Пожизненное заключение

Десять «Ловись рыбка только большая». Каждый раз проезжая трамвай, Растолкает собой вокруг воздух Каждый раз уходящий Февраль Задевает мне душу той остью Каждый день, приходя я домой Не разувшись, сижу на диване Я мечтаю, молю жизнь о том Чтоб услышать игру на органе И к утру, не поспев на зов птицы Я прожил те последние вздохи И невинным покинув темницу Раствориться в чужой суматохе.. Я всполохнул лицо и ещё раз посмотрел на себя. - Что же нам с тобой делать? Как из этого выбираться? – спросил я у стеклянной поверхности. Та только повторила мимику и уставилась в ответ. С одной стороны мне хотелось уйти отсюда по скорее, а с другой остаться здесь до конца жизни, избегать встреч, избегать вопросов, избегать боль. Но я не мог. Автобус должен был приехать через восемь минут, мне надо было на него успеть. Родители будут волноваться. Мысли о доме, о своей комнате, которая ждет меня и спрячет от всех бед немного подбодрили, и я наконец вышел в коридор. В нем никого не было. Постукивая подошвами кроссовок, я быстро побежал вниз по лестнице и войдя в класс тут же направился к вешалке, чтобы забрать куртку, но чьи-то руки оттянули меня за воротник. Резко, жестоко. Я услышал, как затрещала ткань, горло противно сдавило, перекрывая дыхание, но всего на секунду. Я упал на бледный из-за разводов пол и тут же поднял голову, ухватившись руками за шею. Они были здесь. Всё же, они ждали. Конечно, я ожидал, что желающих набить мне морду будет больше, но ими, как я понимал, являлись только Володька и Дима. Возможно, другие ещё подойдут, этого я не знал, но в тот момент в классе были только они. Я не стал подниматься, только начал понемногу отползать, пока не почувствовал за собой панель стола. - Что-то ты долго, Дениска. Не уж то так увлекся, а? – начал Володя, довольно переглядываясь с Димой и гигикая. – А ты почему один, где твоя подружка? Оставила, что ли? Узнала о том, что ты в очко ебешься, и одумалась, а? Я увидел валяющуюся, потоптанную куртку, которая определенно была моей. Это заставило меня закрыть глаза и выдохнуть. Мозг не усваивал, не принимал угрозу за реальную. - Да кто будет с такими водиться, Володь. Даже бабы, по природе глупые и наивные обходят такое говно, чтобы не наступить. – фыркнул Дима. Они все никак не нападали. Наверное, хотели высказаться, выпустить все издевки, прожить каждой, чтобы доказать себе, как они хороши. Странно, но мне уже не было страшно. Лицезрея неминуемое, ты понимаешь, что все смыслы утеряны. Ничего нельзя сделать, ничего не изменить. Тут и сейчас, друг перед другом, ты проживешь то, что было предназначено. Как и с какими последствиями, это уже за тобой. Я выбрал самый легкий, но в то же время и тяжелый путь, отпуская все сопротивления. Инстинкт самосохранения каждого живого существа будет работать до последнего, пытаясь удрать, обмануть хищника, вытянуть носителя сухим из воды, но я-то понимал, что они загнали меня в угол. Понимал, что если не сейчас, даже если я что-то предприму и соизволю убежать, тварь, живущая и руководящая этими двумя, все равно застанет меня, и для этого никогда не будет подходящего времени. Страх только будет становиться больше, пока я не задушусь им, не сойду с ума. - Ты Носко признайся, сколько раз уже дрочил на меня, может на Диму? Или ты только на Нагима? Сохраняешь ему верность? Я смотрел Володе в глаза и невольно улыбнулся. То, каким могущественным он чувствовал себя в тот момент не могло не смешить. Двое против одного, пустота против разума, о да. Это сильно. Достойно уважения. - Ты чего лыбишься? – заметив, гаркнул Дима, тут же переменяясь в лице. Я и не думал, что у него было столько ненависти ко мне. Да и не только ко мне. Дима всегда казался мне хорошим парнем. Когда я только пришел, он был тихим занудой, постоянно сморкающимся и едва умеющим сложить пару слов не из-за стеснения, а из-за томатного супа в голове вместо мозгов. Если бы Нагим не был его братом, то наверняка никто бы с ним не общался. И только тогда, смотря на него, замахивающегося ногой, я понял, как сильно скрепил своей личностью дружественные узы большинства моих одноклассников. Я был материей, служащей для их шуток, я был частой