Свобода

Ханма свободой распоряжаться не умел. Хотя, быть честным, оборот этот не подходил — Шуджи временем и собой распоряжаться не умел правильно, потому что всё время его свободное занимали простые избиения шутки ради, да сигарет пачку выкурить, может две. Потому Кисаки по-своему его ограничивал всегда, однако решением спонтанным для него было то, что он решил дать ему поблажку именно сейчас и именно в ситуации… подобного рода. Волосы волнистые, окрашенные в желто-черный, на лицо чуть спадают, и смерти Бог над жертвой своей, — смертным простым, — нависая скалился. Когда-то Кисаки выловил из разговора с Харучиё: Клоун, Богом себя возомнивший, воистину существо спонтанное и неконтролируемое. С Харучиё диалоги в целом занимательные выходили, но короткие и редкие, а эта фраза особенно зацепила. Клоун, возомнивший себя Богом. Точно ли он говорил не про самого Кисаки? Ханму раздражает чуть этот взгляд, не на него направленный, а вверх куда-то. Сейчас перед Кисаки должен быть только он и только — на мысли он найдет время потом, а сейчас Шуджи облизываясь склоняется к чужой шее и целует. Глаза прикрывает самозабвенно, присасываясь к коже чужой, языком касаясь. Слышит вдох сдавленный. Тетта жмурится — действия, как минимум эти, не новы совершенно, но каждый раз будто впервые он ощущает на шее зубы чужие, прикусывающие аккуратно так. Ханма отрывается спустя полминуты, взглядом довольным оглядывает работу свою и сжимает руки чужие над головой — связанные ремнем самого Кисаки. Блондин не знал, как стоит реагировать на то, что тот решил так "скреативить", однако уговор был в том, что Ханма может делать что хочет. Это был некий эксперимент для Кисаки самого, которому интересно стало: что же будет делать человек этот, если дать ему вольность в действиях таких? Шуджи, — на удивление, — нежный, пальцами проводит по расстегнутой рубашке, с дыханием рваным каким-то и восхищением, в груди теплящимся. Тянется к губам и целует. Поцелуй ленивый и рваный — непривычен ни для кого, а потому лишь больше ещё интересен. Ханма прелюдий долгих не любит, сам возбуждается быстро, успевая и Тетту в процессе приласкать, расстегивает еще одну пуговицу рубашки чужой, языком проводит по открывшейся грудине, прикусывает — легонько. Рукой вниз ведет, давит на бугорок в штанах Тетты и слышит удовлетворяющий его звук — стон. Томный такой, ощущается как тянучка на языке. Тянет и чуть ниже живота. Шуджи на самом деле торопливый, стягивает чужие брюки вместе с бельем нижним и облизывается, улыбаясь глуповато и забавляется выражением лица Кисаки — смущенно-возмущенным. Возмущение его вызвало банальной мыслью своей — он чувствует себя беспомощным со связанными руками, даже если и не держит их уже никто, он все равно сделать толкового он не может ничего. Ханма щурится довольно, ноги чужие раздвигает, и склонившись кусает за чуть ниже бедер, у округлого изгиба, где кожа понежнее, выдыхая рвано, целует легонько. Это уже что-то новое. Рукой проводит по члену его возбужденному, пару раз, но больше не продолжает — играется, сволочь, заставляет Кисаки мычать, ни то от неприязни, ни то от желания, ни то от чего-то третьего, непонятного и в воздухе витающего. Смазка у Шуджи покоится в кармане брюк, доставая ее, он закидывает ногу Кисаки на плечо себе, взглядом окидывая его довольным, — кошачьим таким, — у Кисаки есть желание неимоверное прописать разочек по лицу этому, хоть и привык он человека избивать лишь словами, именно Ханме иногда хотелось въебать не по-детски. Обильно смазывая пальцы, он вставляет один, только резко довольно. Тетта всегда заставлял его быть помедленнее, растягивать удовольствие, вот только сам Шуджи понимать такого… не понимал, — может не хотел просто, упрямился, — но хмыкал всегда, разочарованно чуть, но все равно становился медленнее в своих действиях. Блондин к резкости не привыкший дергается резко, дергает и руками — что собственно бесполезно, на Ханму смотрит недовольно, хочет потянуть его за волосы волнистые, раздражающие такие. Но проблема все та же. Связанные руки. Это начинает подбешивать, но отвлекает его второй палец, что входит в него с резкостью такой же. — Ханма, Блять! Шикает громко, недовольно. Недовольно, потому что понять сам не может, нравится ему или нет, а если он чего-то не понимает, значит это какая-то поеботина. Шуджи на него смотрит невинно совсем, будто вовсе не понимает о чем он, рукой свободной сжимает чужое бедро, давит. Улыбается. Как кот чеширский. Брюки с себя не снимает полностью, припускает лишь. Смазывает стояк и вытаскивает пальцы под красноречивый взгляд Кисаки, который сообщает о том, что если он сделает это так же резко, как и с пальцами, он его уебет нахуй всем тем, что под руку попадется. Как только они закончат. И Шуджи вставляет медленно. Наслаждается видом того, как у Тетты бедра сжимаются, как он гнется чуть. Медленным Ханма не любит быть, ждать не умеет и двигается резво, дыша рвано и часто. Ощущение создавалось что вокруг всё — воздух весь — просто сперло, он жаром наполняется, а стены будто бы глаза стыдливо прячут, закрывая уши картинами в нежелании слышать звуки такие; такие пошлостью звенящей обдающие, жаром обливающие и образы развратные заставляя представлять. Кисаки обычно такой томный весь, с некоторым даже выскокомерием, но сейчас он стонет громче, мычит и безбожно в спине выгибается, изредка сам бедрами насаживая — изредка, потому что за Шуджи он не поспевает и с выдохами рваными принимает каждый толчок, в стонах начиная задыхаться. Всё силится руками сделать хоть что-то, однако же, не выходит, и он просто трет запястья ремнем кожаным — потом следы останутся, конечно. Ханма надрачивать начинает и Кисаки — не все же ему одному, пусть и Бог он смерти, но добр к жертве любимой своей, улыбается. Кисаки заканчивает чуть раньше него, чуть-чуть совсем, но это стоило того потому лишь, что Шуджи наблюдать мог за тем, как резко в спине выгибается Тетта от ощущений накатывающих. Сам заканчивает наверное через минуту, при всём желании кончить прямо внутрь своего "любовника", воздерживается от этого — иначе взбучки ему точно не избежать. Дышит он тяжело, но плюхается прямо рядом с Кисаки, к рукам чужим тянется развязывая ремень и высвобождает их, позволяя ему наконец размяться. Улыбается Шуджи все еще по кошачьи так, на локте привстает, поворачиваясь к блондину. — Ну как? Ответом ему молчание служит, да взгляд снисходительный, коим его одаривают, тут же глаза закатывая, видя улыбку не чеширскую уже, а дебильную какую-то. — Понял, хах.