Глава 7.
5 января 2025 г., 23:29
Спустя некоторое время Сергею дали добро на проверку того ангара с видео Жукова. Точнее, предполагаемого ангара.
— Мне все же это кажется очень сомнительным, — высказал свое мнение Титов, когда они обсуждали план действий в офисе.
Сережу к этому времени трясло от головной боли так, что это уже было тяжело скрывать. После той короткой и скорее рабочей встречи с Василисой боль не отпускала его ни на секунду. Он глотал парацетамол на грани превышения суточной дозы и забывался тревожным сном на несколько часов.
Если бы вы спросили у Шеймана, страдает ли он от бессонницы, он бы четко отрезал, что нет. Он сам в это не верил и вообще сомневался, что это можно как-то классифицировать с медицинской точки зрения. Его тревожили дурацкие и немотивированные переживания по поводу дела, по поводу того, что он мог обидеть Островерхову своим невежеством. Он не видел её так долго, не слышал её голоса, что просрать момент подобным образом было глупостью.
— У тебя есть идеи получше? — Сережа почесал затылок. Кажется, кофе ему на сегодня достаточно, руки тряслись уже ощутимо, — надо же отрабатывать все версии.
— Ты же знаешь, что я тебе верю, но.
— Ты мне не веришь, — мужчина посмотрел с некоторым вызовом во взгляде. Денис нахмурился.
Титов был из тех остряков, кто всегда говорит, что думает. Его желание высказать свое мнение частенько опережали способности мозга обрабатывать информацию, но его все равно ценили. Он был отличным ментом, хоть и очень проблемным.
— Что прости?
— Ты, Карташевич, даже Бахметьев, который вообще личные конфликты коллег стороной обходит. Вы все считаете, что я до сих пор не пригоден для мирной службы и решаю проблемы любыми средствами, а любые средства оправдываю целями, — Сережа не знал, зачем он это говорил. Для него самого это было очевидно с первого дня.
Да, он был неотесанным и очень грубым человеком с мрачной биографией, но ему казалось, что в полицейской среде это компенсируется в целом целью их работы. Он сюда не чаи гонять приходил, а бездействие раздражало сильнее нудных отчетов.
— Разве это не так? Переубеди меня. Почему Юрий Алексеевич боится, когда я оказываюсь в непосредственной близости к высокопоставленным людям? Почему так долго не отпускал меня одного на задержания. Почему до сих пор каждое мое действие обмусоливается в различных рапортах и отчетах. Не доверять мне, как человеку — это одно, но как сотруднику.
— Серый, послушай, — Титов закипал, — ты работаешь тут без году неделя, но уже стал начальником оперативной группы. Нам говорят, что ты отличный мент, но в биографии у тебя стоит прочерк под грифом «совершенно секретно». Ты не полицейский, значит что-то иное. Военный, который скрывает прошлое. Не вызывает доверия абсолютно, сам разве не понимаешь?
— Отлично, давай теперь из-за этого ты не дашь мне спокойно работать. Все, чего я хочу — это поймать маньяка, который убивает людей столь бесчеловечным способом.
— В коллективе надо работать, а не отдельно от нас.
Майор стоял как оглушенный.
В секунду он вдруг понял, что Титов не далек от правды. Да и сам Сережа прав. Высказывая подозрения в адрес коллеги, он лишь проговорил вслух свои личные опасения на собственный счет.
Если вы спросите Шеймана, страдает ли он от ужасов войны, то он задумается, но позже даст отрицательный ответ. Он не верил в то, что его преследуют призраки прошлого. Его не мучили моральные дилеммы по поводу всех тех, кого он убивал. Он убивал террористов, военных преступников и простых головорезов, которые наживались на политических играх других стран. Сережа защищал гражданских, действовал по уставу и всегда знал, что у этого есть конкретная цель. Он не считал себя убийцей, не пытался смыть кровь со своих рук.
В Петербурге он первое время считал, что просто очень устал. От полигонов, от физических нагрузок, от страха неприятной смерти. От страха, что останется калекой, но все равно выживет. Сейчас же он знал, что это все не то. Он не ощущал вкуса жизни не из-за осевшего в легких пороха, а из-за того, что война и была его жизнью.
