второе

***

Японская поговорка гласит, что у каждого человека три лица. Первое мы показываем миру, второе - близким и друзьям. Третье - никогда не покажем даже самому себе. Оно и есть истинное отражение того, кто мы есть. Мактавиш не в курсе, что на самом деле говорят об этом японцы. Знает только, что армия всегда была и будет средоточием чудиков. И самые отборные всегда идут туда, где никто не спросит у них, откуда у них этот шрам, эта маска, этот рисунок под кожей. Откуда в глазах эта пустота, лед, блеск, мертвость. Есть вообще такое слово? Неважно. Среди людей, с которыми он служит, наверное, нет ни одного нормального. И слава Богу. Кроме самого Мактавиша, но как он оказался здесь - все вопросы к Прайсу и суть вообще не в этом. Дело в лицах. У Мактавиша оно вообще всегда одно. Да, он морщится при мысли об отце, но так ведь у всех, правда? Да, у него полно шрамов, но он может рассказать про все, не стесняясь, похвастаться, посмеяться, пошутить. Да, он видел смерть - и даже пару раз собственную ухватил за хвост, но каждый раз это того стоит. Это часть его истории. Нет в этом ничего такого. Для него. - Так о чем она? - пальцы цепляют тактическую перчатку вниз, обхватывают запястье, вверх от которого бежит плотной, чуть выцветшей забивкой краска. Кожа под пальцами теплая. Гоуст вообще вечно теплый, Мактавиш заметил давно. От него постоянно исходит тепло, резко контрастирует с холодом в глазах. Как от прогоревшего камина, в котором тлеют угли. Не огонь, не согреет утром толком. Но протяни руку, коснись, замри - и ожог будет волдырями чесаться пару дней. Сбивает с толку. Пробирается отравой любопытства на кончик языка, под кожу, чешется на ладонях желанием понять. Уловить. Держать. - Это важно? - голос у него тоже теплый, глухой за черной тканью обычно, сейчас льется в сигаретном дыму, от которого слезятся глаза. Этим же голосом он отдает приказы на уничтожение, им же отчитывается о количестве жертв, им же мог бы гнуть стальные прутья и одновременно залечивать смертельные раны. Так кажется Мактавишу, но он давно уже потерял всякую объективность. Где-то на залитых дождевой водой и кровью темных улицах Лас Алмас. Тогда все это и стало вдруг… - Важно, да, - смаргивая дым, Мактавиш смотрит вверх, держит запяcтье открытой ладонью. Гоуст смотрит в сторону, поджав губы, выпускает дым через нос, не моргает. Затягивается снова. Кончик сигареты тлеет, отражаясь у него на радужке. Он почти всегда смотрит в сторону, когда Мактавиш смотрит на него. И Соуп чувствует ответный взгляд на себе, когда отворачивается. Они оба не говорят об этом. Как и о многом другом. Сколько лиц у лейтенанта Саймона Райли? Три? Больше? Мактавиш не знает. Но моменты вроде этого - позволение. Позволение спросить, позволение прикоснуться. Как будто этим Гоуст каждый раз делает все, чтобы Мактавишу, наконец, надоело. Чтобы он устал упираться в стенку и буксовать. Но раз за разом этого не происходит. И Гоусту приходится позволять снова. - Бля, как же с тобой сложно. Я ведь просто хочу знать хоть что-то. - У тебя всего один выходной, - дымный выдох в сторону, - уверен, что это то, на что тебе его нужно потратить? Ему как будто почти скучно. Полсигареты до конца разговора, до надетой обратно перчатки, до спущенной на горло балаклавы. Полминуты на пульс под черепами на запястье. Неровный. Нервный. Хотя Гоуст ведь умеет снайперски считать вдохи, дышать так, что перестает ощущаться в пространстве, растворяться так, что его можно не заметить, зайдя в комнату. Но сигарета тлеет без затяжки, а пульс