темой для их разговоров. Даже сейчас, эти двое только ещё больше сблизятся совместным воспоминанием, моментом, когда они гордо надрали зад беззащитному, может с той же гордостью пронесут это в своей голове до конца жизни. - Хотел соблазнить? Так вот не получиться, спидозный! Тут больных на голову нету! – шипел он с заложенным носом, из-за чего это звучало так, будто Дима вот-вот расплачется. Тогда-то его нога наконец-то заехала мне прямо в солнечное сплетение. Я не помню, какой была та боль, первая вспышка. Но не сложно понять, что, если я почти-что отключился, то наверняка она была невероятно сильной. Володя не стал долго ждать и присоединился к Диме. Непрерывный цикл ударов, из-за которого у меня не было ни секунды, чтобы сделать тот пустой, судорожный вздох. Я задыхался. Одно место удара сменялось другим, новым. И каждым разом они находили точку чувствительнее. Ребра, живот, пах, лопатки, невредимым оставалось только лицо, да и то только потому, что они боялись меня изувечить, может и убить. Наверняка поэтому я и не особо чувствовал боли. Ужасающий страх связал холодными цепями мой мозг, который отчаянно отправлял сигналы, указ легким, чтобы те срочно наполнились кислородом, но те только сжимались в вакууме. Я скрутился на полу и попытался прикрыть руками торс, когда по костяшкам ударили с такой свирепой яростью, что, несмотря на отсутствие воздуха я умудрился закричать. Тогда-то я уже более отчетливо почувствовал теплые вибрации и давление в пострадавшей руке, за ними – нытье по всем теле, а точечно – словно пулевые выстрелы, в местах, которые касались передки кроссовок. В меня никогда не стреляли, и надеюсь, не будут, но тогда казалось, что того рода боль наилучше всего описывалась так. От зоны паха к желудку расползались, цепляясь за кишки сосочками, липкие щупальцы и казалось, что вот-вот пробьются сквозь пупок наружу, потянув за собой все внутренности. Я не был уверен, но кажись это было не только из-за удара по яичкам, но и по мочевом, ибо что-то в его зоне неимоверно кололо, словно его протыкало сверлом. - Ебучий гомосек, ты не туда попал, ни к тем постучался! – постоянно повторял Володя. Его слюна, вылетающая изо рта, приземлялась мне на затылок. - К моему брату решил лесть? Голубым его сделать? За эти ты сюда пришел, да? Чтобы каждого в свои покрасить? – сказал Дима перед тем, как нанести роковой удар. С начала, мне казалось, что у них не наберется отваги, чтобы сделать это. Потом, конечно, когда пара пинков переросли в десяток от каждого, и только увеличивалась в прогрессии, я подумал, что наслаждающийся процессом Володя не сможет удержаться и выбьет пинком мои мозги, но это сделал Дима. Я знал это, потому что Володя был из проблемной семьи, и несмотря на то, что на улице был февраль, он всю зиму проходил в одних шиповках. Его удары были очень твердыми, особо жалящими, от чего наверняка Володя целился только в «безопасные» участки. А вот Дима, на нем были замшевые сапоги, и он не избавлял себя от возможности ударить туда, куда ему хотелось. В общем, удар пришелся прямо по носу. Меня тут же откинуло, и я упал на спину, распластавшись, словно на распятии. Следующего не последовало, хотя, я не мог этого знать, потому что на несколько секунд отрубился, но когда открыл глаза, то расплывчато увидел, как Володя и Дима испуганно согнулись надо мной. - Димон, ты бы поаккуратнее...., - послышался голос Володи. Они не прикасались ко мне, не пытались поднять. Только смотрели, замерев, наверняка ожидая, что я заплачу или хотя бы издам хоть какой-то звук. Но они не знали, что у меня не было сил даже на то, чтобы продержать веки открытыми секунду. Лицо и большая часть головы занемела, а букет сигналов из изувеченных частей тела, доходящий к мозгу, почти что прерывал его функционирование. Я был в полубреду-полуобмороке. На какое-то время все, что я ощущал был невыносимый грохот в голове, словно кто-то нажал на кнопку самоуничтожения и в черепной коробке запустилась цепная реакция взрывов. - Ей, Носко, ты жив вообще? Ей... Я могу только предположить, что случилось. Не получив от меня никакой реакции, и сделав визуальный анализ моего тела, которое я уверен выглядело просто ужасно, Володя