Здесь он не понимал, что ему делать. Без чужих приказов и понятных целей. Война не искалечила его, вовсе нет. Она стала целью и принципом его существования. Он был военным, у которого нет прошлого и будущего.
— Сереж, — это был Леша. Он выдернул его из пучины самобичевания.
— Поехали, пожалуйста. Закончим это дело и поговорим, — голос был надрывным, надсадным. Слова застряли поперек горла.
Возражать ему не стали. Хотя бы сейчас.
***
— Блядь! Сережа бьет ладонью наотмашь по столу, что стоял посреди ангара. Его разочарованию и накатывающей злости не было предела. Ангар оказался подпольной лабораторией. Осталось какое-то оборудование, но никаких данных. Из данных им достались только два трупа. Двое мужчин среднего возраста, наверное возрастом самого Шеймана. Привязанные по рукам к койкам. С кровавыми слезами и заставшим ужасом на гримасах. Ужас подкатывал к горлу. Леша наблюдал за тем, как Сережа переводит дыхание и абсолютно невменяемый выходит на улицу. Он не боится трупов. Не боится психов. Такие как он ничего из этого не боятся, потому что остатки этого чувства выбили кулаками и грохотом оружия еще в далеком прошлом, еще на учебных полигонах. Вот только сейчас Сереже словно восемнадцать и он только переступает порог детского дома — своего единственного дома, что остался в осознанной памяти. Горечь на языке еще хранит воспоминания хмельного выпускного. Они пили несколько дней подряд, едва удерживая себя на грани сознания. Чувство свободы для всех казалось еще более пьянящим, вот только он уже тогда ощущал перед этой свободой нечто иное, чем нежный трепет предвкушения. Страх. И бессилие. Переступая порог мрачного учреждения, куда явно не от хорошей жизни попадают, с небольшой спортивной сумкой через плечо и коробкой личных вещей, он ступал в болезненную неизвестность. И чувство неприкаянности в жизни ощущалось также, как попытка скрыть трясущиеся от волнения ладони в карманах брюк. Сейчас он находился в воспоминаниях. Собственное бессилие комом застряло в горле. За спиной маячила тень Титова. Он ничего не спрашивал, лишь задумчиво наблюдал за тем, как Сережа достает пачку, вытягивает сигарету и прикуривает. Вредная, губительная привычка и всегда не более, чем привычка, сейчас помогла перевести дыхание. Попробовал бы уж тогда дыхательную практику из курсов медитации, идиот. — Леха говорит, что трупам уже около недели, — он даже не кивает, сил нет совершенно. Все самообладание на кончике сигареты. Стряхивает пепел машинально, потому не любит, когда тот тлеет слишком долго, угрожая рассыпаться на верхнюю одежду или ботинки, — думают, что это какие-то наркотики. Или лекарства. — Лекарства. Денис, это опыты над людьми, — Сережа вдруг вспомнил, как Василиса каким-то длинным вечером говорила о клинических испытаниях. Все срослось, конечно, вот только кто этот Доктор Смерть, что оставил после себя уже пять тел, — криминалисты? — Да едут. Мы им там в красках описали, но пробки в городе, сам знаешь. Он знал. Сережа понимал явное преимущество метро в этом городе, но никак не мог заставить себя спуститься в какофонию голосов. Среди живых он чувствовал себя чужеродно, плохо. Так что сам торчал в пробках по несколько часов в одну сторону, лишь бы одному в личном автомобиле. Телефон в кармане куртки пропищал, оповещая об смс. «У меня новости по моему пациенту-террористу. Могу приехать в отдел или подъедешь сам?» Василиса Максимовна Островерхова. Вася. Он себе никогда не позволял даже мысленно так называть эту девушку. Он работал на нее. Если не на нее, то на её отца, который был генералом и сидел в самой верхушке МВД. Но сейчас от её сообщения резко стало спокойно. Несмотря на происходящий пиздец вокруг. Василиса ездила исключительно на личном автомобиле и терпела пробки, потому что никогда никуда не торопилась. Она была пунктуальной, закладывала мысленно время на все пробки и возможные форс-мажоры в дороге. Форс-мажоры, если вдруг Сергей решит не превышать скорость или если они остановятся, чтобы взять кофе перед дежурством. Она не спускалась в метро, но совершенно по иным причинам. У нее не было необходимости. А еще в дороге она любила заполнять различные отчеты и настраиваться