хроники неонового города

юпитер имеет, по крайней мере,

девяносто пять спутников.

имел, если быть точным.

каждый из них был жестоко убит рукой хомо сапиенса.

быть может юпитер просто мстит, разрывая

на ошмётки остатки человеческой расы?

— У меня сорок семь шрамов, тридцать два — от тебя. — Радостно заявляет Джисон, врываясь на кухню. Почему-то через окно, но Минхо не задаёт лишних вопросов, молча прикрывая стеклянные (ну и древность) окна, а затем ставя электромагнитный барьер. Совсем скоро станет настолько жарко, что мозги закипят, в кирпичном доме с барьерами ещё хоть как-то можно спастись. Джисон спрыгивает с подоконника, сколов дешёвый пластик и выжидающе гипнотизирует затылок Минхо. — У тебя есть что сказать в своё оправдание? Минхо поджимает губы, с прищуром разглядывая выломанные ламели в жалюзи, и прикидывает починить ли их или доломать окончательно, сославшись на артхаус. — Долго считал? — Часа четыре, — пожимает плечами Джисон, с ногами забираясь на мягкое компьютерное кресло и хватая мисочку с отсыревшими крекерами. Накануне вечером он стащил пачку в магазине: не то, чтобы у него не было денег, просто так хоть какой-то интерес. И вкуснее почему-то. Минхо тяжело вздыхает. Плотно закрывает жалюзи, чтобы свет совсем не поступал в квартиру, а Джисон с готовностью хлопает в ладоши, зажигая голубоватую лампочку. Щёлкает над головой, включая ультрафиолетовый светильник для растений (одинокий фикус, тщетно пытавшийся дожить свой век и наконец засохнуть, едва заметно вздрогнул листочками). Глаза сразу взрываются, и приходится щуриться, чтобы искры не пробрались в мозг. Без солнечного света становится тихо. А ещё бесконечно уютно. Джисон трещит крекерами, Минхо раздевает взглядом: пересчитывает шрамы, не верит. Первый помнит — камнем по шее, когда они ещё пешком под стол ходили. Когда Джисон был ещё более надоедливым, а Минхо не таким терпимым. — Ну? Второй точно был случайностью. Игрой в солдатиков, закончившейся кровопролитной бойней и едва не выколотым глазом. И отколотым куском кожи на плече. — Эй, я с тобой разговариваю. Третий, кажется, от укуса, но тогда Джисон сам попросил. Хотел похвастаться, что на него напал оборотень. Тогда у Минхо ещё выпадали зубы и укус получился на удивление болезненно-кровавым от сколотого острого резца и выпавшей накануне четверки. Но тридцать два это перебор. По всем параметрам. — Это много. — наконец вздыхает Минхо, отворачиваясь к зашторенному окну. Где-то далеко, возможно на соседних планетах, звучат взрывы (а может это челюсти Юпитера, схлопывающиеся на чьей-то шее). — Мне жаль. — Ну ты и сухарь, — заливисто гогочет Хан, роняя крекер. — Зато на спине ни одного. От тебя по крайней мере. Это типа… круто, наверное? — Наверное, — бездумно повторяет Минхо, — иди сюда. Джисон спешно толкает в себя последний крекер из пачки, стряхивая крошки об собственную футболку, и с готовностью падает на колени Минхо. Руки смыкаются вокруг талии, и становится так уютно и сладко, что почти вяжет во рту. Минхо гладит по плечам. Точно, ещё пара шрамов от взорвавшейся петарды. Ещё один — об угол кровати. Пальцы скользят по когда-то кровоточащим порезам, своевременно перевязанным заботливыми руками Минхо. Или Феликса — у него лучше получалось. Каждый шрам случаен. Каждый от него. Тонкая светлая кожа будто отзывается вибрацией и тысячью мурашек от каждого прикосновения. Жар с улицы начинает просачиваться в комнату, и Джисон едва не скулит от удовольствия, когда прохладные руки пробираются под огромную растянутую футболку, гладя по спине. Проходят по позвонкам, пересчитывая каждый. Бережно сминают тонкую талию, нарочно задевая каждый шрамик. Джисон трепыхается, садясь поудобнее, и аккуратно цепляет пальцами чужой подбородок. — Я не злюсь, если что. Правда. Я их люблю. — доверительно шепчет, царапая короткими коготками нежную кожу на подбородке. Так, как чешет мурчащик котов, постоянно вьющихся у их дома (а порой и неведомо каким образом попадавшим к ним в квартиру). — А я тебя. Губы потресканные и горячие у обоих. Джисон едва сдерживается, чтобы не кусаться: не хочет нарушать атмосферу. Медленную, плавную. Слишком нежную даже для Минхо: действительно извиняется, глупый. Трётся носом о ключицу, распаляя, невесомо прихватывает зубами косточку, пока Джисон не щадя, пробирается к скальпу, оттягивая за волосы, а второй рукой находит его ладонь, переплетая пальцы до хруста. Юпитер гудит и взрывается за окном. Огненные бури за пределами города пытаются пробиться через барьер, но остаются на улицах лишь слишком жарким ветром. Тени снуют под стенами, и их жалобный отчаянный вой не заглушает вопль сирен. Тихие стоны Джисона куда громче и приятнее. С грохотом отрывается карниз соседнего дома, когда Минхо аккуратно падает на спину, утянув Хана за собой. Оба даже не вздрагивают от шума. Каждый шрам поцелован и прощён. Каждый сантиметр тела горит и плавится. Температура в комнате переваливает за тысячу градусов по фаренгейту (а может уже и по цельсию). Одеяла уютно мнутся в объёмное мягкое облако. Фиолетовые тени мягко скользят по стенам, подступая к силуэтам. Завороженно шепчут и ворчат, когда Минхо стягивает футболку сначала с Джисона, затем с себя и хлопает в ладоши, выключая лампу над головой и оставляя только диодный светильник для растений. Минхо целует фаланги, костяшки, внутреннюю сторону ладоней и выступающие на запястье венки, а Джисону хочется расплакаться от тактильности. Его разносит на куски и собирает воедино обратно — так не умеет даже сам Юпитер, а это о многом говорит. Сорок семь шрамов. Тридцать два — от него. От того, кто ведёт губами по рёбрам, оставляя только лёгкие поцелуи на тазовых косточках и совсем не оставляя следов. От того, кто прохладными пальцами гладит дрожащие ноги, рисует узор на голых коленках и совсем не противится тому, что у Джисона весь рот в крошках от солёных крекеров, а пахнет от него бензином и пеплом, и это ни разу не романтично даже при условии. Хан, задыхаясь, громко сглатывает воздух, а Минхо умилённо проводит пальцем по кадыку. Юпитер беспощадно разносит остатки Земли, раздосадованно пытаясь прорваться через сломанные ламели опущенных жалюзи.