осознал, что они с Димой очень так хорошо переборщили и если не убили меня, то здорово изувечили, что, собственно, не скрыть, даже угрожая мне, да даже если бы мне самому этого хотелось. Прокрутив в своей нелепой башке данные, Володя испугался, тут же подскочив с места. - Пиздец нам, Димон, пиздец! Он полуживой! Дима ничего не ответил. Я почувствовал, что он так же поднялся, но стоял на месте. - Блядь, блядь, блядь! Нужно сваливать, пока никто нас не видел! Сваливаем, сваливаем, придурок! С этими словами пол подо мной задрожал, и в несколько широких скачков Володя выбежал в коридор. Ещё пару секунд я слышал эхо, создаваемое ударом шиповок о плитку, а затем – тишина. Я знал, что Дима был здесь. Что он не ушел, но не был в той кондиции, чтобы хотя бы посмотреть на него, прочитать на лице его мысли и предугадать действия. Что-что, но такого я не ожидал. - Это тебе ещё повезло. Я бы вытянул твою тушу на чердак и сбросил с крыши, да вот только боюсь что-то подхватить. Видел бы ты себя, лежишь тут весь в соплях и крови. Таким ты должен ходить каждый день, чтобы никто не ленился дать в рыло, пока наконец-то не соизволить избавить мир от стыда за такой порок и не убьешь себя. Тебе ведь члены нравятся? Открой глаза, посмотри. – я услышал звон пряжки и расстегивающейся ширинки. – Открой глаза говорю! – зарычал Дима, ухватив меня за воротник и встряхнув, окончательно добив мое тело. Тут же в голове запустился фейерверк, тело сжалось в спазме, а мочевой словно лопнул и сжался до маленькой точки одновременно. Я ничего не контролировал, я ничего не понимал. Мне не было стыдно за то, что я в тот самый момент мочился себе в штаны, мне было больно. Невероятно больно. Дима тут же отпустил меня и издал смешок. - Ты что, решил провести дела самостоятельно? Нет, так не получиться, Дениска. После этого он наконец встал на цепочки и закончил задуманное. Я только с превеликим усилием повернул голову в сторону, чтобы его моча не затекала мне в распухший нос. Ничего более унизительного я не то, что проживал, ничего более унизительного я никогда в жизни не видел. Даже в фильмах. И сам факт того, что только тогда я расплакался, ни смотря на всю ту боль, не смотря на то, что едва мог сделать вдох, а каждый всхлип усиливал жжение в легких троекратно, доказывал это. Я рыдал в голос. - Заткнись, заткнись, говорю тебе! Он испугался, что кто-то услышит. Но я не звал о помощи, это было не то. Наверное, я и не хотел, чтобы кто-то ещё стал свидетелем произошедшему, но не мог остановиться. Хоть ничего перед собой не видя, не в состоянии элементарно пошевелиться или вставить между всхлипов слова, я скулил, как уронивший Чупа-чупс ребенок, сквозь зубы, сквозь губы, не открывая рот. Я слышал, как в кармане вибрировал телефон. Наверняка мне звонила Мила. Дима тоже это услышал и заметался по классу. Затем, ко мне донесся шорох полиэтилена и стук мелков, высыпающихся в тумбочку. Дима аккуратно достал мобильник. Не потому аккуратно, чтобы не причинить мне боли. Он, конечно же, брезговал. Все туловище, ключицы и шея были в его урине, а задница и ноги в моей собственной. Наверняка, он не понимал всей серьезности происходящего. Ему было смешно. Они с Володькой ведь были отсталыми, может и впервые раз в жизни избили человека, настолько не рассчитав силы возможно и не догадывались, какие увечья нанесли моему телу, буквально сломив его. Дима тешился мыслью, что я обоссался из-за страха перед ним. Да, в его голове все будет так. А я бы и не доказывал обратного. Мне не хотелось ничего доказывать, мне больше ничего не хотелось. Всё, о чем я мог думать так это о том, когда всё наконец закончиться, когда я вырублюсь, чтобы не чувствовать боль, чтобы прокрадывающиеся внутрь и без того расквашенного мозга колкие мысли разлетелись с билетом в одну сторону. Перед тем, как уйти, Дима накрыл меня моей же курткой, хорошо утрамбовав её в области головы, чтобы она хоть как-то приглушала звуки, и никто не зашел на них в класс. Он ничего не сказал. Я не видел, с каким выражением лица он уходил, но то, что он ушел молча, я знал наверняка. Послышался щелчок ключа. Конечно, он у них был. Наверняка взяли у того, кто открывал дверь утром. Наверняка