Пожизненное заключение

Я плюхнусь с разбега в старую лодку Специально оставив на берегу весла Подкачу джинсы, может обмокну И плюну на всё, я ведь вынослив На ветки березам рушиться солнце Сползает по небу, следа не оставив Его будь подстрелил какой-то там монстр Так подло, не хило меня вдруг подставив Не видно уже отраженья на глади Камыш отдавал воде пух новой жизни Казалось, что завтрашнее так всегда манит Но деньки приходящие мне ненавистны Душою уставшему не помогут кровати Не скажу, что сам я собою был сослан Да, такие решения на вкус горьковаты Жалеть уже не о чем, оставлены весла. Тринадцать, «Жалко у пчелки». В конце июня умерла бабушка. Внезапно так, не вовремя. Мы как раз должны были всей семьей поехать на источники к дню рождения дедушки, а она взяла вот так и умерла. Я находил в себе нотки обиды в её сторону. Знаю, звучит глупо, но я был так зол! Может, и не на неё, да и наверняка так, только вот я не знал, на кого злиться, так что оставалось винить только её. Я проснулся утром от громкого хлопка. Это мама выбежала из комнаты, придав весь дом всхлипам и шмыгам. Никогда не слышал, чтобы мама ревела в голос. Я всё понял, вот так вот сразу. Определить это было не сложно. Первое, о чём я подумал – а как же вишни? Натянув шорты, ещё и не той стороной, я выбежал на террасу босиком и уставился на полиэтиленовый пакет, полный вишен. Ещё вчера была здесь, сидела за столом, пока мама пыталась дотянуться до подвесного горшка, чтобы полить цветы. Забыла их, а я ведь для неё собирал, думал отнести сегодня. Я слышал, как папа пытался успокоить маму, заметил подбегающего ко мне Захара. Пробравшись сквозь тюль, он толкнул меня в бок и подпрыгивая, говорил: - Денис, ты слышал, слышал? Бабушка умерла, бабушка умерла, умерла, умерла бабушка, мама сказала, что бабушка умерла, ты мне не веришь? Поджав губы, я ухватил брата за плечи, чтобы тот перестал прыгать. - Слышу я, слышу. Встань на месте, а лучше пойди оденься, не расхаживай тут в трусах. – приказал ему я, вздрогнув от ветра, скорее от того, как он зашуршал пластиковым пакетом. Как так могло получиться? Захар замотал головой. - Я боюсь, там мама кричит. Я тяжело вздохнул и взял его за руку, двигаясь внутрь дома к его комнате. - Она не кричит, а плачет. – пояснил я. - Всё равно боюсь. Закрыв за нами дверь, я достал из шкафа футболку с длинным рукавом и шорты, бросив их в брата, чтобы тот одевался. - Я тоже. – проговорил я, обнаружив, как сильно дрожали мои ладони. Скажу так. Я не боялся смерти. Точнее, я не боялся умереть. Но вот когда умер близкий мне человек....что ж, это было совсем другое. Для остальных смерть бабушки стала только великой утратой, а для меня это перерастало в что-то гораздо большее, можно сказать в очередной урок с практикой. Я почувствовал небольшую долю той боли и страха, которые испытали мои родители, когда я совершил это, ну...понимаете. Так эгоистично, так нахально, беспардонно и жестоко, я и так принес им достаточно мучений, но если бы все же умер, то даже не представляю, честно.. Всё же, винить себя тоже не было смысла. В тот момент я знал, чего хочу, и не сказать, что у меня не было на то весомых причин. Возможно, если бы я полностью оправился, то рассмеялся бы, пошатал головой и махнул рукой своей глупости, но кажись я всё ещё был исцарапан, и эти раны никак не хотели затягиваться, но хорошо хоть, что не кровили. Я не знал, как реагировать на смерть, что с нею делать и с чем её едят. Казалось, лучшим решением было бы убежать на чердак, прихватив с собой брата, и переждать, возможно, даже пережить. Неделю, может две, месяц. Прокрадываться ночью на кухню, чтобы только что-то схватить их холодильника и