In the Light of Day

Провались в меня. Только один раз. Я обещаю, что тебе никогда не придется падать больше никогда. Кевин просыпается, тяжело дыша, и обнаруживает, что он снова в своей постели. Он на секунду теряет сознание, дезориентированный как сном, так и своим новым местоположением. Последнее, что он помнит, это как он обнимался на диване с Жаном и Джереми… Но, возможно, это тоже был всего лишь сон. Он подтягивает колени, обхватывает руками ноги и опускает на них голову. Это нужно прекратить. У него осталось всего два дня. Два дня на то, чтобы попытаться объяснить, что происходит, прежде чем постепенно вычеркнуть себя из их жизни навсегда. Этого времени недостаточно. Почти недостаточно. Но он не может оставаться в этом бесконечном бездействии. Он должен найти в себе мужество сорвать этот пластырь раз и навсегда. Он заслужил это — а Джереми и Жан заслуживают хоть какого-то объяснения, каким бы оно ни было. Он отпускает ноги и опускает руки на мягкий плед. Он медленно разгибает пальцы, наблюдая за тем, как они впиваются в материал, оставляя на нем маленькие, исчезающие следы. На одно крошечное мгновение он задумывается о том, существует ли в этой вселенной альтернативная версия его самого, которая счастлива. Интересно, есть ли Кевин, который сохранит свою маму, вырастет вместе с папой и сможет испытать радость и чудо Экси без угрозы смерти над головой? Он задается вопросом, сможет ли этот Кевин влюбиться и получить ответную любовь. Он задается вопросом, нравится ли Кевину в этой вселенной он сам. Потом он выбрасывает эту глупую мысль из головы, потому что на самом деле это единственная версия себя, которую он знает. Это та жизнь, в которой он застрял. Эта вселенная принадлежит ему, и именно такой выбор он сделал. Теперь ему предстоит разбираться с последствиями. Вздохнув, он встает с кровати и надевает треники и кофту с длинным рукавом. Он направляется в ванную комнату, а затем спускается по лестнице, приоткрыв рот от зевоты. — Счастливого Рождества, соня! — радостно восклицает Джереми, как только видит его. — Joyeux Noël, — вторит ему Жан. — Счастливого Рождества, — полушепотом отвечает им Кевин. Он проводит рукой по лицу и неловко спрашивает: — Ребята, вы помните, во сколько мы поднялись вчера вечером? После ужина все как-то туманно… Жан ухмыляется: — Ну, мы поднялись около часа — но не ты. Ты заснул на диване с нами около… десяти, кажется? — Да, — подтверждает Джереми. — Так что мы немного пообнимались с тобой, прежде чем я отнес тебя наверх в твою комнату. У Кевина открывается рот: — Ты… нес меня? — Эй! Не выгляди таким шокированным! — Джереми смеется. — Нет, нет, я просто… я не думал… — краснеет Кевин, жар обжигает его шею. — Он сильнее, чем кажется, — подтверждает Жан, берет со шкафа кружку и поворачивается к чайнику. — Ты был как маленькая коала, — поддразнивает Джереми. — Прижимался ко мне и зарывался лицом в мою шею. Это было так мило. Кевин ошеломленно замолкает. Он в ужасе смотрит на счастливого нападающего, который продолжает ухмыляться. И тут, к счастью, у него начинает звонить телефон. Кевин сует руку в карман, чтобы ответить: — Алло? — Кевин! Это ты? Ты меня слышишь? — раздается голос Эбби, немного хрипловатый через связь. — О, привет, Эбби, — говорит Кевин, проходя в гостиную. — Счастливого Рождества. — И тебе счастливого Рождества! — отвечает она. — Дэвид! Дэвид, он на связи, дай я включу на громкую — Кев, ты нас слышишь? — Сынок? — раздается глубокий баритон Ваймака. — Привет, папа, — отвечает Кевин, ухмыляясь. — Счастливого Рождества. — И тебе счастливого Рождества, — ворчит Ваймак. — Как пляж? — Горячий. И много песка. — О, прекрати — он великолепен, Кев! — дает ему настоящий ответ Эбби. — Совершенно потрясающе! А у твоего отца самый ужасный загар, не могу дождаться, когда ты его увидишь… — Не говори ему об этом! — Почему? Все всё равно увидят, как только ты вернешься… — Вот именно! Тогда и увидят! А сейчас я не хочу за это отвечать. — Слишком поздно, — вклинивается Кевин. — Ты ведь пришлешь мне фотографию, Эбби? — Уже отправляю, — отвечает Эбби. — Что? Подожди, когда ты вообще успела сделать фото… — Как дела у Джереми и Жана? — спрашивает Эбби Кевина. Кевин улыбается Жану, когда тот подходит к нему и протягивает горячую чашку чая, после чего снова удаляется на кухню, чтобы оставить его одного. — Спасибо, хорошо. Громкая связь тут же отключается. — Погоди, «хорошо» в том смысле, о котором я думаю? — уточняет Эбби. — Или хорошо в том смысле, что тебя держат в заложниках и твой похититель находится в комнате? Быстро — кашляни разок и скажи мне свой любимый фрукт, если тебе нужна помощь. Кевин кусает себя за щеку, чтобы не рассмеяться — иногда он забывает, насколько забавна Эбби: — Нет, все… все в порядке. — О нет, — голос Эбби сдувается. — Все так плохо? — Эй! — слышит он протестующий голос отца на заднем плане. — О чем вы, ребята, говорите? Верни его на громкую связь! — Нет, нет, просто… — Кевин проходит немного дальше в соседнюю комнату, его щеки начинают гореть, и он проклинает тот факт, что Эбби так много знает. — …Все просто… хорошо. Нормально. Хорошо. Как раньше. — О, — отвечает Эбби. — …и это… хорошо? — Да, — немедленно отвечает Кевин, кивая головой, хотя она и не видит. — Хм… — слышит он по телефону, как она хмурится. — …хорошо. Ну, ты вылетаешь двадцать седьмого, так? — Да, — повторяет Кевин. — Мы вернемся тридцатого, так что увидимся где-то после Нового года, хорошо? — Да, звучит неплохо. — Передай от меня привет этим ребятам, хорошо? — Хорошо. — Пока, Кев! — Пока, Эбби. — Подожди, подожди, черт возьми, дай мне этот телефон, — говорит Ваймак, его голос внезапно становится громче, поскольку Кевин предполагает, что он выхватывает телефон из рук Эбби. — Кев? Сынок? Ты еще здесь? Кевин прочищает горло: — Да, я все еще здесь, папа. — Ладно, хорошо. Все в порядке? У тебя там все… хорошо? Теперь Кевин сглатывает: — Да, я… все в порядке, папа. Наступает тишина: — Мне не нравится, как это звучит. — Нет, честно, все в порядке. Я… хорошо провожу время, — выдавливает из себя слова Кевин, потому что по большей части они правдивы. — Увидимся, ребята, когда вы вернетесь, хорошо? Желаю вам хорошо провести оставшуюся часть поездки. — Хорошо, — нехотя отвечает Ваймак, явно опасаясь