Пожизненное заключение

Девять «Терпи, голова, в кости скована», часть вторая. Не бойся, не сломят, Притворюсь, что болею, Закричу, сорву голос Никому не дам понять Что по тебе пламенею. - Педик! Педик! Педик! Педик! Педик! Мои глаза были закрыты. Я сжимал их до гудения в голове, пока передо мной в кромешной тьме не начинали взрываться салюты, узнаете чувство? Ты загнан в угол. Рискнуть вырваться и умереть, либо пережить издевку, чтобы сгнить потом? Я оставался на месте, как самый настоящий трус. Смешно, но каждая мышца в моем теле работала, чтобы не двигаться. Неимоверное давление собралось в двух точках по бокам головы и отдавало мучающими пульсациями. Бам. Бам. Бам. Стучали по стеклянном дну бассейна. Маленькие кружки отходили от стенок и собирались в центре, подбрасывая капельку. Я старался отстраниться, убежать в самый дальний уголок души и забаррикадироваться навсегда, чтобы никто никогда не смог до меня добраться. Никто. Мне не хотелось видеть ни плюющихся искривленных яростью лиц, ни Милу, ни учителя, в руках которого власть прекратить все это хоть на сорок пять минут. Я не хотел видеть родителей, не хотел видеть Захара. Не хотел видеть себя в отражении до конца своих дней, это в первую очередь. Мне было бы стыдно посмотреть себе в глаза, в те испуганные, искалеченные глаза, отражающие нутро, перемолотое в миксере нутро наспех засунутое обратно. Я думал о том, как в первый раз услышал о том, что мама переводит меня в новую школу. Я пытался вспомнить ту радость, чуть ли не плескающуюся из ноздрей и губ. Кажись, сюда я пришел двенадцатилетним, и всего за пару месяцев превратился в тридцатилетнего мужика, которому перебил ноги экспресс судьбы. Если бы я только знал. - Прекратите сейчас же! Володя, ты совсем ёбнулся? Что ты творишь, что вы вообще о себе возомнили? – кричала Мила, стоящая перед партой. Она пыталась отстранить меня от них хотя бы каким-то способом. Я был ей благодарен, правда благодарен, но кажись сказать об этом я не смогу ещё долго, если вообще смогу. Так действовал порядок во мне. Всё травмирующее жевалось с невероятной скоростью, чтобы вкус поскорее забылся. И напоминания о нём так же заколачивались в крепкие ящики, которые в дальнейшем заливались бетоном. Я был бессилен перед собой морально и физически. Мой разум отказывался слушаться, а за ним, конечно же, и тело. Хоть я и сидел твердый, как камень, но коленки все равно дрожали, а под вздутыми венами на лбу глаза наливались жгучими слезами. Почти весь класс собрался возле нашей парты. Перемена длилась пять минут, а может уже и пять рождений вселенной. Стул возле меня заскрипел и повернув голову я встретился взглядом с Ирой, максимально пытающейся сделать обеспокоенный вид, хоть её глаза и улыбались, это я отчетливо видел. В её руках был мой телефон. Я уже и забыл о нем, словно его раздавили ножкой стула. Лучше бы я утопил его в унитазе. - Денис, ребят! – крикнула она, и только тогда парни, а точнее Володя, Влад и любимый Милы – Дима, притихли. Если я переживу это, то никогда не смогу выслушивать монологи Милы о нем. Я ненавидел мысль о том, что из-за этих придурков может нарушиться вся та гармония, так крепко связывающая нас с Милой, моим единственным любимым человечком. - Денис, давай ты уже объяснишь всё сам, мы хотим услышать твою версию. Это ты написал? – повернувшись ко мне, спросила Ирка. Её волосы были заплетены в заумные косички. Я посмотрел перед собой на торчащие из пенала ножницы, и клянусь, в тот момент моя рука даже дернулась к ним, но невидимая сила остатков ума опустила её на колено, которое тут же продолжило дрожать. - Нет. – ответил я, прохрипев, едва сдержав позыв кашля. Ирка опустила