обратно. Получилось бы? Что за глупости. Наверное, самым горьким было наблюдать за страданием остальных, да. Ведь пока я считал слёзы на их лицах, не успевал задуматься, а каково мне? Грустно, или же так, только подхватил всеобщее настроение? - Денис! – мама ворвалась в комнату так внезапно, что мы с Захаром подорвались с кровати, словно под ноги кто-то начал стрелять. Её лицо раскраснелось, глаза, конечно же, тоже. Словно голова вот-вот взорвется, не выдержит давления, разлетится ошметками по углам, и убирай потом. - Да, мам? – пискнул я, опустив голову. Вдруг узоры на ковре стали важнее всего на свете, они завивались в непонятные узоры, то ли стебли, то ли бутоны, как в центре, может, в них скрывался какой-то рисунок, двойной смысл? - Присмотри за братом, покорми его. Я пойду к бабушке готовиться к поминкам, вечером придут отпевать. Я приду за вами, помойтесь и найдите свои черные рубашки. Поглажу. – говорила она в нос, иногда дергаясь, не сдерживая всхлипов. - Хорошо, мам. - И отцу тоже одежду найдите, черные брюки и рубашку. Я снова кивнул, поглядывая на брата. Тот раскрыл рот и смотрел на маму, изучал её, пытался понять, может даже не зная, чего. Наверняка так. Она постояла ещё несколько секунд молча, в немом порыве дёрнув губами, но передумала говорить – вышла. - Теперь бабушка уже не будет меня любить? – спросил через какое-то время брат, пока я смотрел перед собой, уплывший куда-то. - Ещё чего. Теперь у неё не будет других обязанностей там, - я тыкнул в сторону окна, где виднелось бирюзовое небо, - кроме того, чтобы любить нас всех, даже сильнее. Улыбнувшись, Захар подбежал к окну, и взобравшись по батарее на подоконник сказал куда-то между сплетений пушистых облаков: - Я тебя тоже очень сильно люблю, ба! Тогда-то я и расплакался. **(* Странно, что мы начинаем считать сказанные «люблю» человеку только тогда, когда уже поздно. Не обязательно, чтобы тот умирал. Хотя тогда, конечно, их мизерное количество особо сильно колется сожалением, где-то под ребрами обхватывая легкие и сердце шиповой проволокой, ползет, словно удав к солнечному сплетению, цепляясь, отрывая куски мяса – скручивается там клубком, обещая отдавать ноющей болью ещё очень, очень долго. Сколько раз я говорил бабушке, что люблю её? Пять, может восемь раз, от силы? Иногда даже через силу, или просто в ответ, неловко опустив голову, потому что так надо было. А искренне? Хоть однажды? Нет? Я не помнил. Да и смысла копаться в ушедшем уже не было. Я сидел на старом компьютерном стуле, который очень подозрительно скрипел каждый раз, когда я менял позу, но сесть на другой я не мог. Остальные были заняты кастрюлями с заготовками, нашим, бабушкиным да ещё и соседским сервизом, который тётя Аня любезно предоставила, чтобы тарелок хватило для всех, кто сегодня придет на отпевание. А людей должно было быть много. Родственники, друзья, соседи...она была любима, это да. Возле меня мама промывала капустные листы и что-то бормотала под нос. Она целый день возилась с готовкой еды, при этом не откладывая из рук телефон. Конечно, у неё была подмога, только вот сейчас, в подвальной кухне, которой бабушка обычно пользовалась только когда делала закладки на зиму, мы были одни. Я натирал морковку для салата, и засмотревшись на её дергающийся подбородок случайно порезался, не заметив, что от морковки уже ничего не осталось, и на очередь встали мои пальцы. Мне было чудно то, что сейчас, в такой момент, когда, кажись, надо прощаться, оплакивать, проживать эту боль маме, да и всем нам, приходилось заниматься этими нелепыми домашними делами. Зачем только нам нужно было кормить всех тех людей, убираться в доме и всё такое? Неужели они приходили поесть