ответа Кевина. — Хороших тебе каникул, парень. Передавай привет Жану и Джереми. — Ага, передам. Пока, папа. Тренер повторяет прощание, после чего линия отключается. — Все хорошо? — спрашивает Джереми, входя в комнату. — О, да, — Кевин поворачивается и слегка улыбается. — Просто папа и Эбби позвонили поздороваться. Они пожелали вам обоим счастливого Рождества, — он усмехается, когда его телефон пикает. — А Эбби только что прислала мне фото ужасного папиного загара — хочешь посмотреть? — Да! — усмехается Джереми, подходя ближе, чтобы заглянуть Кевину через плечо. Он начинает просматривать свои текстовые сообщения, как вдруг без предупреждения приходит несколько сообщений от другого отправителя. Кевин рывком дергает пальцем, убирая эти сообщения с глаз Джереми. Затем он быстро переходит к чату с Эбби и показывает фотографию, которую она прислала. Джереми, к его чести, ничего не делает, только тихонько присвистывает, как только видит фотографию Ваймака. — Ой, ой. Это должно быть больно, — он кричит на кухню. — Эй, детка! Хочешь увидеть фотографию тренера Ваймака, сгоревшего до хруста? — Эти яйца сгорят до хруста, если вы с Дэем сейчас же не вернете свои задницы сюда, Нокс! Джереми прищуривается: — Я говорил ему не готовить завтрак — я сказал, что ты или я сделаем это, но разве он слушается? Неееет, — он качает головой, даже улыбаясь. — Упрямый, как мул. Кевин хмурится: — Он уже готовил яйца? — раздается громкий треск, за которым следуют более мелкие звонкие звуки. — Хоть какой-то вид яиц? — поток гневного французского извергается, завершаясь несколькими цветистыми ругательствами. — Или вообще какую-нибудь еду, если уж на то пошло? Джереми бросает на Кевина забавный взгляд: — Кевин, ты знаешь о Жане много, очень много. Но если я и знаю что-то, чего не знаешь ты, так это то, что человек может сжечь воду. Так что давай — мне нужны твои волшебные руки, чтобы спасти и наш завтрак, и нашу кухню в этот прекрасный праздник. Кевин фыркает, когда Джереми хватает его за руку и начинает тянуть, и без лишних слов следует за ним на кухню.

***

Когда они наконец садятся за рождественский стол, Джереми делает двенадцать тысяч снимков и не обращает внимания на все протесты Кевина. Затем он выкладывает фотографии на своей страничке в социальной сети, уклончиво отвечая на вопросы о том, кто приготовил этот потрясающий ужин. «Детка, ты бы желал, чтобы у тебя была такая вкусная еда». «Не могу решить, что лучше — пожарить гуся или пожариться с поваром». «О. Боже. Если ты думаешь, что это выглядит хорошо… черт возьми, я даже не могу описать, каково это на вкус» «Говорят, никогда не кусай руку, которая тебя кормит, но… что, если я просто хочу немного пощипать ее?» «Господи, спасибо тебе за эту прекрасную трапезу… и еда, которую он приготовил, тоже была хороша». У Кевина горят уши после каждого написанного комментария. Он знает, что это всего лишь маленькая внутренняя шутка Джереми — дразнить своих поклонников тем, что Жан, возможно, готовит всю эту еду, когда он знает, что на самом деле это Кевин. Но Кевин не может удержаться от того, чтобы не посмотреть в глаза Джереми, когда тот смотрит на него, читая вслух. Жан, в свою очередь, перешел к обеду почти с религиозной точки зрения. Он игнорирует все разговоры, закрывает глаза и смакует каждый кусочек, иногда громко стонет от восхитительного вкуса. (Кевин даже не знает, что его больше смущает — бесконечные похвалы Джереми или явный невербальный восторг Жана. В конце концов, он просто старается проглотить свою порцию и идти дальше.) Телефон Кевина не умолкает с самого утра, в чате Лисов, как обычно, громко и бурно звучат поздравления и праздничная чепуха. Время от времени он вклинивается в разговор, но в основном остается наблюдать за происходящим. Он вежливо отвечает на несколько текстовых сообщений от своего тренера и нескольких членов штаба команды. Он улыбается, отвечая Фернанде и Кольту — их буйные сообщения безудержны, веселы и беспорядочны. А когда на экране загорается несколько конкретных сообщений, все его лицо озаряет глупая ухмылка. Они тоже нерегулярны, но не менее желанны, поскольку он отвечает на них в течение дня. У троянцев есть свой чат, в который Жан и Джереми тоже часто заходят. Все трое иногда вслух посмеиваются над своими бывшими товарищами по команде, а затем читают смешное остальным. Джереми сердечно общается с каждой из своих сестер и мамой, племянники и племянницы вклиниваются в разговор. В какой-то момент Жан спокойно отвечает на телефонный звонок Рене, на который он выходит из комнаты. (Ни Кевина, ни Джереми это не беспокоит). Затем, во второй половине дня, Кевину звонит Нил. — Сколько часов прошло с тех пор, как ты брал в руки ракетку? — первое, что спрашивает рыжий, когда Кевин принимает вызов. — 216, — тут же отвечает Кевин. — Блять, — отвечает Нил, явно утомленный. — Видишь? Ты понимаешь! Эндрю не дает мне даже дотронутся до одной, пока мы здесь! А ведь прошла буквально неделя! — Ну да, вступай в клуб, — угрюмо говорит Кевин. Нил ворчит: — Тренер наконец-то сменил замки? Кевин моргает: — О… нет. Я не… я не в колледже. — О, — отвечает Нил, явно озадаченный. — Тогда где вы, ребята? — Эм… я не с… папой. Или с Эбби, — полуутвердительно говорит Кевин. — Хорошо. — Они в круизе. — Круиз. — Да, Эбби выиграла конкурс в продуктовом магазине, и они с тренером… То есть, папой, они сейчас на Багамах, так что… — Так где именно ты находишься? — спрашивает Нил, в его тоне появляется легкая нотка раздражения. — И если ты посмеешь сказать мне, что ты сейчас один в своей квартире, Кев, я сам полечу в Нэшвилл и буду тащить твою задницу всю дорогу обратно… — Нет, я не в Нэшвилле, — быстро отвечает Кевин. Нил облегченно вздыхает: — Тогда где же ты? Кевин сглатывает. — Кев. Он немного смущается, прежде чем ответить: — Эм… я у Джереми и Жана. На другом конце линии целую минуту царит тишина. — Нил? — наконец, спрашивает Кевин. — Хорошо, — отвечает тот. — Хорошо? — Хорошо в том смысле, что я не уверен, что ты хочешь от меня услышать, Кев, — вздыхает Нил. — Думаю ли я, что это разумно? Нет. Могу ли я что-нибудь с этим поделать? Нет. Можешь ли ты что-нибудь с этим сделать? Да, но ты, блять, не сделаешь. — Нил… — немного хнычет Кевин. — Ты уже взрослый, Кев, — быстро останавливает