взгляд и улыбнулась. Толпа ребят, все ещё не понимающих, что произошло, терпеливо ждала объяснений. Они не участвовали на прямую, все те тихони. Но они жаждали, жаждали подробностей, чтобы так же искусить сладость доспелой, настоящей драмы. Я ненавидел их всех, обидчиков и слушателей равноценно. Наиболее обидно было видеть тихо согнувшегося над учебником по географии Сережу, с которым мы наращивали неплохую, как по мне, дружбу всё это время. Ненавижу. Я ничего такого не сделал, я не виноват, я..... Нельзя было себя жалеть в тот момент. Такие мысли сразу упирались реками слез в глаза. - А кто тогда? У тебя есть список подозреваемых? – нарастающая тишина треснула цепочкой смеха. Она издевалась. Делала вид, что пытается помочь, разрешить спор, найти правду....но единой целью Ирки было довести меня до истерики, точки невозврата, вытянуть сквозь эмоции признание, за которым можно будет приписать смертный приговор. - Я не знаю, но до этого самого момента я не подозревал, что в моем телефоне есть что-то подобное. Это очень жестокий розыгрыш, ребят. – пробормотал я, делая вид обиженного, а не сломленного. На мои слова парни только засвистели и захлопали, хохоча. - Ну конечно-конечно. Он ведь специально уронил телефон! Ещё и возле него. - Влад указал пальцем на стоящего возле двери Нагима. Я не видел этого, но точно знал. – Всё спланировал наверняка чтобы он увидел всё сам. Володька чуть ли не валялся на полу. - И как тебе, Нагимка, любовничек? Каково себя ощущать объектом обожания педика? – плюясь и хрюкая, кричал он. Нагим издал смешок и раздраженно протянул: - Я пострадавший, меня в это не втягивайте. Не тебе с этим жить и каждый раз шарахаться, Вов. Ребята рассмеялись, а меня словно головой об парту ударили. Я понимал, что он будет защищаться. Я знал, что даже в параллельной вселенной Нагим не вступился бы за меня. Но я не думал, что его слова будут так глубоко резать, выворачивать кости и дробить перепонки. Вся выстроенная защита во мне треснула, и руки начали непроизвольно потягивать джинсовую ткань и щипать кожу на ногах. - Ты прав, ты прав. – задыхался Вова. – Нужно выбить ордер о не приближении! Класс опять вздрогнул от гула. Даже девочки на задних партах издали смешки. Мои чувства восприятия усовершенствовались до такой степени, что я мог слышать цокот каблуков Надежды Ивановной, опаздывающей на наш урок из приоткрытого окна. Там, всего в метре от меня никто не знал переживаний. Нет, конечно, географичка переживала, что не успеет зачитать весь конспект из-за утерянного времени, двое пятиклассников бежали позади с набитым ртом и переживали, что их не пустят на физику из-за опоздания. Дальше, возле входа в школу, ждущая мамочка переживала за дочь, которая и не появлялась в школе, ну а я...я был на другой стороне. Мои переживания перевесили весы. Влад, словно шипучая змея, так же время от времени высовывал язык и смотрел на меня, закусив щеки. Его нос сморщился от натянутой улыбки. Мне казалось, что он нервничал, будто уже был и не рад, что затеял всё это, но продолжал накалять, ибо дать заднюю – вступиться за педика. - Так это точно был не ты? – вернула из размышлений меня Ирка. Я повернулся к ней туловищем и пристально посмотрел в глаза. Внутри, на самом дне, где буря брала начало начинала чиркать вспышками ярость. - Я ведь сказал, что нет, хватит уже. - Тогда почему ты сразу не пришел, не искал телефон? Почему вы с Милой пропустили урок? – вопрос за вопросом, она откручивала крышку бутылки с бензином. - Да потому что придумывали отговорки! – наконец, заговорил Саша, и встретившись с гневным взглядом Милы тут же виновато устремил глаза вниз. Он не хотел её расстраивать, но и не мог