и оценить чистоту во всех уголках? Но так надо было, так было принято. И эти правила были жестоки. Ведь мы были разбиты, особенно мама. Ведь она теперь полу сирота. И нет, сиротами бывают не только дети. Нету определенного возраста, в котором мы можем щелкнуть пальцами и согласиться с тем, что теперь нам никто не нужен, и можно обойтись и без родителей. Ведь они с течением времени не перестают ими быть, а мы их детьми. И я понимал, что маме было не менее больно, если бы, к примеру, было мне, если бы это случилось с ней. - Я люблю тебя, мам. Было наивно, и даже вроде как не красиво говорить об этом сейчас, вроде как напрямую давая понять, что вот, я только что проснулся, только понял. Я думал, что не время было говорить ей это, но потом осекся. Не существует идеального времени для того, чтобы напоминать близким об этом. Можно, нет, даже нужно говорить людям, что мы любим их, дорожим ними в любой момент, даже в такой тяжелый, хотя, от этого ценность слов даже взрастала. Я хотел, чтобы мама знала, чтобы помнила, что она не одна, что у неё есть мы, и я сделаю всё, чтобы она всегда была счастлива, чтобы она всегда была моей мамой и никуда не исчезала, никогда не уходила....я не мог представить себе день, когда лишусь её. Не хочу даже думать. Подняв на меня взгляд, мама несколько раз закивала, поджав губы. Сдерживала слезы, но не вышло. Отложила из рук всё, чтобы обнять. Я начал подниматься со стула, но тут он угрожающе затрещал и разломился под моей задницей, отправляясь вместе со мною на пол, устеленный холодной плиткой. - Денис! – ахнула мама, рванув в мою сторону, чтобы схватить, - блять! – не успела. Я плюхнулся прямо на поясницу, ещё и алюминиевый стержень больно врезался под мышку. Я попытался сдержать стон, но он предательски вырвался наружу. Больше испугался я не за себя, а за полный таз морковки, но медленно раскрыв веки обнаружил, что крепко удерживал его между ног, поэтому наверно так смешно и плюхнулся, словно руки отказали. Всё усилия пришлись на спасение полтора часового труда. Я поднял сощуренный взгляд на маму, ожидая увидеть обеспокоенную, уставшую от всего этого стресса гримасу, но та сжала губы в улыбке, и встретившись с моей – рассмеялась. Кажись, я уже приступил к исполнению пункта о её счастье. - Дурачье. – она помогла мне подняться, её руки были влажными, от чего моя ладонь чуть не выскользнула. – Где болит? Мама начала заглядывать мне за спину, но не дав ей закончить с осмотром я заключил её в объятия. - Это пустяки. Почти ничего не чувствую. Но когда я попытался поднять улетевшую под стол терку, моя поясница решила доказать обратное и так резко дернула, что я чуть опять не обронил тазик. Поняв, что великой помощи с меня уже не будет, мама отправила меня полежать в спальне Эдика, но мне не хотелось идти в дом. Не хотелось быть там, когда за стеной лежал другой человек, уже не живой. Во дворе тоже находиться не было лучшей идеей. Там носились папа с дедушкой, разнашивая скамейки, какие-то пожилые мужики в рубахах сидели в гараже и курили, наблюдая за ними. Эдик возвращался с города, припарковав машину возле соседского, с очередной порцией продуктов, которые ранее забыли купить. Уже во второй раз. Он весь раскраснелся, тепло ведь. Решение пало пройтись к озеру, посидеть, подумать. Хоть мне никто и не запрещал туда идти, я не хотел поднимать полузабытые травмы и прокрался к калитке незаметно, тут же быстро загашав, теряясь из виду между старыми абрикосовыми деревьями и черешнями. Может, вы сосчитаете это странным. После всего, что тут произошло, я так спокойно возвращаюсь на место, где чуть не умер. И дело было в том, что всё таки я умер. Тот «Я» навсегда опустился на дно