его Нил. — Если ты хочешь принять такое глупое решение, как мучить себя, запершись в доме на праздники с двумя мужчинами, в которых ты влюблен, — будь добр. О, подожди, ты уже это сделал. — Это… это не так, — пытается оправдаться Кевин. — Это… я пытаюсь… попрощаться, — хмыкает он. — Это последний раз, когда я делаю это, клянусь. — Неужели? — с сомнением произносит Нил. — Я должен, — тихо говорит Кевин. Затем он вздыхает. — Я больше так не могу. — Ты даже не должен делать этого сейчас, — бормочет Нил. Затем он тоже вздыхает. — Ты должен перестать причинять себе такую боль, Кев. — Я знаю, — шепчет Кевин. Нил ворчит, затем снова вздыхает: — И надолго ты там? — Еще один день, — отвечает Кевин. — Я уезжаю двадцать седьмого. Нил подтверждает это ворчанием: — Мы отправляемся поздно вечером двадцать девятого, так что домой приедем тридцатого, я думаю? В любом случае, увидимся на Новый год. — Я буду там, — тихо отвечает Кевин. — Лучше бы тебе и правда быть, — мрачно говорит Нил. Затем он тихо произносит: — Счастливого Рождества, Кев. Губы Кевина дергаются в ответ: — Счастливого Рождества, Нил. Он ждет, когда послышится шарканье, а потом слышит, как Нил, передавая трубку, усмехается: — Ты не захочешь знать. Кевин закатывает глаза, когда в ответ раздается стандартное «Я ничего не хочу» Эндрю. В ответ на объяснения Нила раздается тихое бормотание, от которого Кевин вздрагивает. Затем Эндрю берет трубку: — Ну, я бы посоветовал тебе не делать глупостей, но, очевидно, этот корабль уже уплыл. Кевин проводит рукой по лицу: — Я никогда не говорил, что это не глупо, но что я должен был делать, когда они предложили? Сказать «нет»? — Ага, — следует лаконичный ответ Эндрю. — Эндрю… — Если это не стало ясно из всех твоих терапевтических сессий, Кев, то ты абсолютно не умеешь говорить «нет» тому, что не хочешь делать, — констатирует Эндрю со всей очевидностью. — Или устанавливать личные границы, если уж на то пошло. — Хорошо, что так, — пробормотал Кевин в ответ. — Иначе как бы мы стали друзьями? — У тебя был психопат с проблемами контроля и эго размером с Западную Вирджинию. Не сердись на меня за то, что мне пришлось держать тебя на коротком поводке. Если бы я отпустил тебя хоть на секунду, ты бы снова побежал к нему. Кевин ворчит себе под нос. — И даже сейчас ты неспокоен без ошейника на горле. Кевин задыхается: — Я не… — Не стыдись, Кев, — говорит Эндрю, забавляясь. — При всей свободе, которую тебе предоставили, ты хочешь быть содержанцем. Ты хочешь, чтобы тебя гладили и хвалили. Ты хочешь кому-то принадлежать. Это простые факты. — Факты, за которые я плачу своему настоящему психотерапевту, когда он проводит психоанализ, — огрызается Кевин, его лицо краснеет. Слава Богу, что он решил перенести этот разговор в свою спальню. — Так есть ли смысл во всем этом, кроме как вывести меня из себя? Эндрю говорит: — Для того чтобы тебя удержали, Дэй, ты должен сам позволить себя поймать, — говорит он ему медленно, как будто обращаясь к маленькому ребенку. — Понимаешь? — Ни в коем случае, — отвечает Кевин. — Я уже принадлежу одной сущности и не намерен попадать в ловушку другой — какой бы позолоченной ни была клетка. — Существует не одно определение понятия «держать», Дэй. — Тогда говори яснее. Или найди кого-нибудь, кому не все равно. Эндрю весело хмыкает: — Спроси Жана, — бросает вызов он. — Уверен, он охотно объяснит. При мысли об этом разговоре в животе Кевина вспыхивает необъяснимый жар. Он быстро заглушает его. — Как поживают Ники и Аарон? — он откровенно меняет тему разговора. Ответное фырканье Эндрю говорит Кевину, что он в курсе: — Еще более раздражающие, чем обычно. — Из-за праздников? — Нет, потому что мой дорогой братец изводит себя из-за вещей, которые не имеют значения. — Для тебя или для него? — Не задавай вопросов о том, на что уже знаешь ответ. Кевин снова закатывает глаза: — Так что же его волнует, а тебя нет? — Либо просит чирлидершу выйти за него замуж, либо скажет нам, что уже сделал это. Нил и Ники делают ставку на то, что из этого будет. — Правда? — Кевин морщит нос. — Нил? — Формально только Ники ставит на кон, но ему нужно, чтобы было против кого ставить, иначе это неинтересно. — Ах, — говорит Кевин. — Так… как ты думаешь, кто из них? — Мне все равно, — говорит ему Эндрю. — Но в данном случае я уже знаю. — О? — Судя по всему, чирлидерша сказала Нилу, что нашла кольцо два месяца назад, — усмехается Эндрю. — Теперь она просто ждет, когда мой брат наберется смелости и спросит. — О… — Кевин моргает. — Ну, это… — Скучно и предсказуемо, — категорично заявляет Эндрю. Кевин прищелкивает языком: — Ну, прошло уже восемь лет, так что… — И что, Дэй? — отвечает Эндрю. — Кому какое дело до того, сколько они вместе? Это не значит, что они должны заниматься херней, если не хотят. Кевин прикусывает губу, подавляя смешок, который грозит вырваться наружу из-за внезапной чрезмерной опеки Эндрю по отношению к его брату. — Ничего, — отвечает он. — Просто я думаю, что это очень мило. То, что они были вместе все это время и теперь хотят отпраздновать это в будущем. — Верно, — резко говорит Эндрю. — Хм, — хмыкает Кевин, прислонившись к оконной раме. — Много проецируем, да? — Ну и кто теперь занимается психоанализом? — возвращает сказанное Кевином ранее Эндрю. — Может быть, тебе стоит спросить Нила, что он думает по этому поводу, — говорит Кевин, найдя в себе мужество поиграть с огнем, когда между ними океан. — Не играй в эту игру, Дэй, если ты не намерен проиграть, — предупреждает его Эндрю. — Я всегда играю на победу, — тут же отвечает Кевин, насмехаясь. — Правда? — опасно спрашивает Эндрю. — Тогда что же ты делаешь сейчас? Кевин сглатывает, его улыбка ослабевает: — Это не то… это не то же самое. Эндрю вздыхает: — Кролики вы оба, — ворчит он про себя, прежде чем обратиться к Кевину. — Хватит бегать, Дэй. У тебя есть яйца — используй их. Хватит признавать поражение еще до того, как ты сыграл в игру. Кевин прикусывает язык, чтобы не ответить ему колкостью. Потому что правда в том, что он понимает бессмысленность этого спора. Вместо этого он вздыхает: — Хорошо. Я возвращаюсь вниз. Передай привет своей семье. — Нет, — ровно отвечает Эндрю. Кевин фыркает: — Счастливого Рождества, Эндрю. И ухмыляется, когда Эндрю быстро бросает трубку.