это был Ваня, он всегда приходил чуть ли не за пятьдесят минут перед учебой из-за графика автобусов в его деревне. Ключ брался с учительской, и туда после уроков он должен был и вернуться. Только Дима оставил его в замке. Я услышал щелчок, но не услышал рывка. Он не собирался светиться в учительской, даже если там скорее всего уже никого и не было. Тишина наконец с любопытством выбралась из укрытия. Она пролетела надо мной, замерла перед лицом, когда я внезапно харкнув в неё кровью и прерывисто задышал, тут же загоняя её обратно. Если забыть о литературных инструментах, то харкнул я в капюшон, то бишь всё приземлилось на меня. Помещение наполнили короткие, дерганные вздохи и истерический вой. Тело дрожало, а голова сжималась и разжималась по несколько раз в секунду. Я терял сознание, разум не выдерживал нагрузки. Прелый запах мочи врезался в ноздри, усиливая дробление. Перед тем, как полностью отключиться, я умудрился стянуть с лица куртку, зацепив её локтем. Это было последнее, что я запомнил. Провалялся я так несколько часов, может даже пять, или больше. Открыв глаза, я подумал, что проснулся в гробу. Тьма царствовала перед глазами, ни одного огонька, ни одного лучика лампы – ничего. Затем, я попытался забрыкаться, и тело послушалось, да, вот только я приподнял голову – почти что вырубился опять. Осознание приходило медленно, но все же загрузка совершалась. Невероятной силы мигрень, отпускающая от центра к стенкам черепа пульсации, заставила меня вскрикнуть. Лицо жгло, я больше не чувствовал носа, не чувствовал запахов. Казалось, будто он раздулся до размера теннисного мячика, или даже больше. Я попытался встать, дрожа от боли. Тело болело уже не так сильно, но наверняка только потому, что вся её концентрация припала на голову. Кажись, это было сотрясение. Как только я подумал об этом, стоя на коленях, меня тут же вырвало на пол. Да, точно сотрясение. Кое как подтянув тело к столу, я ухватился за уголок руками и попытался подняться, только чтобы опять упасть. Как только я попытался ухватиться за краешек правой рукой, она взорвалась молниеносной болью, и я сразу же прижал её к груди. Она сломана. Не понятно, в какой части, но рука определенно сломана. Состояние было хуже некуда. Так паршиво я не чувствовал себя никогда. Но оставаться там я не мог. Пользуясь тем, что разум не успевал обрабатывать сигналы из горячих точек на моем перебитом теле, я оперся о парту левым локтем и немного приподнявшись, откинулся на него торсом, приподнимаясь на ногах. Ребра буквально жгли, казалось, царапали легкие торчащими зубчиками осколков. Медленно, держась рукой за краешки парт я двинулся к выходу. Откинувшись плечом на дверь, я надавил на ручку, но та была заперта. Да, Дима запер меня изнутри, что-то такое я припоминал. Включать свет я не мог, охранник бы увидел и сразу прибежал поднимать тревогу. Почему-то только придя в себя я уже сразу знал, что не могу позволить никому узнать о случившемся. Никогда и ни за что. С одной стороны остатки разума истерили и дергались, взывая, прося наказания для обидчиков, даже преступников. Но тогда я думал об этом в последнюю очередь. На первое место я ставил себя и думал о том, как избиение отразится на мне. Когда родители узнают, они, конечно же, сразу бросятся в больницу, ведь у меня: а) Сто процентный перелом руки б) Не сто процентное, но с большой вероятностью сотрясение мозга в) Ушибы по всему телу, которые могли перерасти в хрен что, ведь тогда мои ощущения были довольно притуплены г) Мочевой не дал о себе забыть и все ещё напоминал режущей болью, что он, вообще-то, пострадавший. Помимо этого, было ещё много чего, но я уже не понимал, где мне больно по-настоящему, а где просто места, в которые отходила боль волнами. Я приспустился и сел на порог, все время пытаясь задышать носом, от чего он только больше начинал жечь. Глаза начинали привыкать к темноте, и я почти отчетливо видел все очертания мебели, но в голове кружилось, утягивая за собой и картинку, от чего хотелось снова вырвать, что я и сделал, прямо на себя. Желчь обожгла пищевод и с новой волной подступила к горлу. Но я уже не думал об этом. Хорошо хоть нос не работал, а то от собственного аромата я блевал бы не прекращая. Мысли были заняты произошедшим, и мне все ещё не верилось, хоть тело постоянно напоминало о том, что это было на самом деле, и перемешавшиеся мозги ничего не придумали. Родители бы отвезли меня в больницу, где персонал, конечно же, должен доложить об избиении в какие-то службы, если не сразу в полицию. Началось бы расследование, в котором, конечно, виноватых быстро нашли и наказали, но в том расследовании всплыла и причина, по которой совершилось избиение. Мама с папой узнали бы, что я такой, что я....