Feather weather

Квакити не нравится доставать свои крылья. Он старается поддерживать их как можно более здоровыми. Он прихорашивается, ежедневно моет их, каждый день расправляет свои перышки, когда они топорщатся у него под рубашкой. Он хочет, чтобы его перья выглядели красиво по очевидным причинам. Однако он просто не может ничего поделать с пятнистостью своих крыльев. Есть места, где перья ещё не отрастили, всё ещё красные и сырые от выщипывания. У него есть дурная привычка ковырять струпья до того, как они заживут, и это всегда замедляло заживление, хотя ему повезло, что его перья в конце концов всегда отрастали снова. Ему больно думать об этом, но он знает, что его крылья уродливы. Как и он сам. Как и его шрам. В любом случае, неважно, уродливые ли у него крылья, главное, чтобы его перья по-прежнему были гладкими, сильными и яркими, того ужасно яркого жёлтого оттенка, который он унаследовал. Вот что важно, потому что его крылья - для него, а перья - для других людей. Важно то, что он может оставить всё своё уродство при себе и отдать самые прекрасные части себя. Важно то, что им нравятся его прекрасные стороны и что они никогда не видят уродливых. Всё в порядке. Он в порядке. Чем уродливее он себя делает, тем больше его любят. Так было всегда. Это то, что сказал ему Шлатт. У Квакити нет причин ему не верить. На сервере есть только один человек с крыльями, Филза. Квакити не хочет, но он не может не чувствовать иногда зависти, когда видит крылья Фила. Они великолепны. Каждый дюйм их покрыт невероятным чёрным оперением Фила, пышным и пушистым, совсем не похожим на потёртые крылья самого Квакити. Квакити полагает, что в этом есть смысл, ведь у Фила сейчас нет пары, так что он, вероятно, не ощипывает крылья, как Квакити. Квакити иногда задумывается о том, как могли бы выглядеть его крылья, если бы он дал им время на заживление. Со временем перья отрастают снова. Он вспоминает, какими были перья на его крыльях до того, как он начал встречаться со Шлаттом. Раньше он мог обернуть их вокруг себя, спрятаться за распушенными перьями и позволить их теплу окружить его. У него могло бы быть это снова, если бы у него только было время. Но сейчас у него два парня и нет времени. Он и так ждал достаточно долго. Он провёл последние несколько недель, расчёсывая свои перышки каждую ночь, сосредотачиваясь на своих основных, самых важных. Он даже купил в местной деревне кое-что, чтобы они засияли. Он просто хотел, чтобы они идеально подходили Карлу и Сапнапу. Он хочет быть идеальным для Карла и Сапнапа. Они дали ему так много. Так много нежных поцелуев и касаний и так много времени и пространства, чтобы он мог приспособиться встречаться с двумя людьми одновременно. Квакити долгое время чувствовало себя гостем в их отношениях, и в некотором смысле это было нормально. Гости не способствуют налаживанию отношений, и оперение Квакити только начало полностью восстанавливаться, когда Карлу пришлось прийти и сказать, что он любит Квакити, всё испортив. Нет, это несправедливо, Карл ничего не испортил, и Сапнап тоже, когда сказал это таким хриплым и тёплым голосом, и Квакити пришлось сказать это в ответ. Он, конечно, имел это в виду. Но теперь он точно знает, что он не гость, сопровождающий парочку, они втроём, вместе. Теперь пришло время Квакити выразить свою признательность и вернуть долг. Карл и Сапнап уехали, целый день чем-то заняты, так что сейчас самое подходящее время. Это будет сюрприз, замечательный сюрприз, который покажет, что Квакити любит их больше, чем можно сказать словами. Слова всегда были сильной стороной Квакити, и именно поэтому Шлатт всегда обвинял его во лжи. Вот почему действия Квакити всегда говорили громче, чем его слова. Вот почему физическая