***

Проблема в том, что это слишком просто. Проблема в том, что Кевину это нравится. Проблема в том, что они втроем так хорошо взаимодействуют друг с другом, что это кажется совершенно естественным. День сменяется ночью, а разговор между ними не утихает. Они часами говорят обо всем и ни о чем, смеясь и ухмыляясь от уха до уха, когда разваливаются и сворачиваются в разные позы на диване. Суть разговора не важна — важно то, как они это делают. Руки обхватывают кружки, свет в комнате приглушен, они кутаются в одеяла и уделяют друг другу все свое внимание. Это пьянит, это тепло и сосредоточенность друг на друге. Если честно, Кевин почти привыкает. Из-за этого он не замечает, как пролетают часы, и в какой-то момент даже не осознает, что просрочил свое обычное время отхода ко сну. Когда это происходит, он слегка вздрагивает и начинает вставать. Джереми тут же наклоняется вперед и, слегка придерживая Кевина за предплечье, говорит: — Подожди, Кевин, пожалуйста, — его голос смягчается, когда он просит: — Не уходи. Кевин слегка качает головой: — Я должен… — Сейчас Рождество, — повторяет Джереми, глядя на него широко раскрытыми умоляющими глазами. — Может быть, ты останешься? Кевин инстинктивно отворачивается от Джереми и смотрит на Жана. — Мы хотим, чтобы ты побыл с нами, — соглашается Жан, наклонив голову и наблюдая за Кевином. Кевин снова качает головой: — Я не хочу мешать. Вы заслуживаете того, чтобы побыть наедине. — Кевин, мы живем здесь, — весело говорит ему Жан. — Мы часто бываем наедине. Чего у нас не бывает часто, так это времени наедине с тобой, — его серые глаза заглядывают в душу Кевина, когда он добавляет: — Так что нет необходимости прятаться в своей комнате. На самом деле, это прямо противоположное тому, чего мы хотим. Кевин хмурится. — Мы хотим проводить с тобой время, — Джереми подкрепляет слова Жана мягкой улыбкой. — Именно поэтому мы пригласили тебя. Так что, пожалуйста, не чувствуй, что ты должен прятаться. Кевин все еще колеблется. — Ничего страшного, если ты хочешь провести время с нами, mon caneton, — тихо добавляет Жан. — Ты знаешь, что здесь ты в безопасности. — Мне нравится видеть, как ты расслабляешься и отдыхаешь, — добавляет Джереми, пробираясь ближе к дивану и прислоняясь прямо к плечу Кевина. Он играет с несколькими прядями волос, выбившимися из пучка Кевина, и шепчет: — Я всегда так счастлив, когда ты чувствуешь себя достаточно комфортно, чтобы ослабить свою бдительность. Несправедливо, правда, получить такое предложение вместе с этими большими карими глазами. У Кевина нет ни единого шанса. Поэтому, споря сам с собой, он остается. Он остается, пока его конечности не расслабляются и не согреваются. Пока его пальцы не разжимаются вокруг недопитого бокала вина. Пока его улыбка не станет немного зацикленной, а мозг — немного размытым, и его смех будет становиться чуть громче с каждой шуткой. И все равно они разговаривают. Когда Кевин оглянется назад, он не вспомнит, как они заговорили об этом. Но глубокой зимой, в уютной комнате у теплого камина под Рождество, каким-то образом они втроем начинают говорить о первых поцелуях. — Бекка Уильямс, — признается Джереми, слегка смеясь. — Это было в шестом классе, и я был уверен, что у всех девочек есть венерические болезни, — он шевелит бровями. — Она убедила меня в обратном. — Как великодушно с ее стороны, — усмехается Жан. — Конечно, через неделю она меня бросила, потому что у меня было «слишком много друзей и я не уделял ей достаточно внимания», — цитирует Джереми. — Если честно, она была права, но я был опустошен, понимаете? — И как долго? — спросил Кевин, приподняв бровь. Джереми высовывает язык: — Целых три дня, понимаешь, Дэй? В средней школе это целая вечность! Кевин ухмыляется. — Тогда первый поцелуй с парнем, — восклицает Жан. — А, это был Калеб Томпсон, на первом курсе средней школы, — Джереми откидывается на подушки дивана. — Боже, он был великолепен, и я был так влюблен. Мы были вместе до тех пор, пока он не уехал тем летом. Это было обоюдное расставание, заметьте — мы знали, что расстояние нас погубит, но все равно переживали. Он поцеловал меня на площадке старого кинотеатра «Драйв-ин» на озере, куда наши семьи часто ходили, — он вздыхает. — Какой милый. Нападающий поворачивается к Жану: — А ты? Жан прищелкивает языком: — Девять. Луиза и Лоран Дюбуа. — Подожди, оба? — бормочет Кевин. — Брат и сестра? — говорит Джереми, так же потрясенный. — Как? Жан пожимает плечами. — Мы играли на заднем дворе их летнего дома, который также оказался виноградником. Луиза хотела выйти замуж, и мы поцеловались под виноградной аркой, пока ее брат вел церемонию. Никому из нас это не понравилось, и она предложила поменяться с братом местами, — губы Жана дергаются. — Думаю, в тот день мы с Лораном кое-что открыли для себя. — Ничего себе весеннее пробуждение, — сокрушается Джереми, откидывая голову назад. — А ты, Кев? Кевин позволяет словам слететь с его губ, не задумываясь: — Это был Жан. Как только эти слова вырываются из его уст, Кевин жалеет о них. Он винит себя в том, что ему было слишком комфортно, слишком спокойно в этой комнате с ними двумя, что он позволил ответу выскользнуть прямо наружу. Теперь он проклинает свой распущенный язык, когда голова Джереми мечется в его сторону, и его внимание тут же привлекает сочный лакомый кусочек: — Что? Он? — он поворачивается к Жану. — Подожди, серьезно? Жан откидывается на спинку кресла с самодовольным видом: — Oui. — Что?! — Джереми вскрикивает, поднимаясь на ноги, и его напиток выплескивается из стакана, когда он мотает головой между ними. — Так, кто-нибудь, рассказывайте. Сейчас же. Кевин морщится. Жан, однако, без раздумий подает бокал: — Нам было… эм, шестнадцать, наверное? Я безжалостно дразнил его, когда узнал, что он ни разу не целовался. Это его так достало, что однажды после тренировки он, наконец, припер меня к стенке, взял мое лицо в руки и поцеловал до смерти. — Кевин! — восхищенно восклицает Джереми. — Вот это да! — он снова поворачивается к Жану. — Итак? Как все прошло? Жан крутит свой бокал с вином: — Это было… невероятно. Кевин вскидывает голову при этом описании, глаза его расширяются. Ему никогда не рассказывали об этом. Жан дожидается, пока Кевин посмотрит на него, и ухмыляется: — Но я сказал ему, что он дерьмово целуется. — Ты что?! — визжит Джереми. — Я его так разозлил, что он настаивал на том, чтобы целовать меня до тех пор, пока у него не «получится», — усмехается Жан, делая глоток вина. — Это продолжалось неделями. — О нет! Боже мой, Жан! — Джереми падает обратно на диван, разражаясь хохотом. Тем временем Кевин разевает рот: — Ах ты, задница! Ты специально это сделал? — Сработало, не так ли? — самодовольно говорит