бьется. Позволение. Касание. Мактавиш смотрит на свои пальцы на светлой коже. Прямо у края забитого рукава на запястье - два шрама, хлесткие, тонкие, один пересек кожу прямо поверх краски. Стал частью рисунка. Частью истории. - Зачем ты думаешь я здесь? - Соуп смотрит на шрам, Гоуст - на него. - Джонни. Его имя этим голосом тоже звучит как приказ убивать. - Ты читал мое досье. И слышал все, что говорят о… - Завязывай нахрен. Мактавиш резко поднимает голову, толкая Гоуста кулаком в грудь. Несильно, но так резко, что тот не успевает отвести взгляд. Смотрит. Светлые брови почти незаметно приподнимаются. Зажатая в зубах сигарета тлеет, дым пляшет, изгибаясь змейкой вокруг шрама на нижней губе. У Соупа всего одно лицо - и он чувствует, как оно выдает его с головой. Теплеют щеки, моргают глаза, хмурятся брови. Они так редко смотрят друг другу в глаза напрямую, что это похоже на выстрел. Аж уши закладывает. - Все знают истории о Великом и Ужасном Призраке. Это не то…, - Соуп не опускает кулак, с каждым словом чуть сильнее вжимая его куда-то под ключицу. Там - каменные мышцы и напряжение, не имеющее отношение к физическому. Гоуст мог бы не шевелиться вообще, но поддается. Рука в перчатке забирает сигарету ото рта, он глотает дым, не поморщившись. Молчит. Ждет, когда Мактавиш, наконец, сдастся. Или когда он сам..? - Не то. Я хочу знать. Про Саймона. Что он думает. Что чувствует. Что… - Что чувствует Саймон? - Гоуст выплевывает собственное имя, как будто оно горчит сильнее подгоревшего сигаретного фильтра. - Этого ты точно знать не хочешь. Гоуст опускает взгляд. Ресницы на черной краске выделяются так ярко, что кажутся почти золотыми. И Соуп знает, что сигарета дотлела. Что угли вот-вот потухнут. Не дадут больше ни тепла ни света. Запястье в его ладони пропадет, пульс под пальцами придет в норму. Если бы на его месте был кто-то иной, вместо них обоих были бы другие люди - Мактавиша уже и след бы простыл, правда. Он не любитель сложного. Настолько наглухо закрытого. Жизнь слишком коротка для битья головой в стену. Он любит честно, просто и с полной отдачей. Нет двери - войдет в окно. Начинает уменьшаться пламя - он подкинет дров, да еще и бензину поверх плеснет, чтоб наверняка. Но черт, тут все иначе. - А если хочу? - к черту метафоры, но ему не надоест пытаться. Не надоест во всю силу раздувать этот костер. Пока не получится, пока… Ему как-то сказал Газ, что он смотрит на взрывы, как на любимую женщину. Что ж. Он эксперт по взрывам. И влюблен сейчас. Все по-честному. Сигаретный бычок шипит, вмятый во влажную пепельницу. Время вышло. Гоуст так резко хватает его ладонями за лицо, что Соуп почти пугается. Он так резко целует его, что острый кончик резца царапает ему губу. Соуп жмурится, кулак разжимается, чтобы снова сжаться уже поверх ткани футболки. Это длится всего секунду - и Гоуст отстраняется на сантиметр, жжет его взглядом, там ни грамма нежности, только тлеет, тлеет, тлеет… Мактавиш сказал бы, что это ярость безысходности. Такая, после которой уже нечего терять. Нет хуже в армии тех, кому нечего терять. Нет бóльших чудиков. - Все еще…уверен, что тебе надо знать так..? Много. Соуп слизывает это слово со шрама на нижней губе, сам тоже хватает пальцами за подбородок, - а то вдруг сбежит, вдруг врежет, вдруг это все из разряда дибильных шуток про половину собаки, на адреналине и страхе. Гоуст на вкус как прогоревший фильтр. Горчит. Не будешь добровольно такое целовать. Только если ты сам не чудик. И в ноздри отчетливо ударяет запах пепла - это не краска, не