этого озера. Теперь оно хранило его не под белой скатертью, а толщей глади, отражающей очень красивое, такое яркое небо в, казалось бы, обычный летний день. Словно и не было этого. Словно оно не было свидетелем смерти уже двух людей. Хозяйки и внука. Прожившей жизнь и того, кто пожить не успел. Я словно приходил сам к себе на кладбище, как к старому другу, который всё же должен был умереть. Не для того, чтобы вспомнить, как было, а чтобы рассказать, как есть. Сев под тенью больной груши я уставился перед собой, погладил траву, отщипнул парочку, поднял взгляд наверх. Бабушка так с ней носилась, пыталась вывести паразитический грибок, поразивший часть веток, и все же их пришлось отрезать. Так больная груша стала здоровой, но самой уродливой в саду. Не скажу, что я ассоциировал себя с ней, но всё же в чём то мы были похожи. Потому, что несмотря на то, насколько была убитой - она сумела исцелиться, выбрать жизнь, бороться за неё. Хоть и с помощью, любовью бабушки, отдавшей обычному, гребанному дереву частичку себя. Поэтому больная груша была моим самым любимым деревом бабушкином саду. Я знал, что её душа точно переродиться в одно из них, и, кажись, у меня даже был на уме главный претендент. Словно в подтверждение моим мыслям, с веток оторвались несколько хорошеньких груш и упали возле меня, немного откатившись. Я задрал голову и улыбнулся дрожащим на ветру листьям, заметил, что в спиленных местах прорастали ростки. - Спасибо, ба. Расплывшись в полу-горькой улыбке, сидя с набитым ртом, с уголков которого стекал липкий сок, я вспоминал о своей «смерти», только не с грустью, а с особым теплом, как ни странно. Хоть, по иронии, так холодно как тогда мне не было никогда. Я не знал, каково было наверняка, но скажу со слов и с собственными догадками, заодно познакомлю вас с Антоном. В тот вечер, к моему везению, не один я пришел навестить ночное озеро. Спрятавшись в зарослях камыша и проделав во льду дырку, сидел, дрожа от холода, мальчик, своровавший в тот вечер у дедушки несколько хороших окуней, заодно и меня у смерти. Он ходил сюда часто, как оказалось. Пролезал под сеткой в самом конце участка, за которой начинались заросли акации на когда-то находящейся там свалке. Его звали Антон, и у него были забавные цветные брекеты, которые я ещё ни у кого не видел. Перед этим, чуть не попавшись дедушке из-за лая подросшей Пудры, которая нашла его на месте преступления и оставила под коленкой синяк от укуса, он решил приходить только в сумерках, а лучше, когда погода бушевала. Пудра боялась сильного ветра, и дедушка запирал её в гараже, где у неё была кровать под теплым конвектором в виде коробки со старым одеялом. Антон любил рыбачить. А в округе нескольких десятков километров единственные места для этого были в частных секторах, ближайший из которых как раз таки был дедушкин, озеро, которое досталось ему вместе с участком для дома ещё в поздних шестидесятых. Дедушка, естественно, тоже любил рыбачить и разводил рыбу. Так и появилась приманка для мальчика с цветными брекетами. Заметив в поле зрения силуэт, стоявший на краю с другого конца, Антон ни на шутку испугался. Неужели вот так поймают? Хвала хоть, улова никакого не было, а то пришлось бы отпускать, что ударило бы ещё больнее любых разбирательств. Но не обнаружив возле человека собаки, он выдохнул. Не заметят ведь. Темно, метель не из самых добрых, да ещё и высокий камыш – можно расслабиться. «И чего он там встал, неужели, выглядывает?», - думал мальчик, затаив дыхание, не понятно, зачем. Но вдруг, человек отошел на несколько метров, разбежался, а затем как прыгнет! Антон даже на ноги поднялся, только голова из-под зарослей торчала. Прокатившись