француз. — Заставил красавчика целовать меня в этой адской дыре целый месяц, — он наклоняет голову к Кевину, а затем лукаво спрашивает: — Ну что, ты наконец-то разобрался? Кевин, чей желудок все еще делает сальто от того, что его назвали красавчиком, бормочет: — В чем? — Как правильно целоваться? Лицо пылает, Кевин выплевывает обиженное: — Да. Жан наклоняет голову: — Докажи. Кевин моргает в ответ. Очевидно, он ослышался. Или, может быть, он пьян больше, чем думал? Он смотрит на полупустой бокал вина, стоящий на стойке рядом с ним, — единственное, что он выпил за последние пару часов. Нет, он не пьян. Но это единственное, что кажется логичным, потому что, конечно, Жан не просто попросил его доказать, что он стал лучше целоваться. Верно? — Что? — вырывается у него изо рта, и тон его явно растерян. Жан встает и подходит к нему: — Я сказал, докажи, — спокойно говорит он, ставит свой бокал с вином рядом с бокалом Кевина, а затем скользит рукой по стойке, пока не оказывается рядом с бедром Кевина. Кевин широко раскрывает глаза, когда Жан прижимает его к себе, проникая между раздвинутых ног Кевина и наклоняясь к нему. Тут же Кевин мотает головой в сторону Джереми, который наблюдает за ними, свесившись через спинку дивана. — Эм… — О, не останавливайтесь из-за меня, — подбадривает его Джереми, ухмыляясь. Он подмигивает. — Наблюдать за тем, как вы двое целуетесь, определенно входит в пятерку моих лучших фантазий. Кевин слегка задыхается, его лицо становится свекольно-красным от такого откровенного заявления. Он ворчит под нос, когда Жан скользит своими длинными изящными пальцами по его шее. — Вот так, тише, милый, — тихо прошептал Жан. — Это нормально? — Э-э, я не… То есть, да, но… Его взгляд мечется по комнате, нервы внезапно трещат, как фейерверк под кожей. Сейчас его хвастовство кажется смешным, потому что на самом деле его не целовали годами. Несмотря на то, что пишут СМИ, у Кевина очень мало опыта в сексе. Если не считать их первого раза, все его отношения с Теей были фарсом, а секс на одну ночь на вечеринке у Жана был его единственным опытом. А это значит, что, скорее всего, у него ничего не получится. Кевин украдкой бросает взгляд на красивое лицо Жана, на черные волнистые волосы, спадающие набок, на потрясающие серые глаза. Черт, он прекрасен. Он великолепен, очень опытен и собирается посмеяться над тем, насколько Кевин (все еще) плох в этом деле. А потом к нему присоединится Джереми, и он больше никогда не сможет показаться на глаза ни одному из них, а потом каким-то образом Лисы узнают об этом, и ему действительно придется несладко… — Спокойно, mon caneton, — Жан разглаживает большим пальцем бороздку между его бровями. — Это всего лишь поцелуй… — он наклоняется ближе, так что Кевину приходится наклонять голову, поворачивая шею, когда нос Жана проходит по его щеке. Он делает паузу, когда достигает уха Кевина, и его горячее дыхание ласкает его, шепча: — …или ты уже признаешь свое поражение? И если на что и может рассчитывать Кевин, так это на свою конкурентоспособность. — Конечно, нет, — надменно огрызается он. — Хорошо, — отвечает Жан. — Тогда покажи мне, что ты умеешь. Кевин сглатывает. Его глаза на мгновение опускаются к губам Жана, а затем снова поднимаются. Он колеблется. Язык Жана высовывается, чтобы облизать губы, и от этого движения в нутре Кевина что-то напрягается. Жан ухмыляется и шепчет по-французски: — Я помню, какой ты на вкус, маленький утенок. Каким сладким был твой рот тогда. Интересно, а сейчас он такой же? В крови Кевина бурлит, когда он слышит, как Жан переходит на французский. Даже тогда, в Гнезде, ему всегда нравилось слушать, как Жан говорит на этом языке. А если добавить к этому контекст его слов, то у Кевина голова идет кругом. Он на мгновение закрывает глаза, пытаясь избавиться от головокружительного эффекта. — Ты разрешишь мне, милый? — слышит он уговоры Жана. Его губы едва касаются кожи под ухом Кевина, и тот задыхается, не задумываясь, произносит: — Да. Когда он снова открывает глаза, то видит, что Жан улыбается ему. Что-то в глубине сознания Кевина говорит о том, что это слишком долго. Что это уже не похоже на дерзость — что за этим стоит что-то до боли реальное. Но алкоголь заглушает тревожные звоночки, отвлекаясь на руки Жана, которые не перестают гладить его лицо, шею и плечи. Затем Жан опускает голову. Движение медленное и показательное — у Кевина нет сомнений в том, что собирается сделать другой мужчина. И все же, даже несмотря на предупреждение, в тот момент, когда Жан наклоняется, Кевин отстраняется от него. Он делает это, не задумываясь. Как только он осознает это, его глаза широко распахиваются, и он резко вдыхает воздух. Черт, черт, черт. Жан тут же отступает назад и смотрит на лицо Кевина. Кевин внутренне паникует. Дело не в том, что он не хочет. Черт возьми, наверное, нет ничего, чего бы Кевин не хотел больше, чем поцеловать Жана прямо сейчас. Просто он не привык к этому. Он не привык к песням и танцам, когда за ним ухаживают, когда кто-то хочет его, а он хочет в ответ. Кроме человека, буквально стоящего перед ним, он никогда никого не целовал в романтическом смысле. И теперь, хотя он знает, что это всего лишь глупая затея, он не может отключить свой мозг. Он продолжает думать о том, как ему жарко и потно, как он не знает, куда деть руки, как неловко, глупо и наивно он выглядит сейчас перед Жаном и… — Ты в порядке, mon caneton? — Да, я… я извиняюсь, я… я не хотел… — лепечет Кевин, его лицо пылает красным пламенем, когда он пытается объяснить. — Я просто… я хочу, я хочу, но я не могу просто… — Шшш, все хорошо, все хорошо, — тихо шепчет Жан. Его руки скользят вверх по рукам Кевина, по его плечам и вниз, к запястьям. Он повторяет это движение, медленно вдыхая, его грудь ритмично поднимается и опускается. Кевин медленно повторяет его движения. И снова закрывает глаза, успокаиваясь под тихие звуки дыхания Жана. Теплые руки Жана снова обхватывают его, на этот раз поднимаясь по плечам и обрамляя лицо Кевина, большие пальцы скользят по его челюсти, пока вдруг не останавливаются. — О, вот он, — мягко говорит он. — Что там? — спрашивает Джереми. Голос Джереми тихий, но все равно заставляет Кевина вздрогнуть. Он снова забыл, что Джереми находится в комнате. Такова сила рук Жана на нем, его голоса рядом. Даже сейчас он все еще парит, хотя мягкий вопрос Джереми опускает его ближе к земле, и легкое покачивание в животе сопровождает свободное падение. — Ты не видишь, потому что она спрятана снизу, но здесь есть небольшая бороздка, — усмехается Жан, откидывая голову Кевина назад, чтобы показать Джереми. — Шрам, который он заработал, когда нам было по тринадцать лет. — Да, когда ты швырнул меня в журнальный