педик. Я хорошо знал своих родителей. Возможно, не со всех сторон, но одно я знал точно: единственный, кого мама любила больше, чем папу, Захара, меня и себя был Бог. На этом всё. Скажу только, чтобы прояснить картинку, мама никогда не пропускала ни одну воскресную службу, но пропустила больше половины моих выступлений в музыкалке и праздников в школе. На день рождения за всю жизнь я получал подарков на сумму меньше, чем жертвует мама в церковь за два месяца. Как вы уже поняли, я не мог этого допустить. Это бы поставило конец всему. К тому же меня наверняка забрали бы из этой школы. Я больше никогда бы его не увидел. И что это за жизнь? Без Нагима, без семьи, без друзей.... В тот день, не осознавая этого, Володя с Димой забрали у меня всё. Они не оставили мне даже палки, на которую я смог бы вывесить белую футболку, пропасть с их жизни навсегда, но сохранить дом, единственное место, в котором меня любили. Всё пропало. Конечно, родители всё равно об этом узнают. Расследованию будет начало, и весь сценарий воплотиться в жизнь. Я не мог заявиться в таком виде домой и сказать, что упал. Я не мог спасти навсегда разбившееся зеркало, только в осколках которого можно было увидеть «жизнь до». Но я мог спасти себя от последствий. Не мог остальных, но...если бы только была возможность, если бы.. Кое-как приподнявшись, я подошел к окну. Из него почти ничего не было видно – на улице разбушевался немалой силы снежный шторм. Ни один уличный фонарь не светил. Кажись, город остался без света. Открыв окно, я высунул голову под леденящий ветер и посмотрел вниз. Наш класс находился на первом этаже, поэтому выпрыгнуть из него не представляло больших трудностей, только я не знал, как сделать это с одной рукой и на половину выбитым мозгом. Решив делать всё вслепую, я уже хотел взобраться на подоконник, но услышал вибрацию телефона. Так он оставил его? Повернув голову, я сразу увидел светящийся экран возле себя, на учительском столе. Возле зеленой телефонной трубки большими буквами мигало «ПАПА». Я не стал скидывать, дождался, пока вызов прекратиться и посмотрел на часы. Через тринадцать минут шесть, я должен был быть дома как минимум час назад, если учитывать музыкальную школу, которой у меня сегодня не было. Может, родители думали, что всё же была, а потом я опоздал на автобус и шел домой пешком и всё такое, но потом я увидел, что пропущенных вызовов было тридцать четыре, из которых восемнадцать от папы, двенадцать от мамы и четыре от Милы. Мои глаза наполнились слезами от жалости к ним, мне не хотелось, чтобы те волновались. Но я не мог перезвонить. Не мог отправить даже смс-ку, чтобы дать знать, как сильно я их любил несмотря ни на что. Нет. Открыв переписку с Милой, я увидел сообщение, написанное не мной, а Димой. «За мной приехал папа, не жди». Я так и знал. Хотя с начала думал, что тот просто вырубил телефон. Так вот почему Мила не пошла меня искать, вот почему уехала..... Хотя, конечно, наверняка что-то заподозрила, потому что её «А я бы что, не поместилась?» осталось без ответа. Когда за мной или ею приезжали родители, что да, было редко, но всё же когда случалось, мы никогда не забывали друг о друге, так как жили по соседству и это было привычным делом, если дядя Коля завозил меня домой или же её мой папа, иногда и мама. Только вот она зимой не садилась за руль, боялась. Я включил беззвучный режим и положил телефон в карман. Он отправиться со мной. Приподнявшись на колене на батарее, я открыл старое двойное окно и ухватившись рукой за раму подтянулся и встал на подоконнике. Чтобы долго не терзаться сомнениями, я приспустился, присев на подоконник, и спрыгнул. И вроде