жертва всегда значила для Шлатта больше, чем пустяки и милые комплименты. Он прав. Это ранит больше, чем всё, что Квакити мог бы сказать своим любимым, и разве любовь не должна причинять боль? Квакити съёживается на своей кровати. Он сбрасывает рубашку, с болезненным стоном расправляя крылья. Он сгибает их так, что кончики оказываются перед ним. Он сглатывает, глядя на пятна, всё ещё отрастающие после того, как он провёл время со Шлаттом, но не отводит взгляда. Он проводит по ним костяшками пальцев, морщась и напоминая себе, что это выражение его любви. И вот он делает это снова. Его рука спускается к концу крыла, где находятся его первичные перья. Он берёт самое длинное, крепкое и красивое из них между пальцами, защипывая у основания. Один вдох. Он задерживает его на секунду дольше, чем нужно, ровно настолько, чтобы почувствовать головокружение. Выдох. И когда он выдыхает, Квакити выдёргивает своё собственное маховое перо. Он вздрагивает, зажмуривая глаза, когда острая боль пронзает его крыло. Чёрт, он забыл, как это больно. Это только усиливается из-за того, насколько чувствительны его крылья. У него нет практики. Квакити взмахивает крылом один раз, вздрагивая, пытаясь ослабить боль. Его глаза распахиваются, и он смотрит на перо в своей руке, убеждаясь, что не раздавил его в своей хватке. Всё в порядке. Всё ещё нетронутый, всё ещё красивый, и теперь у Квакити есть маленькая капелька красной крови там, где он выдернул его из кожи. Он осторожно кладет его на свой комод. Затем он придерживает другое крыло. Два парня, два пёрышка. Он хватается за такое же маховое перо с этой стороны. Вдох. Выдох. Дёрг. Квакити всхлипывает, когда перо поддаётся, и с ужасом чувствует, как слезы рефлекторно наворачиваются на его глаза. Он действительно отвык от этого, не так ли? Шлатт бы посмеялся над этим, если бы был здесь. Это даже не так больно, а даже если бы и было, оно того стоит. Квакити вытирает глаза и смотрит на два своих вырванных пера, одаривая их водянистой улыбкой. Первичные перья - это те, которые используются для полёта, и хотя выдергивание двух из них не лишат Квакити возможности взлететь, важно чувство. Это говорит о том, что он отказался бы от самых важных частей себя, чтобы быть с ними, что они были для него важнее, чем он сам для себя. Это самый верный способ Квакити сказать, что он любит их, и ему поверят. Небольшая боль и крылья, покрытые пятнами от самоощипывания, - небольшая плата. Он оставляет один на подушке Карла и один на подушке Сапнапа - идеальные маленькие подарки для его партнёров, которые вернутся домой. - Квакити во всех подробностях помнит, как он впервые показал Сапнапу и Карлу свои крылья. На самом деле это был несчастный случай, но, оглядываясь назад, он, вероятно, должен был этого ожидать. Конечно, его парни пошли бы искать его после того, как он украл половину их гардероба. - Квакити чувствует знакомый зуд в затылке, который требовал, чтобы он свил гнездо, хотел безопасности и комфорта в окружении людей, которых он любил. Примерно в это время его крылья тоже становились более чувствительными, постоянно подёргиваясь под рубашкой от желания освободиться. Даже когда он, наконец, смог их вытащить, они, как правило, болят после такого долго сдерживания в одном и том же положении. Когда Сапнап дружески похлопывает его по спине, Квакити чуть не плачет от боли, которая отдаётся в его позвоночник через крылья. Но это нормально, всё нормально, или так будет сейчас, когда у Квакити наконец-то есть минутка побыть одному, чтобы собраться с мыслями. Квакити планировал просто попытаться немного поспать, но кровать холодная без его парней. Простыни кажутся жёсткими и пустыми на ощупь. Его крылья непроизвольно прижимаются к рубашке, отчаянно