второе

***

Жизнь таких, как Соуп - лотерея. Для того, чтоб быть там, где бывает он, нужно быть на всю голову долбанутым. Адреналиновым наркоманом или по-простому - идиотом. Такие как Соуп не живут долго. Такие как Прайс не успевают стать дедушками. Такие как Роуч - завести детей, такие как Газ - жениться, а Гоуст - сходить на нормальное свидание. Их жизнь - вспышка. Их время отмеряется не годами, сезонами или часами, а миссиями, лопасти вертолета - циферблат, любовно начищенная винтовка - подруга на ночь. В случае Соупа это друг - тяжелый ппм в крепкой хватке. Он никогда не боялся смерти, долбанутый. Никогда до Лас Алмас. А после… Важно, да. Соуп ненавидит сложное. Когда твоя жизнь - игрушка в зубах собаки-судьбы, все сложное - слишком. Он так не привык. Обычно Джон Мактавиш смеется и любит быстро и честно. Закладывает взрывчатку, жмет кнопку и не оборачивается на взрыв как все крутые парни. Обычно это работает. Вот только с-4 проще живых людей. Проще теплых рук, покрытых чернилами историй, и следов на теле. Время Гоуста меряется шрамами. Он позволяет Соупу касаться и их, молча и также отстраненно как и всегда, смотрит. Как будто это не с ним. Как будто это не про него. Как будто Гоуст - всего лишь оружие в руках умелого лейтенанта Райли, без осечек готовое выстрелить по первому приказу. Кому придет в голову любовно касаться смертоносного металла? Кому придет в голову спрашивать у пистолета, откуда на его рукояти этот росчерк царапины на поверхности, почему при нажатии слегка заедает некогда чувствительный курок, а у винтовки - почему сбился на миллиметр прицел. Такие пушки списывают сразу, они бесполезны на миссии и могут стоить своему носителю жизни. Пистолет должен стрелять мягко, быстро и эффективно. Убивать молча и наверняка. Иначе его место на переплавке. - Так ты думаешь о себе? Гоуст молчит. Не отводит взгляд в этот раз, только сжимает кулак, моргает. Старый тонкий шрам на переносице на вкус как уголь, который почти стерся вокруг глаз. Он злится. Соуп чувствует это напряжение - и оно колет ему кончики пальцев, дрожит в костях позвоночника, как инъекция адреналина. - Ну же, - Мактавиш выпрямляется, удерживая крепкое запястье пальцами, ноги в ботинках упираются по бокам. Они оба одеты, но кажется, что то, что он делает сейчас с телом под собой - стриптиз костями наружу. Как иначе объяснить этот взгляд из-под нахмуренных бровей, почти ярость, почти капитуляция смертника. - Будешь молчать, опять придется говорить мне. Светлые брови изламываются, сжатая в кулаке рука дергается - но Соуп держит, мягко качая головой. В прошлый раз ему уже прилетело в челюсть, так что в этот раз он умнее. Сидя верхом на бедрах Гоуста, он дает себе иллюзию контроля. Иллюзию. Потому что они оба знают - Гоусту нужно всего одно движение, чтобы скинуть его с себя, одно - чтобы пнуть в живот и одно, чтобы хлопнуть дверью. Но…позволение. Касание. Сжатый кулак. - Джонни. Зачем… Значит, по-сложному. С ним иначе не бывает. Конечно. Мактавиш снова качает головой. И говорит. Послушай, говорит он. Хватит требовать от себя так много. Он говорит «хватит» - и лицо напротив кривится, как от удара, кулак разжимается. Соуп в ответ сжимает бедра крепче, почти пугаясь, язык твой враг твой, Мактавиш, но он говорит, и говорит «хватит», и говорит «ты можешь довериться мне» - и лицо напротив раскалывается. Изломанные брови, влажные ресницы, покрытая углем кожа, блестящие в ярости глаза - все разлетается на сотни стеклянных кусочков, обнажая