на дежурство. А уж после смен явно не хотелось контактировать с людьми, в больнице этого хватало с лихвой. Сережа коротко ответил на сообщение, что подъедет сам. Пришел ответ, чтобы приезжал домой, у нее выходные. Ему следовало составить мысленный список дел. Дождаться криминалистов и следственную группу. Отпустить ОМОН, написать рапорт. Доехать до отдела, отчитаться перед полковником. Собраться с мыслями и поехать к Василисе. Он мельком глянул на наручные часы, прикинул, до которого времени будет уместно приехать. Затем выбросил окурок себе под ноги и вернулся в ангар, где его ждал Бахметьев. И трупы, которые были достойны внимания. Они умерли самой незавидной смертью, сейчас он не мог повести себя малодушно.***
Василиса очевидно не хотела наводить излишнюю и неуместную интригу, но рассылать личные данные своих пациентов, даже майору полиции, показалось ей более неприглядным вариантом. Она была готова поздно вечером поехать на работу к Сереже, но он предложил приехать сам. Вася довольно подробно расписала ему свой новый адрес и пошла убираться на кухне. Сама формулировка «новый адрес» сбивала с толку. Она живет по этому адресу уже давно, почти сразу с момента той ссоры с Женей. Развод шел очень активно, даже без участия самой Островерховой. У неё не хватало времени и сил, чтобы участвовать. После разрыва она надолго пропала в собственной работе. Штата больнице не хватало очевидно и колоссально, так что начальство не задавало вопросов, почему это она берет дополнительные дежурства и ещё готова добровольно работать в приемном отделении. Все были только рады, а Василиса была рада, что никто не задает вопросов и не лезет. Работа была главной отдушиной всегда. Она пряталась в бесконечной веренице операций от плохих и хороших событий, от любых эмоциональных потрясений. Девушка была блестящим и прирожденным хирургом, с врожденной точностью и чувством собственных конечностей. Университет сделал свое, работа в Афганистане сделала свое сверх: она ощущала, что может оперировать даже закрытыми руками. Скальпель был логичным и неизменным продолжением её руки. В холодном свете оперблока она ощущала то необходимое спокойствие и контроль, которых не хватало в обычной жизни. Здесь все подчинялось простым и понятным правилам, даже несмотря на слово «экстренная». Она знала, как остановить кровотечение, знала, что делать, если брюшная полость больше похожа на фарш. При остановке дыхания и сердца она всегда знала, что может расчитывать на бригаду реаниматологов, что дежурили в каждом оперблоке отделения. Все зависело только от её навыков и мастерства. В реальности это оказалось проще. Она была красивой и невероятно умной девушкой, но её это не спасло от развода. Она была генеральской дочуркой, которая росла в золотых пеленках, но её это не уберегло от депрессии. Ничто не приносило такой уверенности, как операционная, как бригада, в которой она работала. Василиса была очень хорошим хирургом и всегда это знала. Единственное, что она могла утверждать наверняка. Она отличный врач, остальное стоит под вопросом. Девушка посмотрела на себя в напольное зеркало в прихожей. Ничего необычного, она видела это отражение в зеркале каждый день. Но сегодня чувствовалось нечто иное. Она не знала, замечают ли это в ней окружающие, но сама Василиса давно и крепко перестала понимать, что происходит в её голове. Все, что касалось личных взаимоотношений, представлялось туманностью. Она привыкла действовать интуитивно, отдаваясь тому, что на вид её воспринимают милой и симпатичной; остальное делало остроумие и умение даже не натянуто улыбаться. Она старалась минимально анализировать действительность, потому что мозг и без этого работал на двести процентов. С самого раннего детства она поглощала информацию со всевозможных источников, пока в подростковом возрасте не осознала, что ей физически больно. Она хорошо понимала наружность, но это не помогало. Василиса вдруг поняла, что с легким трепетом ждет визита Сергея. Ей следовало извиниться за излишнюю резкость в реанимации. Виноватой она себя не чувствовала, ей это не свойственно. Она отстаивала свои права, как врача этой больницы и хотела лишь должного уважения