Утро перестает быть томным

Тав не дергается и не хватается за кинжалы сквозь полудрему, только потому что узнает мягкую поступь Астариона. Он может двигаться совсем бесшумно, ничем не выдавая себя, но она давно заметила, как звучат его шаги, когда он приближается к ней, не планируя пугать. Она слышит, не поворачивая головы и не открывая глаз, как он останавливается возле ее постели, недолго мнется и все же забирается к ней, аккуратно потянув одеяло. Вытягивается вдоль нее, жмется тесно, чтобы не свалиться. Койка узкая. Вдвоем улечься можно только вот так, вплотную. Астарион перекидывает ногу через ее бедро, цепляясь потеснее. Нос у него, которым он трется Тав о шею, холодный. Тав вздыхает чуть громче и шевелится, чтобы лечь удобнее. Пропускает под его шеей руку — знает, что она кошмарно затечет в кратчайшие сроки, но все равно это делает — и ерошит волосы, а потом оставляет ладонь на плече, приобняв. — Ох, ты не спишь, — шепчет Астарион, щекотно и жарко опаляя ухо. У Тав от этого дыбом встают волоски на руках. — Ты тоже, — говорит она. Поворачивает голову, носом прижимается к волосам, губами — к холодному лбу. — На новом месте плохо спится, — отвечает Астарион как-то лениво и ровно, хотя и пытается вложить в голос тень усмешки. Тав ее едва улавливает. Она готова уснуть прямо сейчас на пару суток. Ей уже и не вспомнить, когда в последний раз она лежала на настоящей кровати с настоящим матрасом, от которого почти не болит спина. Ей кажется, такой сон не сможет потревожить ничто. Но Астарион с этим явно не согласится. Тав смещает руку с плеча на спину, оставляет ладонь напротив сердца. Астарион вчера испил ее крови, так что теперь ее в его теле достаточно, чтобы сердце билось. И под ладонью Тав оно встревоженно частит. Тав не обращает на это внимания вслух. Она знает, что ему приснился кошмар. И она знает, что он не захочет о нем говорить, и будет отрицать, что ему что-то снилось. И знает, что в кошмаре был Казадор. Она это все хорошо знает. Так что ничего не говорит. Астарион нечасто позволял себе приходить к ней посреди ночи не для того, чтобы испить крови с ее разрешения. Несмотря на то, как близки они стали, спать в одном пространстве все еще было… во-первых, слишком лично, а, во-вторых, слишком неудобно. Когда вы после целого дня на ногах, грязные, потные, вонючие, далеко не всегда имеющие возможность обмыться в каком-нибудь ручье, последнее, чего хочется, — это прижиматься к кому-либо всем телом, сколько бы чувств между вами ни было. Но сейчас обниматься, пожалуй, приятно. У Тав только уже начинает отниматься рука, но ей уже как-то все равно. В сон без сновидений она проваливается всего за пару минут. По пробуждению Тав обнаруживает себя с неприятно ноющим затылком, занемевшей рукой и слишком ярким солнцем, забирающимся цепкими лучиками под веки. Она жмурится, старается пошевелиться и хоть как-то потянуться, но Астарион все еще с ней, прячет лицо от света под одеялом и держится за нее руками и ногами. Кое-как вытянув из-под Астариона руку, Тав садится. Другой рукой трет глаза, горбясь. Астарион шевелится едва-едва и опять затихает, из-под одеяла видно только его белые кудряшки. Тав почти тянется к ним рукой, но она все еще ее не слушается. К ней потихоньку возвращается чувствительность, и пальцы сильно покалывает, обдавая холодом, похожим на тот холод, который ощущаешь, случайно ошпарившись. Тав с трудом сжимает-разжимает кулак. Когда она снова может двигать рукой и чувствовать пальцами, она все же с наслаждением зарывается в кудри, отмечая, что удобствами таверны он воспользовался на полную, и теперь вымытые волосы под ладонью мягкие и пушистые. Астарион в ответ на прикосновение негромко мычит. — Знаешь, — зовет он чуть хриплым со сна, но неожиданно мягким и тихим голосом, — я так быстро привык снова спать ночами, а бодрствовать днями. Будет жаль, если придется переучиваться. Он часто бросается такими фразами будто невзначай, начал, как только узнал о ритуале Казадора. Астарион почти не