то, которое согласно японской поговорке человек не покажет даже самому себе. То, которое и является настоящим. Он ударит меня сейчас, думает Мактавиш, а его проклятый язык продолжает переплавлять сломанный пистолет. «Не нужно прятаться». Выстрел. Осечка. Мактавишу хочется, чтобы перекрестный шрам на щеке Гоуста отпечатался на его болтливом языке навсегда, прожег его насквозь, до мяса. «Что бы ты ни сказал, что бы ни сделал…» Кажется, Гоуст физически не может отвести взгляд, замирает, как кролик перед удавом. Мактавиш думает - «я ломаю его». Язык выдает - «я буду рядом». С тобой. Для тебя. - И даже когда ты молчишь, - Мактавиш кривит щеку в нервной улыбке. Его собственный заряд вот-вот сдетонирует, слишком сложно, слишком опасно, слишком…Слишком. - Я вижу все. И слышу все. «Так дай мне услышать, Саймон Райли.» Тишина бьет Соупа под дых. Он замолкает, кусает губу, неловко проводит свободной рукой по волосам. Вторая уже не держит, пальцы на запястье разжаты. Он в секунду понимает, что наделал. Понимает, что сердце не должно биться так, что второе не должно отдавать пульсом в бедра так же заполошно. Он ощутимо краснеет, давясь вдохом, мечтая провалиться в ад, где примет любое наказание за то, что сделал. Пусть его вывернут наизнанку, зальют в глотку раскаленные помои, пусть… За то, что он посмел сделать это. Лучше бы они просто поебались и разбежались. Это - просто. Обнаженные и изломанные глаза над стекающими по щекам дорожками угля - это сложно. Он бы откусил себе язык, с радостью, правда. Только бы не было этой тишины. Только бы теплое тело под ним не било мелкой дрожью как от переохлаждения. - Я хочу этого. Мактавиш не дышит. Кому вообще нужен воздух. Он смотрит на шрам на губе, смотрит, как Гоуст говорит. - Я хочу этого, - повторяет, не отводя глаз. Они блестят и в них тлеют знакомые угли. - Мне можно это испытывать. Мактавиш не видит своего лица, но оно тоже на куски. Его разбивает, обнажает тоже, от уголков глаз бегут морщинки, когда он улыбается. По-честному. Просто. Сложно. Легко. - Я заслуживаю этого, - говорит Гоуст. И целует его. Горчит. Соуп набрасывается на него, вместе со своим болтливым языком проталкивая ему в рот «молодец, Саймон». Время стоит на месте, шрамами и чернилами застывшее на коже. Соуп прослеживает это время языком - по груди, где пулевые и ножевые создают такой узор, будто Гоуст носит на себе еще один слой одежды - состоящий из прошлого. Он не стонет, но Соуп слышит дыхание над головой, с присвистом, с промежутком - и, да, как он и думал, эти шрамы точно прожгут ему язык, останутся там клеймом навсегда. Он крепко ведет ладонями по бокам и впервые за сегодня чувствует настоящее возбуждение - с прикосновением ладоней к мышцам, с движением бедер навстречу оно крутит узлом живот, глаза напротив вспыхивают, бедра повторно дергаются. Соуп улыбается, притираясь крепче, любуясь. Гоуст краснеет. Позволяет. Разрешает. В этом им обоим нечего прятать. Это не про лица. Не про шрамы. Это не про время. Это проще, физичнее. Тело солдата - инструмент, тренированный и честный. И своим оба умеют пользоваться. Гоусту и правда нужно всего одно движение, чтобы скинуть его с себя. Еще одно, чтобы подмять под себя, коленом раздвигая колени и толкнуться вперед, вырывая из Соупа длинное «ох ебааа…». Две пары штанов - явно слишком дискомфортное препятствие, но Соупу плевать, его прожигает взглядом Гоуста так, что он, наверное, мог бы кончить просто так, за минуту, как подросток, потираясь болезненно о слои ткани. Это