к пациентам. У него, конечно, иная метрика, следовало это учесть. Девушка дождалась короткого звонка с проходной жилого комплекса, открыла дверь. На пороге появился мужчина. — Здравствуй, — она кивнула в знак приветствия, отступая от двери, чтобы пропустить его. Он стянул обувь, аккуратно, по воображаемой линеечке поставил ботинки на коврик. — Извини, что так загадочно написала. Не было цели держать интригу, правда, — она до хруста выламывала пальцы за своей спиной. Почему-то появилось легкое неприятное напряжение. Воздух застрял где-то в гортани, не давая говорить спокойно, — и прости за то, что так резко выставила тебя из реанимации. Этого я тоже не хотела. У них была достаточная разница в росте, чтобы она прятала взгляд серых глаз. Но она все равно рассматривала светлый паркет, свои ноги в каких-то дурацких носках с принтом. Взгляд Сережи, изучающий, чуть строгий, но теплый ощущался кожей. — Все в порядке, Василиса, — он звучал тихо, плавно. Девушка перевела дыхание и подняла взгляд, сразу же натыкаясь на что-то очень незнакомое. Он всегда смотрел на нее по-доброму, с милым трепетом. Но раньше у них были более четкие и обозначенные границы, которые измерялись обручальным кольцом на её руке и записью в его трудовой книжке. Раньше было понятно. И от этого хотелось орать в подушку. Сейчас он смотрел с ожиданием. Таким гнетущим, что у нее что-то сворачивалось в комок под ребрами. — Я не имел права решать что-то на твоей территории. Как и Карташевич, но ему статус диктует быть самым главным, — она задумчиво прикусила щеку изнутри, сложила руки перед собой в замок, — так что я не злюсь на тебя точно. Мне не на что и незачем. — Хорошо. Кофе? — она дождалась его кивка и пошла по коридору. Рукой указала на ванную комнату, а сама пошла дальше в кухню. Сережа пил кофе, вариативно с сахаром или без, но без молока, это она точно помнила. Мелочь, казалось бы, но только сейчас она задумалась о том, сколько раз варила ему кофе у себя дома, дома у отца. Много, непозволительно много, чтобы обратить на это внимание только сейчас. Василисе не пятнадцать лет. Ей сильно больше. Смущение прошло еще на первых курсах университета, когда она курила с одногруппниками, что были на пару лет старше, когда чужие губы выцеловывали влажную изнанку рта с привкусом крепкого алкоголя, когда пришло время впервые ступить на порог оперблока. Всегда роковая, всегда с иголочки, всегда с нимбом «золотой молодежи» над головой, Василиса красила губы в ярко алый цвет и одной силой мысли заставляла ненужный румянец не подниматься выше шеи. Сейчас смущение возникло не прошенной реакцией. Она поставила турку на плиту и развернулась лицом к столу. Сережа возник тихой тенью, сел за стул и сложил руки в замок. Он изучал её, голодно ища малейшие реакции. А еще изучал обстановку вокруг. Она следила за его методичным взглядом, как он обхаживал каждый угол давно обжитой кухни, останавливаясь на горе вымытой посуды, на чашках, что стояли ровной линией на коврике. Ей стало дурно; закралась недобрая мысль, что он впервые видит такой дом, в котором ощущается, что живут. Где это заметно по количеству столовых приборов, по листку для заметок со списком продуктов, по чужим телефонным номерам, наспех записанным на тетрадном листе. Она стряхнула наваждение, стараясь не анализировать. Не хотелось заползать, куда не просили, куда не пускали, судя по строгому взгляду и сведенным на переносице бровям. Василиса решила говорить о работе. Лучше уж так, чем в вопросительном молчании. Открыла что-то на своем телефоне, протянула ему. — Это результаты анализов крови, которые мы взяли при поступлении. Там в принципе все написано. Он был вусмерть накачан седативными препаратами. Достаточно для того, чтобы человек просто безвольно делал то, что нужно, — это отлично вписывалось в историю самого пациента, что его просто попросили. Едва ли он в этот момент понимал, что в сумке может быть что-то незаконное и тем более смертельно опасное. Вопрос: зачем, безусловно остается, но Василиса не лезла, куда не просят и всегда делала свое дело, только свое. Задавать вопросы — не её прерогатива, а Сережи. — Мы посмотрели камеры. Он правда забрал сумку