приземлился я удачно, но для изуродованного, искалеченного тела это было слишком, и я не удержавшись на пятках упал в сугроб, задергавшись от боли. Каждое резкое движение включало дрель, вдалбливающуюся в голову, а прыжок так вообще чуть ли не вызвал ядерный взрыв. Но холод был мне помощником. Он быстро привел меня в чувства. Я ушел, оставив за собою кровь на снегу. Открытые оконные рамы свободно шатались и ударялись друг о друга, хлопая мне в след. Город вымер. Я почти ничего перед собой не видел. Промокшая одежда начинала замерзать и неприятно хрустеть, колющий холод, казалось, пробирался прямо в кости, сломанные кости, при чем. Я делал короткие, но быстрые шаги на встречу неминуемому. Мне хотелось поскорее со всем разобраться, чтобы забыться. Я дрожал и плакал, придерживая руку, старался не упасть, чтобы не вырубаться на морозе посреди улицы. Пробираясь сквозь кричащие мысли, ко мне наконец-то подступила обида. На улице было темно, и только иногда одинокие машины, свет которых служил мне проводником, становились свидетелями меня, но не останавливались. То ли водители не замечали, то ли не хотели замечать, я не знал, но это было мне на руку. Наконец, заточенные чувства, с начала гордостью, а затем болью, прорывались наружу. И хоть я старался плакать только глазами, максимально сохранять тело расслабленным, чтобы не вызвать ещё больших головных болей, получалось так себе. Наверное, дрожь от холода тоже давала свое. Погода, казалось, единственная возмутилась моим случаем, люто терзая голые деревья и провода порывами ветра. Казалось, она пыталась мне помочь, хотела скрыть от чужих глаз, провести в путь. Поэтому, я не расстраивался холоду. Я расстраивался жизни. Столько всего обрушилось на меня, а за что? За невинный, маленький стих, за детскую, искреннюю любовь, за наивность, за теплое сердце. Так много жестокости адресовано не тем получателям. Так много несправедливости переполняет устрой всего. Это не укладывалось в моей, на момент, дырявой голове, я не мог смириться с этим и найти хотя бы одну единственную отговорку, откопать прощение даже в глубинах души. Я не мог простить их. Я не мог простить тех, которые могли предотвратить. Я не мог простить себя, за то, что проявил слабость, позволил допустить. Случившемуся виной были двое? Нет, мои дорогие. Каждый одноклассник, каждый учитель, мой друг, мой сотворитель – у каждого из них запачканы руки. Я винил каждого, включая себя. Я ненавидел всех – но себя, больше всего. Замкнутый круг, вот где я оказался. И в нём была только одна трещина, сквозь которую я мог протиснуться. Свой дом я увидел через час, остановился перед ним на секунду. Его массивный силуэт величался над улицей, гордясь своими жителями. Будет ли он таким после? Не испортил ли я все? Конечно же, испортил. Да, учителя закрывали глаза. Да, может быть, друзья сделали недостаточно. Родители не выстроили доверие, с подуставшими взглядами на жизнь они утеряли меня, свернув, пока я все так же остался стоять на перекрестке. Но, помимо этого, если бы не я...если бы не такова моя природа, то всего бы этого не было, верно? Если бы я был нормальным, со мной бы все хорошо общались и не обижали, я не доставлял бы своим друзьям страданий, а семья гордилась бы мною, не так ли? Кажись, я прав. Нету места обидам. Нету места злости. Может, Дима был прав. Может, у них и вправду была причина, право так поступить. И такими были не только те двое. Даже мои родители додерживались таких взглядов, сам Бог. Единственным звеном, сопротивляющимся подобным мыслям была моя любовь к Нагиму, бесконечный поток, питающий её. Она была настолько чистой, настолько бескорыстной, что я даже не просил ничего у него взамен. Просто быть рядом. Просто иметь возможность видеть, чувствовать его присутствие. Она зародилась из ничего и ничем она была. Ни какой-то там болезнью и ни каким-то там пороком. Та любовь никак не изменила меня, мою сущность. По крайней мере не в худшую сторону. До Нагима я никогда и не думал, что человеку дарованы такого сорта чувства, не равняющиеся ни с какими другими. Любовь обостряла их, любовь обостряла жизнь и само желание жить. Её безобидность подпитывала защиту, боролась с