его язык говорит вслух, невнятно, куда-то Гоусту в шею, попутно цепляя влажную кожу губами. То, что он слышит в ответ, поджимает пальцы на ногах, хриплым акцентом оседая у него в мозгу, тоже как клеймо. - Мог бы, но я тебе не позволю, Джонни, - и Гоуст издает этот свой смешок без смеха, широкие ладони упираются по бокам от головы Мактавиша, он приподнимается, чтобы посмотреть на пылающее лицо, серьезно и как всегда почти отстраненно. Если не знать, куда смотреть. В глазах у него пылает так сильно, что Мактавишу почти страшно. Это ведь он заложил взрывчатку, сам нажал кнопку - и должен был не смотреть на взрыв, как крутой парень. Но он смотрит. - Красиво, - бормочет он, завороженный. Гоуст моргает, склоняет голову набок, смотрит, быстро лижет нижнюю губу по шраму - снова поддает бедрами вперед, и теперь явно его очередь ломать Соупа. Он молчит, говорит не словами - его пальцы быстрые, грубые, руки сильные, Соуп пытается помогать с ширинкой, пытается ухватиться за плечо, за руку, но Гоуст только надавливает ему ладонью на грудь единожды - и Соуп замирает, сглатывая. Послушно опускает руки, пальцы сжимает, разжимает, дышит, сгибает нервно колено и снова разгибает. Гоуст одобрительно кивает, и следующее, что Мактавиш помнит через пару минут - он сжимает пальцы на простынях так сильно что они немеют. А еще он так стонет, что горло саднит. Мотает головой, из уголка губы стекает слюна, а в его заднице - пальцы его лейтенанта. И Гоуст, чтоб его, смотрит. У него заняты обе руки, второй он придеживает Соупа за колено, не давая ему закрыться, пальцы распрямляются в очередной раз внутри, Соуп безуспешно пытается сжаться вокруг них и стонет стонет стонет на одном звуке: - Саааа…ай, - не выдержав, он хватается за татуированное запястье у себя между ног, чтобы надавить, сильнее, глубже, чтобы уже, наконец кончить, так как член уже болезненно подрагивает на животе - Гоуст не дает ему, замирает, не двигается, - и Мактавиш почти рычит, притягивая его за затылок вплотную к своему лицу, касаясь лбом лба. Они смотрят друг на друга - Соупа трясет, а Гоуст почти улыбается, если можно назвать так этот излом губ. Пальцы не двигаются. Не двигаются. А потом он разводит их в стороны, почти больно, сводит и давит, давит, внутрь и чуть вверх короткими быстрыми толчками. Соуп хрипит, цапарая пальцами крепкий затылок, глаза закатываются, ноги в так и не снятых ботинках сучат по простыням, он открывает рот и ловит языком короткое «сейчас, Джонни». Он хватает пальцами себя за член и выжимает из себя толчками сперму, густо и грязно, плевать, плевать. Вторая рука продолжает удерживать Гоуста за затылок так близко к своему лицу, что ему кажется, он видит собственное размазанное отражение в обрамлении его светлых ресниц. Жизнь таких как Соуп - лотерея. Повезет - выживешь. Не повезет - что ж. У таких как Соуп всего одно лицо и всего одна возможность. Вспышка. Дыхание. Касание. Выстрел. Время вышло. Он запускает пальцы в светлые волосы на макушке - и время стоит на месте. У него болит все тело, получившее сегодня так много и мало одновременно. А еще болит в груди - там тоже слишком много. Гоуст дышит тихо и размеренно, как и положено снайперу - зайдешь в комнату и не заметишь его в углу. Он позволяет гладить себя по голове, глаза закрыты, пальцы разжаты. Разрешает. И Соупу и себе. Мактавиш хочет спросить, что болит у него, но молчит. Волосы под пальцами мягкие и чуть влажные. Где-то в глубине этого молчания он знает, что болит теперь меньше.