показывает этого напрямую, но он только и грезит о том, чтобы воспользоваться им в своих целях, занять его место, самому стать хозяином. Тав пока не уверена, как к этому относится. Это все еще кажется довольно далекой перспективой. Астарион выглядывает из-под одеяла, косит на нее красным глазом, медленно моргая. Тав смотрит на нежные светлые ресницы, и у нее внутри что-то сахарно слипается. Он делает с ней какие-то странные вещи, она совершенно не привыкла чувствовать ничего подобного. Впервые за всю свою жизнь она видит красоту, которую хочется не разрушить и замарать, а взлелеять. — Я предлагаю полежать еще, — говорит он тоном, не терпящим возражений. Тав прислушивается к звукам на этаже. Ей кажется, что все еще спят. У них есть дела, полно дел, каждый их день наполнен этими делами и бесконечной беготней. Но еще, должно быть, рано, и она соглашается. Ложится обратно, теперь набок, тянет Астариона к себе, обнимая крепко и тесно, и мажет дыханием по чувствительному уху. Астарион довольно вздыхает. Он теплый и сонный, его приятно держать в руках, приятно чувствовать его дыхание на горле, где не сходят следы-вмятины от его зубов. Астарион мажет губами прямо по ним, и Тав вся покрывается мурашками, а непонятное мутное утреннее возбуждение, которое она из-за усталости не испытывала уже давно, лижет ее изнутри. Она старается держать это в узде. Потому что Астариону все еще сложно — с ней, с самим собой и со всем, что между ними может происходить без участия одежды. Но на поцелуи он отвечает с охотой. Тав кладет ладонь ему на щеку, придерживает лицо, прихватывает зубами нижнюю губу и чувственно оттягивает, чтоб он тихо ахнул. Красиво. Тав нравится, когда он громкий. Только почему-то в последнее время старается быть все тише. Пока они возятся, то вспоминают, что койка слишком узкая. Астарион негромко ухает и тут же смеется, едва не свалившись спиной на пол. Тав обнимает его за талию, притискивая к себе крепче, и под одеялом становится жарко. Чтобы было удобнее прижиматься, она протискивает колено между его ног и притирается потеснее. Слышит вздох. Чувствует, что утреннее возбуждение коснулось не только ее. Похоже, крови в нем достаточно не только на сердцебиение. Но когда Тав плавно опускает руку по боку на бедро, на заметный выступ на белье, как у Астариона ломается ровность дыхания. Он отстраняется от поцелуя, дергает головой неопределенно, опускает веки и, не поднимая на нее глаз, говорит: — Давай… не будем сейчас, — слова поддаются ему с видимым трудом, на бледные щеки наползает румянец и тут же пропадает, возвращая им встревоженную бледность. — Я не хочу. — Но у тебя стоит. — Но это не значит, что я хочу, — возражает Астарион, резко открывает глаза и смотрит холодно и испытывающе. Там, откуда Тав родом, вообще не принято спрашивать разрешения. Там женщины просто берут то, что хотят, не задавая глупых вопросов и не слушая глупых протестов. Она знает, что она не дома, и знает, что с Астарионом так нельзя. Но от старых привычек сложно избавляться. Им обоим. Поэтому она старается задавить в себе разочарование и не показать его, а Астарион опускает глаза с почти виноватым и испуганным выражением в них. Он как-то рассказал ей, что отказы всегда дорого ему обходились. Что «не хочу» никогда ничего не значило. Что он не знал, как говорить «нет». Тав все это хорошо знает. Хорошо видит в каждом его жесте и звуке. И с ним она, пожалуй, впервые испытала то, что дома испытывать было постыдно, неправильно, смертельно опасно. Во всем остальном же мире способность к состраданию по большей части считается положительной чертой. Ей тяжело ему учиться. Но она старается. — Хорошо, — говорит Тав и убирает руку. Астарион выдыхает. Черты его тела расслабляются. Он на нее все еще не смотрит. Тав смотрит на покрасневшие кончики ушей и ей немного хочется их надкусить. Но этого она не делает тоже. — Можем мы просто вот так полежать? — спрашивает Астарион тихо. — Хорошо, — повторяет Тав и бережно заправляет прядь ему за ухо.