столик, — ворчит Кевин. — В журнальный столик? — повторяет Джереми, широко раскрыв глаза. Жан закатывает глаза: — Только потому, что ты нарывался. — Я не нарывался! — возмущенно отвечает Кевин. — Ты просто злился, потому что я хотел играть в Экси, а не тусоваться с тобой! — И это правда до сих пор, — кивает Жан. — Я… что? — Кевин останавливается, пораженный. — Ты уже понял? — задумчиво смотрит Жан. Его лицо наклоняется ближе к лицу Кевина. — Мне все равно, что ты сын Кейли. Мне все равно, что ты лучший игрок в Экси, которого когда-либо видел мир. Мне было бы все равно, если бы ты никогда больше не брал в руки ракетку до тех пор, пока ты жив, Кевин Дэй, — он нависает над губами Кевина и шепчет: — Мне важен только ты. В животе Кевина разливается жар, поднимается по груди, переполняя его внезапной потребностью и пылом, которые невозможно сдержать. На этот раз, когда руки Жана ложатся на его талию, он скользит своими по плечам Жана. На этот раз, когда Жан наклоняется вперед, Кевин закрывает глаза. И в этот раз, когда Жан колеблется, Кевин сам тянется к нему и накрывает его рот своим. В тот момент, когда их губы соединяются, нерешительность Жана исчезает. Высокий мужчина уверенно изучает рот Кевина, ведя его за собой, и Кевин следует за ним, открываясь для него, как будто и не было прошедшего времени. Жан неторопливо исследует рот Кевина, его умение целоваться на много лет опережает умение Кевина. Кевин понимает, что ему следовало бы больше смущаться своей неуклюжей и дилетантской реакции, но Жан вырывает все мысли из его головы, и ему ничего не остается, как вцепиться в плечи Жана и стонать ему в рот. Жан смягчает поцелуй и уже просто покусывает губы Кевина, нежно дразня его. Кевин вздрагивает и запускает пальцы в волосы Жана. Он чувствует, как Жан приникает к его рту, ведя себя как внимательный любовник, каким Жан всегда ему представлялся. Для Кевина мир останавливается, когда они целуются. Все затихает, отходит на задний план, и он сосредоточивается на том, что происходит между их губами. Медленное, устойчивое удовольствие, которое гудит и течет между ними. И маленький предательский голосок шепчет в глубине его головы: «Мне этого не хватало». Когда они наконец расстаются, веки Кевина тяжелеют, он тяжело дышит. Жан наклоняется вперед, чтобы украсть еще один или два поцелуя с его размягченных губ, прежде чем полностью отстраниться. Вдалеке Кевин слышит визг Джереми: — Черт возьми, это было круто! Боже мой, я мог бы смотреть на это часами! — Не хочешь попробовать? — спрашивает его Жан. — Да, черт возьми! Кевин моргает, пока не находит лицо Джереми, на котором появляется кривая ухмылка, когда он спрашивает: — Если ты не против? — он нервно прикусывает нижнюю губу. — Ничего, если я тоже тебя поцелую, Кев? Мне бы очень хотелось, если ты не против. В голове Кевина все мутнеет. Есть очень веская причина, по которой он должен был бы сказать «нет», но он не может вспомнить, какая. А на самом деле ему тоже очень хочется поцеловать Джереми. Поэтому он смутно слышит свое согласие, за которым следует радостный возглас Джереми. Жан закатывает перед ним глаза, и в синапсах мозга Кевина вспыхивает маленькая искорка. Жан, точно — он должен спросить Жана, все ли в порядке. Но Жан, похоже, уже на три шага впереди него, потому что он просто протягивает руку, чтобы помочь Джереми забраться на стойку. Джереми перекидывает свою подтянутую ногу через ногу Кевина и опускается к нему на колени. Не теряя времени, он устраивается поудобнее и легко опускает свой вес на бедра Кевина. Он нависает над Кевином и смотрит на него сверху вниз. Кевин нерешительно улыбается. Джереми отвечает ему ослепительной улыбкой: — Я так давно хотел это сделать, — шепчет он. Затем он запускает пальцы в волосы Кевина, откидывает его голову назад и без лишних слов целует его до потери сознания. Глаза Кевина чуть не закатываются на затылок. Поцелуй Джереми горяч и отчаян, как будто он ждал этого целую жизнь. Он поглощает Кевина, обжигая его, заставляя плавиться изнутри, и Кевин не может ничего сделать, кроме как прижаться к нему изо всех сил. Его руки словно сами по себе скользят по бедрам Джереми и хватают его за упругую задницу. Джереми стонет в поцелуе от первого же сжатия, откидывая бедра назад, чтобы прижаться к рукам Кевина. Тем временем Джереми чувствует, как Жан снова заходит ему между ног, и его большие руки хватаются за бедра Кевина. Когда Джереми отстраняется, Кевина тут же снова целует Жан, только настойчивее и гораздо грязнее. Пока они целуются, Джереми начинает целовать и вылизывать его шею, вырывая у Кевина рваные вздохи, которые он выливает в рот Жану. Джереми также опускается на колени Кевина, сдвигая их пахи друг к другу, заставляя член Кевина гореть и пульсировать при каждом движении. Жан поднимает ноги Кевина за талию и откидывает Кевина и Джереми так, что они оказываются прислоненными к стойке. Затем он медленно трется своим членом о задницу Кевина. Удовольствие проносится по телу Кевина, раскаленное добела и опасное. Он упивается им, теряясь в ощущениях, в чувствах двух мужчин над ним. Он едва успевает вспомнить собственное имя, как в ухе раздается голос Джереми, грубый и неровный. — Кевин. И этот звук — звук его имени на языке Джереми — звук, который он слышал столько раз в лихорадочных кульминациях своих снов, что почти ощущал его на вкус, — выводит его из этого состояния. Потому что этот голос — фантазия. Напоминание о том, чего у него не может быть, чего у него никогда не будет. Это ошибка. Кевин отдергивает голову, сердце колотится, цвет уходит с лица: — Остановитесь, — шепчет он. И тут же оба мужчины над ним останавливаются. — Кевин? — спрашивает Джереми, и тон его голоса теперь почти издевательский по сравнению с тем, который он использовал раньше. Теперь он более высокий, обеспокоенный и нерешительный. Теперь в нем есть нотка, которая говорит о том, что что-то не так. И это правильно. Что-то не так. Он не может этого допустить. Кевин поднимает руки вверх, отступая назад. Мгновенно Жан отпускает его, а Джереми сползает с его коленей. Стыд забивает Кевину горло, жжение от него настолько болезненно, что рука, прикрывающая рот, дрожит. — Кевин? Ты в порядке? — мягко спрашивает Жан. Он качает головой: — Прости, прости… Я… Я не могу… Это слишком. Все это слишком. Огромность его ошибки отталкивает его от стойки, голоса Джереми и Жана зовут его за собой, пока он бежит наверх, в безопасное место своей комнаты. (Не своей комнаты — комнаты для гостей.) Он запирает дверь и просто сползает вниз в темноте, пальцы больно сжимают волосы, грудь сотрясается. По его лицу текут слезы, горячие и проклятые. Потому что он был глупцом, забыв о самом главном. Он не может получить этого.

