле; как собирался на работу, просматривая документы и сиротливо поглядывая на девушку. Он наблюдал за ней не меньше, но будто бы по другим причинам. Если она просто хотела лучше понять мужчину, привыкала к его наличию рядом, к огромным лапищам на своей талии и губам, то он считывал её поведение. Потому что Василиса показывала обычную жизнь. С заебанностью на работе, со слезами от просмотра фильма, с неумением определиться с блюдом на ужин и искренним разочарованием, когда зажигалка переставала служить верой и правдой, вынуждая купить новую. Ей стало не по себе от того, как он осматривал её квартиру, переживая за каждый свой шаг.
— Сереж? — он сидел на диване в ординаторской. Операции немного затянулись, привезли девушку с открытым переломом лодыжки. Вася напросилась в ассистенты к Локтионову просто потому, что любила с ним работать. В операционной он был еще более прекрасным человеком, чем в жизни. Хотя она в любой плоскости боготворила начальника, — ты чего тут?
При виде Шеймана паника еще сильнее заскулила под солнечным сплетением.
— Террориста выписали, — как будто это все объясняло, ну конечно. Она кое-как удержала желание цокнуть языком и закатить глаза, — ну я приехал бумаги подписать, решил тебя подождать. Мне на посту сказали, что ты на операции.
— А ты словно и не знаешь, что там время — понятие абстрактное, если речь не о клинической смерти, — она устало улыбнулась и плюхнулась на диван, вытягиваясь. Мышцы ныли от перенапряжения. Хотелось уже закончить дежурство и поехать домой, но ей еще истории болезни заполнять, — у меня еще три часа до конца рабочего дня.
— А меня Бахметьев ждет в отделе.
Василиса легла на спину, смотря на перевернутое лицо мужчины. Он наклонился, царапнул щетиной по нежной коже, сухо прижался губами, очень целомудренно целуя. Она прикусила его губу. От влюбленности сердце глухо стучало в грудной клетке. Больно, но она потерпит. Про Сережу можно было сказать то же самое.
— Просто хотел это сделать, — говорил тихо, чтобы не спугнуть момент. Сергей всегда считал, что он неотесан для любви. Для девушки с длинными волосами и бесчисленным количеством платьев в гардеробе. Там, откуда он приехал, было только животное; под грохот снарядов, быстро, чтоб отдавало в затылок от адреналина. Так, чтобы банально сбросить напряжение и удовлетворить первоначальное. С ней надо было иначе. Хотелось знать хорошие рестораны города, не опаздывать на ужин и отвечать на сообщения в ту же секунду. Надо было правильно, хорошо, со вкусом. С запахом дорогого парфюма и живых цветов. Сережа боялся, очень сильно. Но за это короткое время успел приспособиться, чтобы дальше лучше и больше.
Василиса была податливой, отзывчивой, как пластилин. Бери и мни как хочешь, главное не останавливайся. Ей хватало и еды из доставки, и коротких спешных поцелуев, и простого взгляда. Без завышенных ожиданий, она сразу сказала, что помешана на работе и порой остается совершенно без сил для высоких чувств. Сережа понимал. Сережа не был против, был только за.
Ему даже показалось, что он вторгся в чужое. Урвал маленький кусочек такой реальности, что была у многих. И гнал эти мысли как можно дальше, продолжая усыпать лицо поцелуями.
— Иди, — она села на диване, — мне надо истории заполнять, иначе я тут ночевать останусь.
— Приеду вечером? — он всегда спрашивал. Она никогда не отказывала.
— Конечно, но я сегодня черепаха. Боже, там такой перелом был, ты бы видел. Надо было на травматолога идти учиться, такое пропускаю, — её любовь к медицине была в миллион раз сильнее, чем все эмоции, которые Шейман испытывал за тридцать пять лет жизни. Завидовать плохо, но он все равно завидовал.