грим. Уголь. Поверх глаз, на переносице поверх золота ресниц. Соупа начинает трясти. Эмоционально он умеет всегда справляться, но коротит все равно нехило. Он и целоваться умеет, любит это делать, но, черт возьми, почему с этим все не так, как привычно? Что. С ним. Не так. Гоуст позволяет. Поддается, держит ладонями, одна в перчатке, другая горячая, дает Соупу провести языком по шраму на губе, по кромке зубов, и - не дышит он там что ли..? «Уйди», хрипит на выходе, сам не верит уже, что это возможно. Соуп мотает головой, прижимается лбом ко лбу, держит за футболку. Никто не сражается в одиночку, так? - Змея, - Соуп ведет пальцем по обнаженным в оскале клыкам, там где у запястья по рисунку чертит шрам. Его губы все еще горят. - Да. - Почему? Гоуст молчит. Смотрит в сторону, протянув руку ладонью вверх, как будто она и не его вовсе. Как будто они обсуждают какую-то картинку в интернете. Что-то про чужих людей, про чужие истории. Соуп ждет. Пальцы водят по рисунку, чуть нажимая. - Мне было восемь. Отец принес ее мне в кровать. Соуп сглатывает. Он знает, что не может поднять сейчас голову - и смотрит только на змею. Распахнув пасть, она застыла в вечном оскале, неспособная сдвинуться с места, пересеченная тонким шрамом. Еще одна прячется почти под сгибом локтя - в такой же ярости, такая же неподвижная, гремучая и бессильная. Пульс бьется под пальцами Соупа почти спокойно. - Это? - один из четырех черепов, в короне, пустые глазницы чернеют как будто в укоре. - Мой брат Томми. Он надевал маску с черепом и пугал меня по ночам. - Где он сейчас? Гоуст молчит. Соуп и так знает ответ - вот же он, застывший бессильным рисунком на коже. У остальных черепов тоже есть имена. Мактавиш слышит их не впервые, он видел их в досье лейтенанта Саймона Райли. Они расколоты и немы. Гоуст зажимает зубами новую сигарету и прикуривает одной рукой, щелкая зажигалкой. Дым оседает тонкой пленкой на склоненной голове Соупа. На языке горчит, пот бежит прохладой по позвоночнику под майкой. Посередине предплечья две фигуры - вооруженный снайпер в разбитой каске и рыцарь в шлеме с длинной секирой в руках, как будто прыгнувший сюда со страницы какого-то фэнтези для подростков. Они окружены черным пламенем, как и все фигуры в этой истории, но иные, непохожие на черепа и друг на друга. Но Соуп откуда-то знает, что эти двое - связаны. Гоустом. - Они спасли мне жизнь. Дважды. Мактавиш не знает, кто они, и никогда не узнает. Он молчит, поднимая голову - и Гоуст снова не отворачивается. У него холодные глаза. И теплые одновременно. Что с ним не так. - Эта? И Гоуст вдруг издает звук, похожий на беззвучный кашель - смеется без смеха. - Это акула-боеголовка, Мактавиш. Это же очевидно. Соуп смеется тоже, сжимая теплую руку в своей, и думает, что если бы не этот смех, он бы задохнулся. Легкие учатся заново дышать этим смехом. Его глаза слезятся, от дыма, конечно же, как иначе. Последние два рисунка тоже кажутся связанными. Если знать, как смотреть. Солдатские жетоны на цепи терновых шипов - и винтовка, дулом в берцах, рукояткой в каске. В этот раз Соуп не спрашивает. Молча водит по коже пальцами, цепляя мягкие светлые как и ресницы волоски, чувствуя мерное биение пульса в венах под касанием. Гоуст затягивается длинно - и смотрит. Соуп чувствует его взгляд бритым затылком - тлеет, жжется. - Это ты, - говорит он, наконец, не поднимая головы. Склоняется лбом ниже - и целует забитую краской кожу, там, где безмолвно звенят на колючей проволоке жетоны, как будто наденешь их на шею однажды - и они задушат тебя, протыкая