с одной станции и спустился на платформу. А дальше ты сама знаешь, — она знала. Был взрыв и люди, которых она оперировала вместе с Максимом. Это был её день теракта. Личный, пропахший чужой кровью и антисептиками, криками врачей с разных углов, беспрерывным воем сирен. Кофе за спиной опасно забурлил. Она на носках развернулась и выключила плиту, наблюдая за тем, как пена оседает по краям турки. Перелила все в чашку, себе налила воды в высокий стакан и села напротив. Сережа заблокировал смартфон и положил поближе к девушке. — У вас можно официально взять эти результаты? — Конечно, Локтионов сделает, — лишние слова суматошно зашевелились на нёбе, — Сереж, прости, что лезу, но я знаю детали дела, которое вы сейчас ведете. Мне папа рассказал, а еще я посмотрела бумаги, которые ему передали после того собрания в Министерстве, — он кивнул, вдумчиво так, — я думаю, что это нелегальная разработка какого-то лекарственного препарата. — Да, мы сегодня это поняли. Нашли эту подпольную лабораторию, но там были уничтожены все данные, с помощью которых можно было бы понять, что это вообще. Сережа явно делился этой информацией против воли своих принципов. Она знала повадки таких людей наизусть. Они не болтают лишнего, не распространяются о своей работе и всегда переживают, что это каким-то образом заденет людей из их частной, не служебной, жизни. У отца были правила не тащить работу в дом, у него рос ребенок и объективно было за что переживать. Доверять своей дочери он стал только тогда, когда эта дочь переросла маленькую девочку, нахального подростка и своевольную студентку медицинского. Когда она положила красный диплом на стол и заявила о своей взрослости. Вот так красиво, аккуратно и с отличием, как она любила. — Я конечно далеко не криминалист и не химик, но смею предположить, что это вещество каким-то образом влияет на сосуды. Ну это так, на первый взгляд, — она облизнула пересохшие губы, — не буду лезть в вашу работу, все равно там люди профессиональнее меня в этой сфере. — Все равно спасибо. За всё, — он улыбнулся, натянуто и нервно. Василиса только сейчас заметила морщинки в уголках его глаз, вечно туманный взгляд. Головой он был либо не здесь, либо тоже не решался озвучить какие-то слова. Все было глупо. Как в самых плохих сериалах на российском телевидении. Те самые, что Вася не переносила еще с детства. Тишина давила на барабанные перепонки. Сережа не хотел задерживаться, не хотел воровать такой необходимый выходной и кислород в помещении. Он допил горьковатый кофе и принялся собираться. Василиса тихой тенью стояла, прижавшись спиной к стене, смотрела, как он одевается, обувается, не в силах сказать хоть слово. Благо, говорить не пришлось. Когда он выпрямился и собирался прощаться, она в два счета приблизилась к нему, бессовестно воруя личное пространство. — Я не знаю, хочешь ли ты это слышать, но я очень скучала, — она врала и не врала одновременно. Он был для нее таким понятным все то время, что был рядом. В выправке, в стиле одежды. Взрослый, серьезный, статный, с большим прошлым. Потом она и вовсе забыла о нем, вспоминая лишь тогда, когда собственное драло органы изнутри. Это было несправедливо. Сейчас она глубоко ощущала чужую тоску за стальной броней характера. Она не знала его, не могла претендовать на излишнюю откровенность. Сережа поперхнулся словами, сглотнул: — Можно поцеловать? — Василиса кивнула, не в силах говорить. И вот ей опять шестнадцать, где она не умеет общаться с другими людьми и старается избегать лишних контактов. Где ей хорошо и плохо одновременно, когда чужие сухие губы ложатся на её, без давления. Она подается вперед, поднимает голову, стараясь компенсировать разницу в росте, но все еще удерживается, чтобы не чистыми носками на преддверный коврик. Сережа целовал мягко, влажно и горячо. С ноткой отчаяния, но она пыталась не акцентировать на этом внимание. Прощались они сумбурно, не решаясь говорить. У обоих спертое дыхание по разные стороны двери. По разным причинам. Её давило наплывшим наваждением, что хотелось смыть ледяной водой. А ему показалось, что он впервые дышит правильно и свободно. И что с этой свободой делать — он вновь не знал.
