(when facing) the things we turn away from

Прошло уже три дня, а Сатору всё ещё не плакал. Сугуру замирал в ожидании этого, зная, что когда это случится, одновременно вырвется всё и сразу. — Сатору, — прошептал он ещё с порога комнаты и, пройдя несколько шагов, сел рядом с ним на кровать. — Нам пора. Тот лишь кивнул, разглаживая несуществующие складки на парадных брюках. — Да, — часто заморгав, произнес он. — Но я не хочу идти, Сугу. Я правда не хочу. — Я знаю, но тебе нужно потерпеть всего лишь час, и всё. — сказал Сугуру, осторожно опуская руку на плечо Сатору. — И больше не придётся беспокоиться по поводу похорон. — В том-то и дело, — проговорил Сатору, пристально глядя на него. — Как только похороны закончатся, закончится всё. Это последнее, что осталось сделать. Сугуру поискал в глазах Сатору слезы и не нашел их. — Сейчас больно, но всё будет нормально. Нужно просто дать себе время. Вот и всё. — Со мной и так всё нормально, — сказал он, прижимаясь к Сугуру. — Всё нормально, но я… Я не хочу, чтобы это заканчивалось. Я хочу и дальше навещать её в больнице. Я бы всю оставшуюся жизнь приходил к ней каждый божий день, если потребовалось бы. Сугуру молчал, пытаясь считать свои вдохи. Он уставился на рыбку Сатору, имя которой уже ускользнуло из его памяти. Она плавала по аквариуму — её красные плавники развевались в воде, и это, почему-то, успокоило Сугуру. — Она страдала, — продолжил Сатору, позволяя себе сильнее прижаться к Сугуру, опустив голову ему на плечо. — Когда мне позвонили и сообщили о её смерти, я был опустошен. Я чувствую себя глупо, потому что правда думал, что она выживет. — Перестань, это не глупо… — Глупо, — перебил Сатору. — Мало того, я ещё и эгоист. — Сатору, ты вправе скорбеть. Она твоя мать. — Её больше нет, и я ничего не могу с этим сделать, — сказал Сатору, собираясь встать. — Скорбеть бессмысленно. Сугуру встал, пристально глядя на него: голубые глаза встретились с его собственными. — Почему? Это совсем не так. — Я никак больше не могу ей помочь, — сказал Сатору голосом, сквозящим разочарованием. — Она умерла. Моя скорбь не вернет её к жизни. — Это и не должно возвращать её к жизни. Это должно помочь тебе. — Мне не нужна помощь, — произнес Сатору, его плечи поникли. Сугуру вгляделся в него. Вгляделся в темные круги у него под глазами, в лицо, омраченное серостью, в подрагивающие губы. Он приготовился к слезам Сатору, ища в его глазах намеки на них. — Я хочу помочь тебе, — мягко произнес Сугуру, боясь возможной реакции Сатору. — Позволь мне помочь. — Сугуру, — сказал он, положив обе руки на плечи Сугуру. — Пожалуйста, не надо меня жалеть. Я устал от того, что люди жалеют меня. — Я не… — Ты жалеешь, — голос Сатору был напряжён, в нём почти слышались слезы. — Но я хочу, чтобы ты оставался прежним. Чтобы ты смотрел на меня так, как смотришь обычно, а не так, как сейчас. Сугуру уставился на серый ковер Сатору, его черные ботинки то расплывались, то снова становились четкими. — Хорошо, — прошептал он, едва находя в себе силы снова поднять взгляд. — Прости. На этот раз взгляд отвел Сатору, его лицо было выжжено ярко-оранжевыми отблесками заката. Он глубоко вздохнул, избегая зрительного контакта, и сказал: — Помоги мне не потерять себя сегодня… или в любой другой день после. Я не хочу забывать себя. Сугуру только кивнул, осознавая значение этих слов, и в конце концов последовал за Сатору по коридору и на улицу. Они разошлись: Сугуру вернулся к машине родителей, а Сатору сел с дедушкой в цивик. Сугуру хотел бы сейчас быть с Сатору, отчаянно скучая по нему все те десять минут, пока они ехали на похороны.