по льду чуть дальше середины – остановился, а через мгновение, Антон даже ахнуть не успел, оклематься, разглядеть, кто же это, ведь он был уже довольно близко – провалился. «Ей! ЕЕЙ!», - уже не думая ни о чем, закричал Антон, сразу же откидывая удочку в сторону и потянувшись замерзшими, непослушными руками в карманы за мобильником. Но человек уже скрылся подо льдом. Головой вниз, сначала скрылось туловище, а потом ноги. На ходу набирая номер спасателей, Антон медленно начал подходить к провалу. Чем ближе, тем грозящее лед потрескивал под ногами, он старался держаться как можно ближе к линии берега, чур что. «Алло?», - раздался высокий, мужской голос. «ТУТ КТО-ТО ПОД ЛЕД ПРОВАЛИЛСЯ!», - закричал Антон, «Я НЕ ЗНАЮ, НЕ ЗНАЮ, ЧТО ДЕЛАТЬ!», - его голос дрожал, да и руки, колени тоже не стеснялись, - «ПОМОГИТЕ! НА ПОМОЩЬ!», - кричал он, только не в трубку, а просто так, надеясь, что кто ни будь услышит, но это было бесполезно. Кто сейчас будет бродить в длинных, далеких от домов огородах, да ещё и в такую метель, в которой терялся испуганный, почти-что сорванный голос. Он мог бы побежать в глубь сада, там – к дому, разбудить кого-то, привести помочь, но пока дойдет до берега, пока вскарабкается, добежит, достучится...... «Уважаемый, вы меня слышите? Где вы находитесь? Сохраняйте спокойствие, это лучший способ помочь, вы меня поняли? Алло?» «Понял я, понял! Мы находимся на улице Бараковича, я не знаю, какой номер дома, там церковь есть, надо её проезжать, может пять, может семь домов с правой стороны, я не знаю, не знаю, тут за огородом, за садом озеро большое, он просто спрыгнул, он...как я могу ему помочь? Что мне делать?!?!» «Ничего, слышите, вы не должны ничего делать. Нырять под лёд очень опасно, не говоря уже ночью, у вас может случиться шок от холодной воды, это могут сделать только профессионалы...» «Как вы не понимаете, тут человек тонет! Я не могу просто стоять, ПОМОГИТЕ!!!!!!!!!», - перебив, кричал Антон. От непонятного страха, а главное никогда не испытуемой перед этом дрожи он расплакался, не знал, куда себя деть, даже уже не обращал внимание на трескающийся лед под ногами, только сверлил взглядом темный провал, надеясь, что, может, из него покажется перепуганная, но все же живая физиономия, протянет руку, начнет кашлять, может тоже плакать...но этого не происходило. «Я попробую, попробую его вытащить....» «НЕТ!», - закричали из динамика, - «Вы не понимаете...машина уже в пути....» «Пожалуйста, скажите мне, как я могу сделать это получше, какие-то инструкции, или я полезу без них», - Антон включил громкую и положил телефон на лёд, начал снимать с себя куртку. Диспетчер ещё несколько раз попытался его отговорить, но в конце концов сдался, ссылаясь на то, что машина и вправду уже была в пути и если не дай Бог что – обоих будут вытаскивать. «Вам нужно скинуть всю тяжелую одежду, в идеале – до нижнего белья. Не знаю, у вас есть что-то на подобии верёвки?» Антон растерянно закинул руки, хватаясь за макушку, но через секунду уже придумал решение. Ну конечно! Зачем-то кивнул, будто диспетчер мог этого увидеть. «Алло?», - повторял он, но уже издалека, чуть слышно. Антон возвращался за удочкой. Сняв крючок, намотал леску на запястье, посмотрел вокруг, за что можно было бы зацепить держатель. Пришлось рисковать и забрасывать его на дерево, надеясь, что тот зацепиться. В другие дни леска очень сильно любила путаться в ветках, когда тот закидывал поплавок. Пусть ему помогут все Боги мира, чтобы сегодня тоже «не повезло». Закинув удочку со всех сил – попал, дернул – вроде держит. Потянув за леску, намотал, чтобы было достаточно, если придётся заплывать подальше и вернулся к провалу. «Я здесь, всё