***

— Я… — Кевин заикается, быстро моргая на Жана. — Ну? — спрашивает тот. — Кто именно? — Я не… это не… — Скажи мне, кто из нас. Кто из нас сделал это с тобой, — говорит Жан, и вдруг его голос становится более густым. — Потому что, клянусь Богом, я все исправлю. — ..Что? — Кевин моргает на него. — Если я в чем-то провинился, я все исправлю, — говорит ему Жан, и его голос дрожит. — Я извинюсь. Я буду унижаться и умолять. Я встану на колени, если ты только пообещаешь, что никогда, никогда больше не будешь так исчезать. — Жан… — хрипит Джереми, повернувшись к своему парню. — А если я в этом не замешан, — продолжает Жан, сглатывая. — Если он как-то обидел тебя.. я клянусь, я все исправлю, — его глаза блестят, глядя на Кевина, и горят праведным гневом. — Я больше никому не позволю причинить тебе боль, обещаю. Кевин смотрит на него, не в силах отвести взгляд. — Так что, прошу, пожалуйста, просто скажи мне, почему, — умоляюще произносит Жан. Все трое снова погружаются в молчание, ожидая ответа Кевина. Он несколько раз сглатывает, его грудь разрывается от боли, когда он смотрит на двух страдающих мужчин, стоящих перед ним. Он закрывает глаза, сердце гулко стучит в груди, и он медленно признается: — Я не могу сказать тебе… пока. — Пока, — повторяет Жан. Кевин кивает головой: — Мне просто… мне просто нужно время, — неуверенно произносит он, и в его голове внезапно раздается звук тикающих часов. — Время? - недоверчиво говорит Жан. — У тебя было всего пять месяцев, чтобы… — Хорошо, — кивает Джереми Кевину, мягко прерывая Жана. — Хорошо, мы можем это сделать — мы можем дать тебе время. Жан поворачивает к нему голову, на его губах появляется хмурая гримаса: — Но… — Самое главное, что ты сейчас здесь, — говорит Джереми, медленно подходя к Кевину. — Мы можем видеть тебя. Мы можем звонить и навещать тебя. Ты вернулся — навсегда, — он медленно улыбается Кевину. — Все остальное может подождать. Кевин улыбается ему маленькой, нерешительной улыбкой. Жан вздыхает: — Ты прав, — признает он, а затем ворчит: — Ты всегда прав. Бледная улыбка Джереми становится все шире, когда он поворачивается к Жану. Он протягивает руку, и Жан тут же берет ее, крепко сжимая, словно она каким-то образом удерживает его. Затем Джереми снова поворачивается к Кевину: — Мы еще не говорили этого, так что сейчас это, наверное, звучит глупо, но… добро пожаловать домой, Кев, — тихо говорит он. — Мы так рады, что ты вернулся. И впервые Кевин видит, как в уголках рта Жана, глядя на него, загибается крошечная улыбка. Что-то долгое и болезненное замирает в груди Кевина, пока он смотрит на них. Знакомая боль. Старая рана, которая, как он думал, зажила, пока его не было. Но теперь, когда он стоит перед ними, она снова рвется наружу, зазубренная и широкая, и боль снова дает о себе знать, как будто она была свежей. И тогда Кевин понимает, что это уже никогда не пройдет. Всю оставшуюся жизнь он будет любить их. Этих двух мужчин, которых он никогда не сможет иметь. Их, которые ушли. Сколько бы расстояний ни было между ними, сколько бы времени ни прошло, их отпечаток останется в его душе. Прекрасный, призрачный дуэт, который будет звучать в его ушах, куда бы он ни пошел. Он в полной заднице. Он не помнит, что ответил, с какой улыбкой, какие слова произнес в знак того, что все в порядке. Зато он помнит, как приглушается свет в коридоре, как Жан закрывает за ними дверь гостевой спальни. Холодное ощущение простыней, когда Кевин ложится в свою постель. И болезненный гул голосов, которые бормочут, когда он лежит на подушке, глядя на стену, разделяющую их. На стену, которая всегда будет разделять их, потому что они никогда не должны были быть вместе.

***

На следующее утро Кевин не думает, когда встает. Его мозг переключается на автопилот: он одевается, спускается вниз, берет ключ от машины Джереми с крючка на стене и за десять минут садится в его джип. В 6:05 утра он уже выезжает из дома и летит по шоссе. Почему? Потому что вчера вечером он все испортил. Пять лет ему удавалось держать себя в руках. Пять лет, и он ни разу не переступил черту, всегда держась на безопасном расстоянии. На безопасном, дружеском расстоянии. И что он сделал прошлой ночью? Он переступил черту. Нет, не просто пересек — он пробил эту преграду с такой силой, что она разлетелась на куски. Он нырнул в глубину, погружаясь так быстро, что едва мог видеть, куда погружается. Он воспользовался ими — воспользовался глупой смелостью, чтобы осуществить фантазию, которую он похоронил глубоко в глубине своего сознания, спрятав под замком на долгие годы. Но теперь он снова на поверхности. Он вернулся к свету дня, где все ярче и суровее. Теперь он видит, как сильно он облажался. Но он еще может все исправить. Он не может разрушить их дружбу из-за такой глупости, как влюбленность. Они заслуживают большего. Тем более, что он еще не поговорил с ними о том, что произошло, когда он ушел — во всяком случае, пока. Так что он просто притворится, как это уже делали Элисон, или Ники, или Сара. Он сделает вид, что ничего страшного не произошло. Как будто он не почувствовал, что земля отклонилась от своей оси. Как будто его сердце не выскочило из груди. Как будто это не было самым волнующим событием за последние пять лет, чем-то даже более опасным и захватывающим, чем игра с Экси в финале Олимпийских игр, в сочетании с приливной волной желания, которое грозило утопить его, настолько оно было новым и всепоглощающим, как глотание звездного света, а он не мог… Верно. Ну. Очевидно, он сможет это сделать. Просто ему нужно подобрать несколько вещей, которые помогут ему. Говорят, что путь к сердцу мужчины лежит через желудок, поэтому Кевин, как одержимый, набирает в тележку в продуктовом магазине то, что, как он знает, любят Жан и Джереми. Например, манго для Джереми, бри для Жана, тропическую лакрицу для Джереми, ореховое печенье для Жана, авокадо для Джереми и фаршированные оливки для Жана. Он заполняет свою тележку доверху, а когда доходит до винного отдела, складывает ее еще выше. Он загружает все в машину и начинает возвращаться, когда на выезде из города замечает магазин Exites. Немного взятки никогда не помешает, думает Кевин, заезжая на парковку. Он покупает новую пару обуви для Жана, новую сумку для ракетки для Джереми, подходящие пары перчаток для каждого из них и несколько дополнительных мячей для тренировок. Затем он трижды объезжает парковку, прежде чем набирается смелости и молча едет обратно к дому Джереми и Жана. Тихо войдя в подъезд, он открывает заднюю дверь джипа и берет первую пару пакетов. Затем он тихонько