обвинителем, пыталась доказать, что я не виновен, что я такого не заслужил. Великим созданием есть человек, постоянно возвышающийся перед животным. Но животное не причиняет другому вреда себе в удовольствие. А человек? Кажись, садизм — это одно из немногого, что отличает нас от животных. Садизм – это одно из многого, что доказывает, человек – хуже животного. Я пытался, честно, пытался. Я старался быть хорошим сыном, порядочным учеником, верным другом и отличным компаньоном. Пытаясь, получал я только пытку. Оторвав взгляд от темных окон, я быстро удалился, осознав всю глупость своих действий. Ведь меня могли увидеть. Я мог все поставить под удар. Дом дедушки находился всего в паре десятков метров от нашего, в глубине улицы Бараковича. Старые ели, растущие перед фасадом, томно пошатывались со стороны в сторону. Ветер приутих, но снег все так же густо налетал на землю, пряча мои шаги. Я прижмурился и посмотрел сквозь завитки металлического забора внутрь двора. Там никого не было. Тишина. Я повернулся и ещё раз глянул на вырастившую меня улицу. Было настолько тихо, что помимо редких рывков ветра я мог отчетливо слышать звон снежинок. Уютные домики прятали своих хозяев в тепле гостиных и спален, сугробы прятали воспоминания о прошедшем лете. Поняв, что начинаю усложнять, я быстро просунул руку между прутьев и повернул в дверце ключ. Тихо прокравшись на задний двор, надеясь, что Пудра заперта в гараже и не поднимет лай, я пробрался сквозь калитку в огород. Там, между теплицей и виноградником умещалась дорожка, ведущая в сад. Прокравшись по ней, постоянно оборачиваясь на выходящие на меня коридорные окна, я скрылся между старых вишен и яблонь, подбираясь к озеру. В детстве мне часто снился ужасный сон, в котором я с маленьким Захаром гулял здесь поздней осенью. Тот ещё был в коляске. Мама часто отправляла меня с ним подышать воздухом, пройтись вдоль улицы, чтобы спокойно делать свои дела. И в том сне мы почему-то гуляли по его периметру, я толкал перед собой коляску, тиская маленького брата и позабыл смотреть, куда направляюсь. Вдруг земля под левой ногой исчезает, и я вместе с коляской лечу в мутную воду. Я пытаюсь выплыть, удержать коляску, закричать, но из меня никогда не был хороший пловец. Коляска тянет меня вниз, я пытаюсь выбрать из неё Захара, но тот пристегнут. Мы утонули. Вот так по-глупому, вот так быстро. Руки и ноги противно жгло от долгого пребывания на морозе. Удивительно, как ещё утром мне казалось, что весна не за горами, а к вечеру та самая зима, обидевшись, пришла доказывать, что я не прав. Ну вот. Я был здесь. И я по-настоящему, без шуток и ложных целей хотел умереть. Большое озеро с крутыми, высокими берегами предстало передо мною. С восточной стороны в нём прорастали уже пожелтевшие сухие камыши. В них что-то зашелестело, забрыкалось, а затем послышались хлопки крыльев. Само озеро белело, принарядилось, словно его накрыли скатертью. Я не хотел остановить себя или что-то в таком роде, я хорошо понимал, другого пути нет и ничего уже не исправить, но тогда, стоя на выступе, надеясь поскользнуться и поскорее позволить всему прекратиться, я в последний раз решил все взвесить. Что я получу, если останусь в живых? Долго думать не пришлось. Очевидно же, ничего. Я приобрету большее мертвым, чем живым. Я сохраню всё таким, каким оно было. Ведь сейчас, в этот самый момент, мои родители очень переживают за меня, своего сына, хотят поскорее найти его и вернуть домой, чтобы отругать, но в конце концов прижать к себе, поцеловать и простить, потому что был я им любимый. В этот самый момент я все ещё был лучшим другом для Милы, а не причиной, по которой она возненавидит любовь всей своей жизни. В этот самый момент я всё ещё был без ума от Нагима. Могу сказать, что видел его сегодня, знал, во что он одет, был ли он радостный, или же что-то тяжелило сердце. А буду ли я знать это завтра? Нет. Ни в одном «завтра» Нагима уже не будет. Три вида любви. Родительская, дружеская, собственная, та, которую отдаешь человеку. Все три, которые у меня имеются сейчас, прекратят свое существование завтра. Сегодня я богат. Таким я хочу и остаться, навечно. Я посмотрел вниз и прикинул, мог ли лёд меня