готово». «Помните, медленно опускайтесь в воду, ваше тело должно хоть чуточку привыкнуть, и не надо далеко заплывать, вы должны возвращается наружу, быть под водой не дольше минуты, и постарайтесь запоминать, откуда куда плыли, не тяните веревку слишком сильно, чтобы той не было много и она запуталась. Веревка должна всегда быть слегка натянута. И если вам всё таки повезет найти утонувшего – не толкайте его перед собой, а просто тяните за одежду, если та присутствует......» Мужчина ещё что-то проговаривал про то, как правильно преподнести первую помощь, но до этого ещё нужно было дожить, подумал Антон перед тем, как запрыгнул в воду, проигнорировав первое правило о медленной погрузке. Его грудь тут же сжалось, он чуть ли не открыл рот и глотнул воды, но вовремя сдержался. Слишком много адреналина бурлило в крови, почти что сводя его с ума и одновременно превращая в супергероя. Пловцом Антон был хорошим, не зря ведь у него старший брат работал спасателем на местном «курорте» каждое лето. Успел научить. Но, конечно, температура воды и отсутствие какой-либо видимости делили его способности на ноль. Всё же Антон решил плыть прямо вниз под провалом, вода была спокойной, унести куда-то в сторону человека не должно было, да и если, то не далеко. Леска подводила, наверняка зацепившись за что-то – не поддавалась, грозясь порваться, если Антон продолжить тянуть, но у того не было выбора, и – чудо – поддалась, следуя за рукой с ещё большей редкостью. Правило о том, что под водой нужно было находиться всего минуту, Антон тоже проигнорировал. И зря, как оказалось. Через минуты две грудь начала судорожно сжиматься, требуя очередного глотка воздуха, и мальчик рефлекторно начал разворачиваться, хватаясь за леску-сопроводительницу – за что-то зацепился. Это он! Но сил не было. Пришлось быстро плыть обратно и надеяться, что на второй заплыв у него хватит сил и человек все ещё будет там! Мальчик со всех сил старался не думать о том, что по настоящему начинает задыхаться и с последних сил борется с тем, чтобы не отрыть в порыве рефлекса рот, понимал – захлебнется, вместо концентрировал внимание на движениях, пути. Вынырнув наружу, он начал судорожно хватать воздух, пытаясь делать вздохи поглубже, чтобы побыстрее надышаться, слышал чуть ли не истерический голос диспетчера, который наверняка в напряжении ждал его возвращения, ещё и с опозданием, наверняка уже подумав, что тот со спасателя превратился во второго пострадавшего. Не медля, Антон намотал на локоть леску, полностью достав её из глубин озера, и, захватив на этот раз воздуха так, что аж закололо под ребрами – нырнул. В этот раз он нашел человека намного быстрее, он оставался на месте, на самом дне, в объятиях вязкой почвы, чуть левее от провала во льду. Схватив его за ворот куртки, Антон с ужасом осознал, что у него не хватает сил. В груди снова начало нарастать напряжение, к горлу подбиралась невидимая рука, понемногу начиная его сжимать. Проведя руками по одежде, Антон принялся стаскивать с человека куртку. У него выходило паршиво, возможно, придется снова подниматься на поверхность..... Нету времени. Он под водой уже больше пяти минут, возможно, да нет, точно, что время сходило на секунды. Он умирал здесь и прямо сейчас. Собравшись с остатками всего, что там могло дать более менее здоровое человеческое тело, Антон, немного размяв пальцы, всё же стащил промокший пуховик с человека и после, всё ещё с большим усилием, но всё же смог потащить его за собой, ухватив теперь уже за тонкий свитер – быстро перебирал ногами, выгибал, дергал телом, чтобы как можно скорее добраться до поверхности. Уже не ценой только чужой жизни, но и своей, так как теперь