принять мою сторону. Никто не мог. Даже Мила полностью не могла. Мой берег был подожжен, и тот, кто вступит на него, сгорит вместе со мной. - Ты готов поклясться? Я посмотрел на неё испуганно, тут же попытавшись сделать безразличный вид. - Конечно. Клятва для меня всегда была чем-то очень важным. В детстве я много лгал, и мама часто пугала меня, принося в комнату большую красную библию, что если я совру, приложив к ней руку, то обязательно умру. Я либо убегал, либо признавался. И то и другое было признанием. Только я этого не понимал. В общем, я до последнего надеялся, что Ирка просто берет меня на понт, что не станет вынуждать. Они ведь все прекрасно понимали, что всё это была правда и никакие мои клятвы не могли усомнить их в обратном. Но нет. Ирка хотела использовать все козыри, разрушить все мои храмы. - Тогда клянись своей мамой, что ты не писал этого, клянись её именем, что это не правда и ты не голубой! Каждое слово прогремело в голове отдельным взрывом. Голубой. Это слово прозвучало из её уст равно что «убийца». Ненависть просачивалась в каждый открытый участок моего тела. Я больше не выдерживал. В прямом смысле. Меня начинало рубить, и я в конце концов кивнул и проговорил: - Клянусь своей матерью, что не писал этого, что я здесь ни при чем и что...., - на долю секунды я запнулся, чтобы только вызвать у неё ухмылку, дурак, - что я не голубой. Ирка кивнула и поднялась со стула. И это всё? Вот так вот просто? Все вокруг молчали, ждали вердикта. Я с проблеском надежды посмотрел на Милу, она не отрывала взгляда от лица «судьи», кажись, затаив дыхание. - Всё равно не верю. – брезгливо процедила девушка, и закинув косы за спину удалилась к своей парте, победно улыбаясь. Ну конечно, вы удивлены? Я нет. Руки на коленях сжались в кулаки, лица передо мной по новом искривились в ухмылках и чуть ли не сладких агониях, когда зашла географичка. - Добрый день, класс. Сядьте, пожалуйста, по своим местам. Почему карта ещё не на доске? Давайте-давайте, Гончар, затихни уже! – шикнула учительница на Влада. За учительницей в класс забежала опоздавшая Николь, и я, дохло переглянувшись с Милой, вернулся к себе за парту. Сережа даже не посмотрел на меня. Он что-то увлеченно выводил на контурной карте, как я потом заметил, обводил уже нарисованное вторым слоем. Мне было обидно, но я не мог его винить, не мог упрекнуть. Нет. Весь урок проходил тревожно как для меня, так и для Надежды Ивановной. Мои мысли постоянно смешивали противные смешки и шепот, тем самым нарушая и тишину в классе, соответственно и само занятие. Мы проходили континенты, сейчас была Австралия, последний из них. Я смотрел на картинки больших небоскребов, возле которых так неуместно смотрелись тундры и заросли экзотических растений, мечтал о том, чтобы в миг оказаться там, в глуши мира, вдалеке от всего этого. Мне очень хотелось посмотреть на Нагима, но его слова о том, что теперь он будет меня шарахаться не давали этого сделать. Голова словно была зафиксирована в области шеи. Механизм скрепляла гордость и обида. У меня не было шансов им противостоять. Записывая конспект в ручке вдруг закончились чернила. Запасной у меня не было. Заметив, что я не пишу, Сережа посмотрел в мою тетрадку и увидев полупрозрачные линии подвинул кончиком мизинца ко мне свою, а сам достал другую. Я поднял на него взгляд, впервые от начала урока. Сережа выглядел жалко, словно это его терзали всем классом не стесняясь. - Спасибо. – прошептал я вместо того, чтобы опрокинуть его вместе со стулом. Мне не нужна была жалость, она только подгоняла к глазам слезы. Я нуждался в помощи, в руке, которая вытянула бы меня из того заточившего кола гиен. Но такой не