открывает дверь. Его планы по тайному проникновению в дом сразу же срываются. Ведь Жан и Джереми ждут его на кухне. Их лица выглядят задумчивыми и озабоченными — они вскидывают на него глаза, как только видят его. Паника проносится по телу Кевина, прежде чем он прочищает горло и пытается сказать: — Э-э, привет, ребята, похоже, вы… — Ты забыл свой телефон, — огрызается Жан, тут же прерывая его. Кевин смотрит на устройство в руке Жана. Хм. Это… Кевин сглатывает. Он никогда не забывает свой телефон. — Ну и ну, виноват, — пытается он рассмеяться, но беззаботные слова звучат странно на его языке. — Наверное, вылетело из головы. Послушайте, я просто вышел купить еды, чтобы приготовить вам что-нибудь. Ну, знаете, в качестве еще одной благодарности за то, что вы принимали меня на этой неделе и позволили остаться здесь… — Мы думали, что ты уехал, — снова перебивает его Жан. — О, — моргает Кевин. Он даже не подумал об этом — но в этом есть смысл. — Мне очень жаль, — он качает головой. — Я не хотел заставлять тебя… Я просто… я не мог уснуть, и решил… — Кевин, — мягко прерывает его Джереми, делая шаг к нему. — Я думаю, нам нужно поговорить. Кевин вздрагивает всем телом от этих слов. Они прозвучали как физический удар — как будто Джереми только что врезал кулаком по лицу Кевина. А может быть, и в грудь — от того, как она внезапно разболелась. Потому что Кевин знает, что это значит. Он знает, что будет дальше. Ты должен был сказать что-нибудь, когда у тебя была возможность. Он упирается спиной в стену кухни, и вся тяжесть происходящего внезапно обрушивается на него. Наконец-то ему приходится столкнуться с тем, чего он боялся уже много лет. Это реально — это происходит сейчас. Этот момент. Момент, когда все изменится — навсегда, навечно. Он уже давно знал, что это произойдет. Как же так получается, что он до сих пор не чувствует себя готовым? Джереми делает глубокий вдох: — Прошлой ночью… — Мне жаль, — шепчет Кевин, дрожащими руками закрывая лицо и частично прикрывая глаза. Он не слышит этого. Он не слышит того, что последует дальше. Он рушится, сползает по стене, пока не оказывается на полу, свернувшись в клубок. Его голос звучит густо и пусто, когда он повторяет: — Мне жаль. — Кевин? — спрашивает Жан, наклоняя голову. — Кев? — повторяет Джереми, придвигаясь ближе. — Что ты имеешь в виду? Почему ты извиняешься? — Я… я… я не хотел, чтобы это случилось, — заикаясь, произносит Кевин, его дыхание становится прерывистым. — Это… это просто случилось однажды. И я пытался заставить себя забыть об этом, потому что знал, что это не мое дело, я знал, что у меня нет шансов, когда вы двое — вы, очевидно, никогда бы — но это росло и росло, и я не мог оставаться в стороне, и мне было так приятно, что я думал об этих грязных, ужасных вещах и даже мечтал о них — и я знал, что это неправильно, но я все равно продолжал это делать, и я должен был остановиться, но не остановился, и тогда я действительно попытался уйти, но это не сработало, и я понял, что не могу контролировать себя, и я должен был, и прошлая ночь была переломным моментом, я думаю, это не оправдание, но я никогда не должен был делать этого ни с кем из вас, и мне очень жаль, и я… я просто… Слезы наворачиваются на глаза, руки дрожат так сильно, что он вынужден сжимать их перед собой: — Вы же должны были знать, правда? Другие — они сказали, что знали — Н-нил, и Эндрю, и Элисон — они сказали, что это жалко и глупо, и они были правы, так что ты, вероятно, просто был милым, но ты не должен был этого делать, только ради меня, я не… я не хочу, чтобы ты… Он снова сглатывает и смотрит в пол, не в силах встретить ни один из их взглядов: — Мы можем притвориться, хорошо? — говорит он, его голос становится все тише и тише по мере того, как он продолжает говорить. — Мы все можем просто… притвориться, что этого не было, и что вы не знаете, и тогда мы сможем… мы все еще сможем быть друзьями, правда? Я… я… я… — он немного задыхается, его грудь все больше сжимается, но он продолжает, — я уеду прямо сейчас. Только позвольте мне найти рейс, если это поможет спасти ситуацию — я обещаю, что мы еще можем спасти ситуацию — только п-пожалуйста, позвольте мне, и я позабочусь о том, чтобы все вернулось на круги своя… — Кевин, остановись, — голос Джереми наконец-то прорывается сквозь его паническую тираду. Кевин вздрагивает, когда теплые руки Джереми находят его лицо, и Джереми на секунду отдергивает их, а затем снова решительно обхватывает его щеки. По лицу Джереми бежит пара слезинок, которые он поспешно вытирает, прежде чем повторить: — Просто остановись, хорошо? Я не знаю, что ты хочешь сказать, но мне невыносимо слышать, как ты говоришь о себе в таком тоне, понимаешь? Я обещаю, что мы не сердимся на тебя и не хотим, чтобы ты куда-то уезжал. Кевин тяжело сглатывает. Он не может этого сказать. Его дыхание снова учащается, когда Жан опускается рядом с ним и берет его левую руку. Он отводит ее от правой руки Кевина, и тогда Кевин понимает, что это делается для того, чтобы он не ковырял свой шрам. — Что, по-твоему, мы знаем? Ты предлагаешь сделать вид, что не было чего? Кевин вздрагивает и закрывает глаза: — Не заставляй меня говорить об этом. — Ты хочешь, чтобы мы забыли о прошлой ночи? — спрашивает Жан, и его тон звучит осторожно нейтрально, как будто он ходит по стеклу. — Да, — шепчет Кевин, кивая головой. — Это одна из частей. — Хорошо, — снова отвечает Жан, медленно кивая. — Почему? Потому что тебе не понравилось? Ты чувствовал себя неловко? Кевин подавляет резкий смех: — Ты шутишь, да? — он снова открывает глаза, чтобы умолять Жана. — Пожалуйста, не будь жестоким. Рука Жана слегка сжимает его руку: — Как я могу быть жестоким? — Ты злишься, конечно, ты злишься. Я бы тоже разозлился, — лепечет Кевин. — Но я обещаю, что не буду… — Кевин, мы не злимся. С какой стати мы должны на тебя злиться? — спрашивает Джереми. — Потому что вы знаете, — шепчет Кевин. — Может быть, вы всегда знали. — Что знаем? — спрашивает Жан, на этот раз немного более нетерпеливо. Кевин жалобно смотрит на него. Конечно, он собирается заставить его сказать это. Но, возможно, именно этого он и заслуживает. Если он так долго держал это в себе, может быть, пришло время просто выпустить это наружу. Встретить удар лицом к лицу, а не постоянно ожидать его. В конце концов, он так устал. Устал притворяться, что все в порядке. Устал вести себя так, будто все это не убивает его. Поэтому Кевин тяжело сглатывает, гордость рушится под его ногами, когда он шепчет четыре слова, которые, как он думал, никогда не произнесет. — Я люблю вас обоих.