он уже реально не смог сдержаться и в порыве очередного сжатия глотнул воды, ещё и запутался с дорогой, леска слишком свободная! Натягивать её с одной рукой, двумя оставшимися глотками воздуха и телом в другой было ой как сложно. Но ведь мальчик не мог сдаться, не мог провалить миссию. Это значило бы, что всё напрасно, что он, ценой не понятно чего, вот так не понятно за кого – тоже умрет. В последний раз, напрягшись до такого состояния, что, казалось, в голове полопают всё вены и мозги замаринуются в крови – он заплыл по уже более менее натянутой леске вверх, и...Да! Прерывисто дыша, он схватился за лед и попытался подтолкнуть человека, который оказался тоже мальчиком, ещё, вроде бы, и его лет, может немного младше – на его поверхность. Только вот не получалось. Сил не было даже в самых потайных резервах. Затем, всё ещё держа парня за руку, попытался сам вылезть и потом вытащить за собой, но лед подло откололся, от чего оба снова ушли под воду, в этот раз всего на миг, но всё равно до чертиков накрутив нервишки Антону. Закинув руку парня себе на спину, Антон заключил её вокруг своей шеи и сжав на груди – облокотился на окраину. Приходилось ждать и надеяться, что спасатели найдут их перед тем, как Антон начнет конкретно замерзать и утеряет все силы держаться, а спасенный скончается, если не скончался уже. Этого Антон боялся наибольше всего, кажись, точно от этого кожу покрыло гусиной кожей. Что, если он вот так обнимался уже с мертвецом? Долго ему думать об этом не пришлось. Недалеко от них послышались голоса, по темным очертаниям забегали лучи фонариков и появились отчетливые звуки шагов, нет, бега. Да, их двоих нашли в обнимку. И да, они оба были живы. ****)* Стыдиться перестыдиться. Я давно уже успел провертеть все последствия моей попытки убить себя на каждом, кого она коснулась, включая, конечно, и меня. Давно пожал плоды, как говориться. Груша в моей руке, кажись, была последним. Теперь я вспоминал об этом только как об очередном происшествии, случившемся когда-то там. Как о чем-то не приятным, даже очень, но ещё раз, прошедшим. Словно и не со мной случалось. А и вправду, не со мной ведь? Смерть того «я» принесла в мою жизнь так много бед, но помимо них, приглядевшись, можно было увидеть парочку прелестных вещиц, которые я захватил с собой со дна. Я, который сейчас, семья, которая ближе, как никогда, и новый друг, лучший друг по имени Антон. У него были цветные брекеты. Я говорил, что ни у кого такие ещё не видел? Он спас мне жизнь. И я пообещал себе, что скрашу взамен ему. Поднявшись с травы, я посмотрел на придавленную траву и провел по ней рукой, распушивая. Поясница всё ещё болела, но было бы глупо надеяться на то, что боль пройдет так скоро. Что теперь, весь день тут сидеть? Ведь боль, что физическая, что душевная – очень подлая штука. Прилипнет к тебе, как разозлившаяся оса – хрен отстанет, пока будешь бежать. По дороге может, и ужалит, целясь для второго прилета куда-то, где кожа очень мягкая. Но мы должны найти способ спрятаться от неё. Прочувствовать её. Ведь спустя время, хоть оно и кажется бесконечным, она утихает. Никто не будет сидеть в укрытии, пока жжение полностью не прекратиться. С болью тоже можно жить. Ведь постоянная она вызывает привыкание, и вскоре уже и не помнишь, какого жилось без неё. И кто знает, рано или поздно ты взглянешь на место укуса и осознаешь, что там не осталось и маленькой точки, хоть и казалось, что палец придется ампутировать. Всё же для себя я понял одну очень важную вещь. Не нужно бояться чувствовать боль. Нужно бояться её отсутствия. Похлопав по дереву, я развернулся, проходя к выложенным в дорожку плитам, игнорируя неприятную пульсацию