кожу, а захочешь снять - не сможешь. Гоуст дергает рукой впервые за сегодня. Пульс заходится под пальцами Соупа, бьется, взгляд жжет ему затылок - «уйди, уйди, уйди». Но Джон Мактавиш чудик, это же очевидно. Как очевидна и акула-боеголовка. Он закрывает глаза и вдыхает запах кожи под губами, держит крепко. А то вдруг сбежит. Если посмотрит вверх - то увидит, как полыхает ярким пламенем одно из лиц Саймона Райли. Теперь он знает наверняка, что оно у него не одно. И может поклясться, что сегодня ему удалось увидеть второе. Призрак, носящий на руке призраков. На руке Соупа - эмблема, которой он гордится. На руке Саймона Райли - застывшие навечно мертвые истории. Как то досье без фотографии, которое сержанту Мактавишу вообще-то не положено было видеть вообще. Насколько жив тот, кто носит на коже лица мертвецов и надевает маску смерти перед каждым боем? Чтобы она приняла его за своего при встрече? Или чтобы он всегда мог узнать ее в отражении и вовремя метнуть нож? Жив, думает Соуп, плавясь под горячим языком у себя во рту. Живее всех живых, думает он, ведя ладонями по натянутой между ног джинсе. И Гоуст внезапно позволяет ему даже это - сползти на колени, заполошно дергая на себя ремень. Глотая сухой дым, Соуп вжимается губами в отчетливо вставший член под мягкой тканью и его снова вдруг трясет, пальцы цепляют резинку, он кусает губы, нервничает с чего-то. Это не обязательно, Гоуст уже позволил ему сегодня гораздо больше и важнее и сложнее - но простое и легкое иногда нужно так же сильно, как и безмерно сложное. Джон Мактавиш любит по-простому - если касаться, то по-честному, кулаком у основания, сплюнуть на головку, облизать мокро - и взять в рот, не раздумывая. Он закрывает глаза, пальцами в крепкие бедра - и в темноте закрытых век видит черепа. Сглатывает, давится, - и на затылок ложится рука, судя по резкому запаху, та, что с сигаретой. Мягко, но неотвратимо давит, заставляя расслабить горло. Живой, бьется в голове у Соупа. Странно думать об этом с членом собственного лейтенанта во рту, но чудикам и не такое можно. У него снова слезятся глаза, на этот раз не только от дыма, - и он следует за движениями руки на затылке, пока она не пропадает, чтобы стряхнуть пепел. Гоуст на вкус все еще горчит, горячий. Соуп выпускает член изо рта, обхватывает его ладонью, крепко и медленно водит, смотрит, как собственные пальцы скользят по его же слюне, гладко и мягко - и не смотрит вверх. Там горит раздутое им пламя, там взрывается заложенная им же взрывчатка. Там - то лицо, которое ему позволено видеть, но он не уверен, что готов. Гоуст кончает молча и медленно, до скрежета вжав сигарету в пепельницу одной рукой и прикрыв глаза другой. Соупа все еще слегка трясет, пока по пальцам липко и густо течет. Собственное возбуждение вообще ни на что не похоже - ему даже не надо к себе прикасаться и он даже не уверен, что хочет сейчас кончить - хотя у него определенно стоит и кровь шумит в ушах, бьется под горлом, во рту горчит и пересохло - но он на коленях и, наконец, смотрит вверх - как черные черепа и нарисованные языки пламени закрывают Гоусту глаза, как белеет закушенная явно до боли губа и подрагивает подбородок со шрамом над кадыком. Это возбуждение пугающе похоже на восхищение. Экстаз. Поклонение. И так как Мактавиш чудик и всегда честен с собой, то он думает о боге - и о том, что Он кинет его шотландский зад в ад за то, что Мактавиш только что мысленно сравнил с Ним мрачного убийцу в балаклаве и с набитыми на руке черепами. И как и все в жизни Соупа - оно того стоит.