***

От атмосферы этого места нервы Сугуру накалились до предела, а сам он весь вспотел. Он не мог отвести взгляда от Сатору, голова которого поникла, а левое плечо, прижатое к дедушке, то поднималось, то опускалось, пока тот ровно, глубоко дышал. Сугуру боролся с желанием уйти отсюда, забрав Сатору с собой. Он предпочел бы пойти посидеть у озера, притворившись, что сейчас лето, или поваляться на полу под потолочным вентилятором. Что-то привычное. Что-то отвлекающее. Начались похороны, и когда мать приобняла его за плечи, Сугуру, вопреки привычке, не отстранился. Он осознавал, что у него есть то, чего нет у Сатору, и ненавидел себя за это. Ненавидел то, что из них двоих Сатору меньше всего заслуживал случившегося. Все это время он просто смотрел на затылок Сатору, про себя отмечая, что из-за теней его волосы казались скорее седыми, чем белыми. Сугуру ждал, что плечи Сатору затрясутся от рыданий или рука потянется за коробкой салфеток. Ничего из этого не произошло, а церемониймейстер всё говорил о её стойкости, о материнской преданности, о её жизни. Потом, захлебываясь слезами, на трибуне оплакивал дочь дедушка Сатору, и Сугуру почувствовал знакомое покалывание в уголках глаз, болезненный комок в горле и едва заметное дрожание рук, когда воспоминания о матери Сатору пронеслись в его сознании. Тихие вечера после школы, баскетбольные турниры по выходным, упакованные обеды в парке, бледные лица, бритые головы, просвечивающие ребра, шум аппарата искусственной вентиляции легких… Пришла очередь Сатору говорить. Он прошел к трибуне, держа в руке смятый, вырванный из блокнота листок. В зале стояла оглушающая тишина. Было так тихо, что Сугуру не слышал шагов Сатору из-за звона в собственных ушах. Он уставился на Сатору, мысленно умоляя о зрительном контакте, но тот даже не поднял глаз. Когда он начал говорить, сердце Сугуру замерло, боясь своим стуком заглушить звук дрожащего голоса Сатору. — Я никогда никому полностью в этом не признавался, — проговорил он, крепче сжимая бумажку. — Но я подумал, что если я озвучу это перед столькими людьми, она, может быть, услышит меня. Он сделал короткую паузу, с трудом сглотнув. — Все здесь присутствующие, включая моего дедушку, кажется, вздохнули с облегчением, когда узнали, что моя мать скончалась. Так много людей уверяло меня, что ее страдания наконец закончились и что я тоже должен бы испытывать облегчение… Но у меня не выходит, и я во всё это не верю. Люди неловко ерзали на своих местах, меняя позу или перебирая что-то в руках, но Сугуру оставался болезненно неподвижным, не сводя глаз с Сатору. Он ожидал, что тот заплачет, и надеялся, что у него получится держать себя в руках перед всеми. Сугуру казалось, что они не заслуживают видеть слезы Сатору. Честно говоря, и он тоже не заслуживал. — Я эгоистичен, и это неправильно с моей стороны — желать, чтобы она всё еще была жива, несмотря на те страдания, которые ей пришлось бы пережить. Я понимаю это, но осознание неправильности не меняет мои чувства. Я бы навещал ее каждый божий день до конца своей жизни. Я бы приносил ей в палату свежие цветы, как только предыдущие начинали бы увядать. Я бы держал ее за руку, даже если бы она больше не чувствовала этого. И я знаю, что всё это делает меня плохим человеком, однако это то, что диктует мне сердце, и я не в силах изменить то, что чувствую. Сугуру пытался отдышаться, но в голове его бушевал ужасный шторм. Раз, два, задержать дыхание… длинный выдох на счёт три. Всё заново. — Если бы я мог сказать маме что-нибудь напоследок, я бы попросил у нее прощения. И мне больно осознавать, что я никогда не смогу по-настоящему узнать её ответ. Он аккуратно сложил листок и вернулся на место, своей речью насквозь пропитав зал печалью. Мать Сугуру лишь крепче сжала плечо сына, и Сугуру в растерянности расслабил тело, прильнув к её руке.