Он попрощался и спокойно вышел из ординаторской. Девушка бросила сиротливый взгляд на дверь, не понимая, от чего ей плохо. Но времени на рассуждения не было. Она надела халат и села за рабочий стол, погружаясь в бумажную волокиту, что неизменно сопровождала работу любого врача. Заполнить протоколы операций, посмотреть результаты анализов, назначить медикаментозную терапию, не забыть про вечерний обход. Да, именно так.
***
Сережа прятался. Никогда ранее майор не позволял себе этой непростительной инфантильности, но сейчас хотелось. Он устал, чертовски устал. От серости собственной квартиры, от соседей, которые кидают на него неодобрительные взгляды, от Титова и его пристальной слежки за каждым его действием на работе. Карташевич перегибал палку; перегибал её и вставлял в колеса отношений Сергея с коллегами. Дениса винить выходило откровенно плохо, но идти и орать это в лицо полковника не позволяла солдатская натура. Если он думает, что Шейман может убить кого-то на задержании, то пусть думает. Сам в себе он не сомневается, кулаки не чешутся. Он острый только на язык и бесперебойные оскорбления, когда усталость берет верх. Сережа скрывался от хищных мыслей в голове в чужих мягких объятиях, в жаре обнаженной кожи, в желании слизать сладость приторных духов с тела. Возможно он воровал эти ощущения, возможно не заслуживал, но Василиса смотрела на него так заботливо и целительно, словно не было войны, не было армии, не было шрамов от пулевых. Не было детского дома и спортивной сумки, в которой умещалась целая жизнь. Она игнорировала трещины и сколы, травмы и тремор рук по утрам. Улыбалась солнечно, утыкалась в изгиб шеи и обжигала дыханием. И Сереже не хотелось уходить, не хотелось отдавать это иллюзорное чувство настоящей жизни. Их отвлекли почти синхронно. Василиса нехотя протянула руку к телефону, моментально отвечая на звонок. Отец. Сережа узнал тембр его голоса. Возможно, что-то личное, но на лице девушки отразилось беспокойство и вдумчивость. Сереже пришло сообщение от Титова. «Серый, у нас тут труп. Малая Бухаресткая 2. Это наш неудавшийся террорист» Титов. — Василиса, — она отложила телефон. Он мог слышать, как крутятся шестеренки в её голове. Девушка сидела, осматривая комнату и явно соображая, что дальше, — что случилось? — Моего пациента убили, — она прикусила губу, — тебе сказали уже? — Денис только что написал, да. — А мне отец позвонил. Поехали пожалуйста, он тоже туда едет. Сережа хотел бы возразить, но она уже надевала капроновые колготки, явно не собираясь его слушать. Хорошо, кто он такой, чтобы перечить приказам генерала, даже если Васю на место преступления пускать совершенно не хотелось. Полиция до сих пор не понимала, кто стоит за этой серией. Хорошо, они разобрались, что все жертвы стали подопытной группой для каких-то медицинских исследований. Но не были ни цели, ни заказчика, никакой информации о том, что они там пытались исследовать, что люди закипали, как суп на плите. Поэтому чувствовалось это всё очень плохо. Шейман откровенно переживал, но спустился первым, прогревая автомобиль. Василиса вышла из подъезда, моментально закуривая. И ей тоже было страшно, даже если она не показывала. Сережа хорошо знал этот вид человека, которого припирают к стенке. Было очень больно.***