было, не существовало. В этой борьбе я был один, и у меня не было малейшего сомнения в том, что я проиграю. Вы скажете, что нытик, слабак, нюня. А я скажу – ребенок. Вот и все. Ни один ребенок на свете не заслуживает быть отброшенным, привитым ненавистью и утверждениями, что он «болен». Всему есть объяснение, но не всему оправдание. Особенно действиям. Я глянул украдкой на задние парты, где сидели Володя с Сашей. Они о чем-то переписывались и переглядывались с Ваней и Владом. Ну, как о «чем-то», скорее, обо мне. Я знал, что у ребят была какая-то школьная беседа, где были только «крутые ребята». Мне же за домашкой хватало написать Сереже, только вот после всего этого я лучше буду записывать все в дневник, чем кому-то писать. Мне не верилось, что ни один из них...никто даже не сказал слово, не моргнул, когда Володя «шуточно» замахивался на меня во время насмешек. Только Мила...одна Мила. Дело было ведь даже не в дружбе, преданности или какой-то солидарности. Дело было в человечности. Никто из них не был человеком. Мои одноклассники были лишь потребителями, потребителями чужих эмоций, плохих в особенности, страдания их насыщали лучше любого ужина. От этого было страшно. Но при этом мне в первые за жизнь пришел вывод, что это не я такой ненормальный, а вокруг все потеряли рассудок. Потеряли качество, которое отличает их от собак. От размышлений меня отвел толчок в спину, и обернувшись, я увидел не Машу, привычно занимающую это место, а Володю. Они поменялись местами. Маша убегала от моего взгляда, но улыбаясь и издавая смешки перешептывалась о чем-то с Ваней. - Слышь, Носко. А ты ведь специально написал сценарий, чтобы тебе побольше экранного времени отводилось с Нагимом, правда же? И тогда у тебя на него, - он выпрямил из сжатого кулака большой палец, изображая эрекцию, - когда вы кружились. Ты просто больной извращенец, Носко. У тебя и сейчас стоит, на каждого дергается, да? Он достал телефон из-под парты, на котором была открыта фотография члена. - Такие тебе нравятся, или черные, большие? – его довольная ухмылка напоминала Джокерскую, такая же широкая и зловещая, Володя скалился чуть ли не до ушей, суя телефон мне в лицо. Я замер, словно ужаленный змеей с парализующим ядом. Смотрел на фотку в телефоне и хотел расплакаться от всей несправедливости и лжи, которая со мной происходила. Я ведь перед этим никогда и не видел ничей член, кроме своего, конечно же. Даже в интернете, никогда. Это полностью меня добило, и я понял, что не смогу сдержать слов. - Надежда Ивановна, можно выйти? Женщина резко повернулась на мой голос, её серая юбка поднялась и закружилась возле больших коленей-голов. - До конца пятнадцать минут! Не можешь подождать, что ли? Вот надо меня перебивать, лентяй! Только бы улизнуть! Знаешь ли, не знаю, как там было у вас в селе в школе, но у нас дети порядочные, приходят сюда за знаниями. Ты куда пошел...я тебя уже отпустила, что ли? – маленькие глаза без ресниц округлились чуть ли не в ужасе, будто я не в туалет убегал, а к ней домой поджигать гостиную. - А он дрочить побежал. – послышался запущенный в спину смешок Влада, задевший, словно пуля, и я чуть ли не издал всхлип возле выхода, но сильно прикусил язык и громко захлопнул за собою дверь. - Носко!!! – яростно окликала меня географичка, но слезы уже проделали путь наружу, накопившись, обещали обратиться в наводнение, так что я бы ни за что уже не вернулся в то помещение. Ирония была в том, что Надежда Ивановна жила в двух улицах от меня, и дважды в неделю она ездила со мной по утрам на автобусе в школу, только заходила на следующей после меня остановки. Это делало её привилегированной? Две улицы позволяли ей с меня