***

Сугуру встретился с ним снаружи. Остальные гости все ещё были внутри, проводя время за разговорами. Сатору сидел на бордюре под тусклым уличным фонарем, обхватив колени руками. Он обернулся, услышав шаги, и его лицо чуть посветлело, когда он понял, что это Сугуру. — Ты единственный, с кем я сейчас хочу говорить, — сказал он, тихо вздохнув, когда Сугуру сел рядом с ним. Присущий ранней зиме холод пробрался сквозь пальто Сугуру, и от ветра у него покраснел нос. — Ты не замёрз? — спросил он, заметив, что Сатору был без куртки. Руки у него дрожали, но Сугуру не был уверен, что от холода. Сатору глубоко вздохнул, его клубничное дыхание повисло в воздухе. — Ага, но гордость не позволяет мне зайти внутрь и надеть пальто на глазах у всех. Уж лучше замерзнуть. — Где оно? — спросил Сугуру, собираясь встать, но Сатору схватил его за руку и мягко потянул обратно. — Нет, я бы предпочел, чтобы ты остался здесь, если ты не против, — сказал он, заверяюще сжав руку Сугуру, прежде чем отпустить. — Я и не осознавал, как одиноко мне было, пока не пришёл ты. Сугуру кивнул, почувствовав легкое давление плеча Сатору, прижатого к его собственному. Он поколебался, прежде чем спросить: — Почему ты не хочешь, чтобы тебя видели? — Потому что, — пробормотал тот, глядя на тротуар. — Там, на церемонии, я выставил себя дураком. — Нет, — возразил Сугуру, качая головой. — Господи, конечно, это не так… — Всё так, — произнес Сатору, зажмурив глаза. — Я позволил всем увидеть себя насквозь. Понимаешь? Сугуру глубоко вздохнул. — Может быть, но это было прекрасно, — сказал он, не в силах молчать. — Я никогда не забуду этого до конца своей жизни, потому что… ты озвучил то, что выпечатано у тебя на сердце. — Прекрасно? — спросил Сатору, поднимая голову. — Ты серьезно? Сугуру покраснел от того, что ему повторили его собственные слова. — Я хотел сказать… Я почувствовал то, что ты вложил в эти слова, понимаешь? — И чувство было неприятным, да? — покачал головой Сатору. — Я сейчас как потерпевший крушение поезд, Сугу. Я сомневаюсь, что это было прекрасно. Скорее всего, это было настолько отвратительно, что ты просто не мог отвести взгляд. — Я ощутил всю силу твоей любви к ней, — сказал Сугуру, пытаясь унять дрожь в голосе. — Все это ощутили. Сатору издал прерывистый смешок, уткнувшись лицом в колени. — Я вкладывал душу в каждое слово, но… когда я произнес это вслух, все показалось каким-то неправильным. И я чувствую такую… вину. — Почему? — спросил Сугуру. Сатору разочарованно вздохнул, заломив руки. — Я всегда веселый, Сугу. Все это знают. Все этого ожидают. А когда что-то во мне ломается, я чувствую, что предаю их. Дедушку, баскетбольную команду, тебя… — Ты никого не предаешь, Сатору. И уж точно не меня, — заверил Сугуру. — Я не знаю, откуда у тебя вообще взялась эта мысль. — Я ничего не могу с собой поделать. Я не хочу меняться, но меняюсь, — сказал он. — И я снова хочу стать таким, каким был раньше. Я хочу стать им для тебя. В груди Сугуру начало жечь, слова Сатору обрушились на него лавиной. — Ты проходишь через травму. Она тебя меняет, и по-другому никак. — Но мне не нравятся эти перемены, — проговорил