выдержать. Морозы начались только с сегодняшнего утра, и, если хорошо разбежаться, я проломлю его. Я отошел назад, к обнаженной вишни, которая помнила меня маленьким. Мне не было страшно. Мне не было больно. Именно тогда, стоя там, определенно зная, что это точно случиться, всё потеряло смысл. Обиды, справедливость, ценности, чувства. Я давал себе и своим действиям отчет, и кажись, даже немного тешился тому, что собирался сделать. Я не смогу уберечь других, но смогу уберечь себя, повторял себе я. Это не было эгоизмом. Это было спасением. Я спасал себя от всего ужаса, который ждал меня в уже почти-что не существующем будущем, и я спасал своих близких от пожизненного страдания, причиной которому был я. А так, пройдут месяцы, с каждым из них мое имя все реже будет появляться в строках разговоров, а с годами, оно пропадет из мыслей большинства, частично включая и моих родителей. Мне очень жаль, что всё должно заканчиваться вот так. Исходя из этого, мне очень жаль, что мир таков, и вот-таки его условия. Оттолкнувшись от земли, я начал свой последний путь. С каждым шагом приближаясь к смерти ближе, я только делал следующий шире. Вода отмоет меня запекшейся крови, грязи и мочи этого мира. Вода укроет меня от всей той боли. Вода станет свидетелем любви, которая сейчас ещё существовала. Вода станет свидетелем судьбы, которая в её глубинах и пропала. Чуть не поскользнувшись, я оттолкнулся от земли и взлетел в звучании предсмертной ноты. Когда ноги повисли в воздухе, и пути назад уже не было, из закутков души выбрался страх, сжимающий мозг рукавицей с шипами. Но я ждал его, я был к нему готов. Тот страх не был обо мне, он был о теле. Животный, такой естественный своей породой инстинкт. Я представил его, сформировал в голове, словно тот что-то материальное, живое. Я думал о том, как прижимаю его к себе, успокаиваю. Тогда я и приземлился, ударился позвоночником об лет, в инерции покатившись, словно выпущенный камушек-попрыгун, отказывающийся уходить под дно. Я слышал, как месте с моим телом к середине озера тянутся десятки трещин, как хрустел подо мною лед. Во второй раз за день из меня выбили воздух, и я не мог сделать очередной вздох. Хоть тело и пыталось, я понимал, уже незачем. Лежа посреди озера, я думал о том, как было бы прекрасно сейчас на секунду увидеть звездное небо, а затем, подумав, улыбнулся. Снежинки стали звездами, и все они тянулись ко мне на встречу, приземляясь на изувеченном теле, которое я уже от холода и не чувствовал. Мы созданы из звезд и в звезды мы когда-то превратимся. Мое время пришло. Лед подо мною в последний раз застонал, не в силах удержаться – проломился. И ледяные, чуть ли не останавливающие сердце ручейки воды коснулись спины, затем и ног, и головы, полностью скрыв под собою. Я закрыл глаза, не желая видеть выхода. Под водой было тихо. Очень тихо и холодно. Скоро и я таким буду, одной температуры. Легкие судорожно взымались, пытаясь сделать вздох, и я наконец открыл рот. Умирать было не приятно. Горло судорожно сжималось, а легкие невыносимо горели. Я словил себя на мысли, что горели они почти так же, как когда по ребрам тарабанили ногами Вова и Дима, что привело меня к забавному предсмертному умозаключению. Получается, что жить, что умереть – страдать одинаково. Только вот после смерти все заканчивается. И в этом её плюс. Я медленно парил в толще воды, опускался ко дну. Вскоре легкие перестали совершать попытки сделать вздох и наконец дали мне насладиться тишиной и спокойствием. Спокойствием, которое я не ощущал никогда перед этим. Нету никаких последствий, потому что это было последнее действие. Нету никаких угроз, потому что нечему угрожать, и так далее... Я не думал ни о чем. Здесь был только я, словно в отдельном мире, один на тысячи километров. Тогда я отчетливо прочувствовал свое тело, его каждую клеточку. Разум разделил сущность и оболочку, и я ощутил его, как своеобразный сосуд для души, и то, как они уживаются друг в друге, какие между ними схожести и раздельности. Вся та жизнь, существующая во мне, собралась в последнем маленьком пузырьке воздуха и выйдя из губ навсегда покинула мое тело. Но никогда прежде я не чувствовал себя более живым. А затем я умер.