насмехаться? Кажись, я никогда не пойму строение мира и общества в нём. Люди слишком жестоки, не важно каких возрастов и сложений. Каждый из них творил зло, или был его соучастником, бездействуя. Правило «ты, или тебя» на самом деле существовало. Теперь я это понимал. Ты либо выбираешь очернение, становишься палачом, ломаешь судьбы, либо же сам ложишься на колоду лицом вниз, делая последний вздох перед отлетом головы. Прикрыв рот двумя ладонями, я побежал в туалет на втором этаже, ведь если пойдут искать – то в тот, что ближе. Всхлипы разбивали тишину коридоров. Уставшая уборщица, находящаяся в другом конце, обеспокоено подняла на меня взгляд, и мне пришлось сделать вид, что я запыхался, спеша сделать свои дела. Мне на секунду показалось, что та двинулась ко мне и я побыстрее забежал в туалет, тут же скрываясь в кабинке и садясь на верхушку туалета, чтобы не было видно ноги. Я пытался реветь тихо, не потому, что хотел. Нет. Мне не хотелось, чтобы я так вел себя. Я пытался сам защитить себя, убедить, что в этом ничего такого нету, и что не стоит обращать внимание на придурков. Но я не мог. Окончательно выбит из колеи, я тут же промочил слезами рукава кофты, а затем и воротник, задрав голову вверх. В момент мне так сильно захотелось оказаться дома, побежать в прихожую и броситься смотрящей сериал маме в объятия, выплакать ей всю душу и пожаловаться на обидчиков, как это было в детстве, но увы, я не мог. Выплакаться мне было не кому, и от этого хотелось излиться слезами до потери сознания, кричать на весь туалет, чтобы услышали даже в учительской, пинать в двери и кромсать все вокруг. Я засмотрелся на торчащую железку, которая удерживала рулон туалетной бумаги. С неё можно было бы начать, вырвав с куском панели, к которой она крепилась, но тут телефон в моем кармане завибрировал. Если бы не родители, я бы давным-давно выбросил его в окно, или лучше спустил в унитаз, и теперь пришла возможность как никогда лучше, но отец спустил бы с меня шкуру, а я не выдержу насилия ещё и со стороны родителей, нет. Достав телефон с мыслью, что это очередная смс от оператора с предложением сменить свой пакет на тот, что подороже, я снял блокировку и уставился на текст от неизвестного контакта: «Возвращайся в класс, собирай вещи и уходи, а лучше убегай. Они готовят тебе засаду возле выхода из двора. Сматывайся пока урок не закончился, а то пацаны размажут по асфальту, и Мила не поможет. А ещё не приходи в школу, чем дольше, тем лучше, пока всё не устаканиться». Я смотрел на текст и не верил своим глазам. Вспотевшие ладони грозились уронить его, от чего я приподнял ноги и опустил крышку. Мне казалось, что к этому не дойдет. Что они повыделываются, поиздеваются неделю, может две...но избивать? От очередного перенапряжения меня окутала иллюзия спокойствия. Мышцы, словно их отключили от питания, размякли, а голова вдруг стала такой тяжелой, что пришлось опереться затылком на кафель позади меня. Я посмотрел на часы. До конца урока оставалось четыре минуты. Я не успею. Только наделаю больше шума. Родителям позвонят, что я сбежал из школы, сорвал занятие, а так, если останусь, то хотя бы скажу, что стало плохо, живот скрутило. Лучше, чем собрать вещи и уйти перед носом географички. Зная её, она может наведалась бы в гости, чтобы хорошенечко меня словесно выпороть и унизить, тем самым убедив родителей, что своим поведением я в первую очередь унижаю их в глазах людей. Я боялся её. Боялся потому, что боялся ярости мамы с папой, а она этому могла поспособствовать. Поэтому, проглатывать от неё колкие укоры и насмешки я научился сразу же. В голову не пришло ничего лучше, чем остаться в туалете и подождать, пока все уйдут и тем придуркам надоест торчать возле выхода. Или же...