он, подтягивая колени ближе к груди. — Я не хочу быть таким. Вечно грустным, злым и… тем, с кем больно даже находиться рядом. Сугуру не знал, как сказать Сатору, что он неправ. Ужасно неправ. Он хотел бы сказать Сатору, как сильно любит его, в каком бы то ни было смысле. Для Сугуру это было что-то большее, чем дружба. Он думал о Сатору так, как друзья не должны думать о своих друзьях, и именно в такие моменты ему хотелось обнимать его, целовать, проводить пальцами по прядкам, откидывая их назад, до тех пор, пока вся печаль не покинет Сатору. Сугуру впитал бы её всю в себя, поглотил бы без остатка, если бы мог. Вместо того, чтобы открыть Сатору всю правду, Сугуру прошептал: — С тобой не больно находиться рядом. По крайней мере, мне. — Это пока, — сказал он так беспечно, что Сугуру разозлился. — Никогда такого не будет, — он положил руку в перчатке на колено Сатору. — Ты мой лучший друг, понимаешь? И мне больше ничего в мире и не надо, — сказал Сугуру, оставляя истинные чувства гнить глубоко в сердце. Взгляд Сатору скользнул по руке Сугуру, лежащей на его колене, прослеживая точки соприкосновения. — Я не хочу, чтобы тебе казалось, будто ты обязан остаться. Сейчас я разбит, Сугу. Разбит на мелкие кусочки. — Всё нормально. — Всё всегда нормально до определенного момента, — прошептал Сатору. — Будет ужасно, если ты однажды решишь, что всё не нормально, — он поколебался, прежде чем едва различимо продолжить. — Я так ненавижу быть один. — Я не оставлю тебя. — Откуда ты знаешь? Сугуру сжал колено Сатору. — Я просто знаю, — проговорил он. — По-другому и быть не может, понял? Лицо Сатору расслабилось. — Я не уверен, Сугу. Я выставил себя абсолютным дураком перед всеми, — снова сказал Сатору. — У них это было на лицах написано. Может, уже слишком поздно говорить «всё нормально». — Мне не кажется, что ты дурак. — Я видел, как ты пытался не заплакать, — его дыхание было сбивчивым. — Это все из-за меня. Сугуру провел большим пальцем по колену Сатору, заставляя его оторвать взгляд от тротуара. — Не буду врать и говорить, что на меня совсем не влияет твоё состояние. Ещё как влияет, и ситуация действительно ужасная, — он вздохнул, пытаясь подобрать правильные слова. — Но ты не можешь и дальше подавлять свою грусть, Сатору. Это только подпитывает её. Постепенно подкрепляет её до тех пор, пока эта грусть не заполняет всё твое существо и не становится с тобой одним целым. Недолго думая, Сатору спросил: — А может, это уже произошло? Сугуру сделал слишком долгую паузу, прежде чем сказать: — Не произошло. — Почему ты так думаешь? — спросил Сатору, из его глаз почти лились проступившие между ресничек слезы. Сугуру хотел поймать их прежде, чем они достигнут его щек, и спрятать, оберегая Сатору от того, что они на самом деле значили. — Я это чувствую, — ответил он, потянувшись к Сатору, чтобы взять его за руку. — Ты ведь всё ещё светишься светло-голубым. Сатору переплел их пальцы, через перчатку Сугуру забирая его тепло. — Хорошо, — прошептал он, больше для себя, смаргивая слезы, прежде чем они успели упасть. — Хорошо, — повторил Сугуру, сжимая руку Сатору до тех пор, пока родители не заставили его уйти.