в месте удара. Всё же хотелось быть полезным, хоть как-то помочь, поддержать любимых в такой момент. Тем более, мне было, чем переболеть. Немного подумав, я остановился и в несколько шагов вернулся к больной груше. - Я знаю, что ты очень расстроена тем, какую боль принес твой уход всём вокруг. Отругала бы каждого, будь возможность и заверила, что всё хорошо. Но, если тебе от этого полегчает, я скажу, что мне не больно. Грустно, да. Стыдно? Конечно! Я бы хотел почаще намазывать тебе руки кремом, когда ты возвращалась из сада. Хотел бы насобирать ещё больше абрикосов для твоего вкуснейшего варенья, чтобы оно служило твоем отражением подольше на столе каждого из нашей семьи. Хотел бы почаще напоминать тебе об ограничении скорости, когда по радио включали твою любимую Нюшу. Хотел бы почаще брать тебя с собой на генеральные репетиции перед концертами. Хотел бы почаще напоминать тебе о всех тех смешных случаях, произошедших со мной в детстве, чтобы услышать твой смех. Я до сих пор считаю, что он у тебя был самый красивый их всех, кого я знаю. А если у кого-то когда-то услышу получше – закрою уши! – слезы предательски выкатились из-под закрытых век. – Я хотел бы почаще говорить, как сильно люблю тебя, ба. Ты не сердись, за то что плачу. – шмыгнул носом. – Я просто хотел сказать, что мне не больно, но грустно и стыдно, что я не делал всего этого. Мне не больно, потому что я знаю, что ты была прекрасной женщиной, и что бы там не было, у тебя должно быть всё хорошо, и если рая до этого не существовало, то для тебя его наверняка как раз таки сейчас на скорую достраивают. Я очень рад, ба, что ты, такая хорошая, была у меня. Очень жаль, что ты забыла вчера вишни. Придется отдать их Антону, он любит. Надеюсь, ты не обидишься? Ответом была тишина. Конечно, тишина, я ведь говорил с чертовым деревом. Но вы даже не представляете, насколько тонко я чувствовал её присутствие, казалось, я мог её коснуться, протянув перед собой руку. - Ладно, принесу тебе парочку завтра. Антон любит делиться. А пока...пока? Пенились пушистые тучи на глади бирюзового неба, пожелтевшие листья надеялись, что завтра задождит, хлюпались однажды попавшие на крючок рыбы, во дворе, где скоро начнут отпевать умершего пытались догнать непослушную собаку, а над павшими грушами кружились осы, грозясь ужальнуть, но я ведь не боялся уже, верно? - Я люблю тебя. – давясь слезами, сказал я в последний раз ей, но не в последний раз в жизни. Это точно. *(*(* П.с. Я никогда не приходил к ней на могилу. Мама ругала, дедушка обижался, Эдик косо посматривал в мою сторону и недовольно качал головой. Вместо этого, как вы уже наверняка поняли, я приходил сюда, к больной груше, которая, на отличие от мертвой могильной плиты, была живым напоминанием о ней, местом, где она была жива и её рукою создавалась жизнь. Как только они не могли этого понять? Но в прочем, не важно. Важно то, что, может и по случайности, а может, никакой случайностью это не было, и я понимал всё правильно, но теперь, придя спустя года в бабушкин сад, вы бы больше не нашли страшную, кривую и несимметричную больную грушу. Она стала самой настоящей красавицей, и груш сколько за лето дает! С ними уже и не понятно, что делать, бери и раздавай. Грушевое всё! И варенье, и компот, и пирог, и даже чай! Но я не против. Так она всегда рядом. Иногда, стоя у них в коридоре и смотря в окна, выходящие в сад, мне казалось, что там далеко, я видел её, бабушку, возле озера, всё маялась с той грушей. Конечно, это бред и всё такое, но, хотелось верить, что в конце концов это она довела работу до конца и превратила тот капризный деревянный столб во что-то такое красивое, вроде себя. Я знаю, это так.