— Это типа прикол такой? — Василиса нервно усмехалась. Вообще не до смеха, если честно. Сергей стоял поодаль вместе с Титовым, пока Бахметьев разговаривал с генералом и его дочерью. Подрывника зарезали. Никаких тебе кровавых слез, никаких сваренных внутренностей, просто четыре ножевых в брюшную полость и один в сонную артерию. Василиса зачем-то сказала, что так много можно было и не бить, хватило бы одного в печень. Но и ножевое в шею выглядело убедительно. — Мы не знаем, — в руках Леши была книга. Большая такая, завернутая в прозрачную упаковочную пленку, аж с ценником, который не получилось ровно сорвать. Учебник по оперативной хирургии и топографической анатомии Островерхова. Чудное совпадение. Василиса поменяла фамилию после замужества, случайно став хирургом с известной для медицинских студентов фамилией. Она мало об этом думала, когда бегала с нужными документами по нужным инстанциям. Одна смена дипломов чего ей стоила. Саныч потом долго ей говорил, что это звезды так сложились. — Угроза? Учебник явно не открывали, потому что с анатомией убийца точно не знаком. Она всегда так делала, когда теряла контроль. Начинала наперебой хамить, нервно растирать пальцы и сгибать суставы до хруста. Сейчас хотелось поехать домой и не думать о том, что её пациент лежит в луже собственной крови, а ей кто-то пытается угрожать таким способом. Тонко, очень филигранно. — Василис, к тебе приставят охрану. На работе можно договориться об отпуске, я быстро все решу, — встрял отец, вытягивая её из омута мыслей. Ругаться не хотелось совершенно, тем более при постороннем человеке, — у тебя же Локтионов заведующий? — Па, я не уйду с работы, ты о чем вообще, — она перевела взгляд на Шеймана, который что-то вдумчиво обсуждал с Денисом и следственной группой. Слишком большой ажиотаж, на поножовщину приехал сам генерал. Да они даже не были уверены, что этот мужик и теракт имеют хотя бы какое-то отношение к нынешнему расследованию. Да, громкое дело, смежники не слезали с глотки, но все равно. — Василиса, я конечно ценю твою самоуверенность, но сейчас речь идет о безопасности, — девушка подняла глаза на Алексея. Еще до того, как они с Сережей приехали, Титов успел в красках описать свое первое впечатление о дочери генерала. Он видел её на собрании, когда она ураганом влетела в зал. Она сейчас закатит тут скандал. Золотая девочка, что с нее взять. Но скандала не было, да и засосы под воротом Сережи говорили настолько красноречиво, что даже Титов прикусил язык. — Максим Васильевич, — она перевела взгляд на отца, — никакой самоуверенности. Я говорю, что не могу бросить на работу на неограниченное количество дней. Хотя бы кто-то из вас может мне гарантировать, что вы поймаете психа за два дня, три, неделю? Правильно, не можете, а значит я не могу подводить бригаду, в которой работаю. Насчет охраны я полностью согласна, но мне хватит и майора Шеймана. Никаких сержантов и лейтенантов под моей дверью. Алексей, — он аж отмер от этого тона, — скажите пожалуйста, могу ли я забрать книгу к себе хотя бы на пару часов? Или сделать это у вас на работе. Если это действительно мне, то я хотела бы посмотреть. — Я спрошу, хорошо? — она кивнула. Леша пошел к Титову, а Василиса устало выдохнула. — Дочь, я тебя не понимаю. — Я никогда не лезу туда, куда не просят. Я не оперативник, не полицейский, не военный, а самый обычный врач, — курить хотелось страшно, до боли в легких, — но это что-то личное, ты разве не видишь? И я бы очень не хотела оставаться в стороне, потому что это мое. — А что у тебя с Сергеем Александровичем? — мужчина улыбнулся так, как делают все родственники, задавая неудобные вопросы, — я тоже лезть не буду, просто не знал, что вы поддерживаете связь. — Случайно вышло, но очень удачно. Пап, правда не надо нанимать кого-то для постоянной слежки за мной. Я же прекрасно знаю, кого ставят в качестве персонального конвоя. А им там скажут, чья я дочь и они дышать мне не дадут от страха, что начальник ФСБ их после четвертует. Он кивнул. Спорить бесполезно. Васе почти тридцать, следить за ней чрезмерно не было никакого смысла. Он сам Шейману доверяет, тем более тот явно будет делать свою работу хорошо. Для него это тоже личное.