нет. Нужно было убедить их, что я сбежал домой, оставив вещи. Я взял телефон в руки и нажал на контакт Милы. Она ничего не писала мне, наверняка потому, что не могла. Её парта находилась прямо перед Надеждой Ивановной, поэтому оставалось только надеяться на то, что она хотя бы прочитает мое сообщение, а не пойдет меня сразу искать после звонка. «Мил, прошу тебя, когда урок закончиться, начни собирать и мои вещи в рюкзак, возьми его с собой, куртку можешь оставить, плевать. Только рюкзак возьми, чтобы они подумали, что я убежал домой. Если будут спрашивать, так и говори, что я написал тебе, что за мной приехал папа. Они хотят подловить меня после уроков возле выхода, я пережду в туалете, а потом мы встретимся, хорошо?» Опустив телефон на колени, я шумно выдохнул и закрыл глаза, тут же чуть не получив инфаркт от прозвучавшего звонка. Вот оно. Если всё пойдет по плану, то на сегодня я останусь цел и не вредим. Достаточно, что они, те твари изувечили меня изнутри, не хватало ещё битки. Абсурдность ситуации сводила с ума. Поведение Нагима, его холодность и пассивное участие в насмешках, тонна негатива, полученного за какой-то час, весь этот стресс, страх, а теперь ещё и это... Я старался дышать ровно, чтобы не довести себя до панической атаки, но ничего не получалось. От нервного срыва меня спасла та же уборщица, заскрипев входными дверьми, я услышал булькающий звук воды и короткие удары приземляющейся на пол швабры. Я поджал колени к груди и уперся подошвами в дверь. Если бы она открыла её, я бы свалился прямиком ей в объятия. Но нет, работница попалась ленивой, наспех просовывая швабру под высокий выступ и проводя два раз по полу кабинки двигалась к следующей. Я, конечно, не делал ничего противозаконного, но в момент, когда серая швабра, собравшая в себе хоть по одному волоску из каждого учащегося, появилась подо мной, я перестал дышать и мог отчетливо слышать громкое, быстрое постукивание собственного сердца. Наверное, это день такой, что каждый, кому не лень, хотел довести меня до белой горячки. Пока уборщица заканчивала свои дела и меняла воду, мой телефон завибрировал, и я, почему-то прикусив язык и крепко сжав веки в надежде, что этого не было слышно. Повернув телефон экраном к себе, я увидел сообщение от Милы: «Хорошо. Они вроде как повелись. Буду ждать тебя на остановке, у тебя ведь нету сегодня музыкалки?» Я отправил ей короткое «нет», а затем, подумав, и одинокое «спасибо». Прошло минут пятнадцать, когда уборщица, наконец, смоталась, ещё и выключил свет! Я испугался, что та могла замкнуть меня внутри, но не услышал никакого щелчка. Я сидел в темноте и тихо дышал, вслушиваясь в звуки. На группе продолженного дня мальки дико шумели, время от времени кто-то из них приходил в туалет, но улицезрев темноту – сразу же убегал. Хитрая уборщица наверняка делала это специально, чтобы уменьшить себе количество работы. Из-за таких людей и зарождаются те истории, когда, повзрослев ты рассказываешь о случае, как обделался в школе и постыдно ждал маму с чистой одеждой. В тьме передо мной засветился экран телефона, на котором мерцало одно слово: «чисто» Хоть и не на долго, но наконец расслабленно выдохнув, я вышел из кабинки и зажег свет. Передо мной тянулось сплошное зеркало, из которого, кажись, на меня смотрело не мое отражение. Вспухшее, бледное лицо, слипшиеся, влажные ресницы, волосы торчат в стороны, нижняя губа всё ещё подрагивает, не забыв, не отпустив. Глаза раскраснелись и потухли, будто веко над ними было слишком тяжелое, чтобы удержать. Я был сам не свой внутри. Я был сам не свой с наружи. И это далеко не конец.