желая почистить перья рядом со своими партнёрами. Он сворачивается клубочком вокруг подушки Карла, пытаясь заснуть ещё на несколько минут, прежде чем, наконец, сдаётся. Он надеется, что его парни более снисходительны, чем Шлатт. Может быть, если бы он просто взял некоторые вещи, свил гнездо из них на час, а затем вернул всё туда, где нашёл? Им даже не обязательно было бы знать. Кроме того, Квакити может попытаться хотя бы немного спрятать это. Он стаскивает самую пушистую простыню с их кровати и пару других, оставляя свою собственную подушку. Он с тоской смотрит на подушки своих парней, но решает оставить их. Нет причин брать больше, чем ему действительно нужно. Он ковыляет в их гостевую спальню, бросает всё на кровать, прежде чем вернуться, чтобы порыться в шкафах своих парней. Он хватает фиолетовую толстовку Карла, старый свитер Сапнапа, пахнущий дымом, и пару других вещей, относит всё это в комнату для гостей и тихо закрывает за собой дверь. Следующие десять минут он проводит, путаясь в простынях и создавая свое гнёздышко. Оно достаточно большое только для одного человека, но не похоже, чтобы Квакити когда-либо требовалось больше. Как только он устраивается поудобнее, одежда Карла и Сапнапа по обе стороны от него, стеснение в груди спадает. Он позволяет своей рубашке задраться достаточно высоко, чтобы освободить крылья, распушая перья, когда ложится. Он хочет быстро вздремнуть, но он проспал. Он просыпается от голосов, произносящих его имя. — Квакити? — Вопрос Сапнапа будит его, в его тоне слышна озабоченность. — Что ты здесь делаешь? И почему ты забрал все простыни? Глаза Квакити распахиваются, и он резко выпрямляется. Чёрт, чёрт, он должен был всё вернуть на место, прежде чем они вернутся домой. Это плохо. Они будут так злы. Он украл у них, потому что он неконтролируемый животный гибрид, который даже не может использовать свои крылья, он- Заходит Сапнап, Карл следует вплотную за ним. Лицо Карла загорается, когда он смотрит на него, и он подходит, даже не давая Квакити времени отпрянуть. — О боже, крылья! — Карл протягивает руку и благоговейно проводит пальцами по перьям Квакити. — Сапнап, смотри, у него крылья! Они такие красивые. — Карл смотрит на него широко раскрытыми глазами, полными обожания и благоговения. — Ты как ангел. — Шепчет он. Квакити требуется всё, чтобы не отдёрнуть свои крылья и снова надёжно спрятать их за спину, вне досягаемости рук, которые могут выдрать перья и сломать хрупкие полые кости. Сознательно он знает, что Карл не причинит ему вреда, но от старых привычек трудно избавиться. Он нервно улыбается Карлу. — Если бы я был ангелом, они были бы белыми, а не жёлтыми. — Карл смеётся над этим, и сердце Квакити успокаивается. По крайней мере, Карл на него не злится. — Как маленький утёнок, — бормочет Карл в качестве компромисса. Квакити старается не слышать гадкого утёнка. Карл разглядывает его перья, и Квакити наблюдает, как его глаза меняют цвет с пурпурно-зелёного на золотисто-жёлтый, расцветая за зрачками. Золото также вытекает из его ногтевых пластин, окрашивая ногти в совершенно новый оттенок. Они никогда не могли объяснить, кто или что такое Карл. Карл никогда не называл причины. Всё, что знают Квакити и Сапнап, это то, что он не совсем человек. Сапнап делает шаг ближе. Он тычет в рукав своего свитера, который Квакити взял из шкафа. — Это моё? — спрашивает он. — Я собирался положить это обратно, — настаивает Квакити. Его руки путаются в простынях. — Я- я не хотел это красть. Я могу положить это обратно прямо сейчас. Я могу- Сапнап качает головой. — Нет, нет, всё в порядке, детка. — Он зевает, а затем забирается в кровать, сворачивается там калачиком и раскрывает руки, приглашая в объятия. Квакити немедленно напрягается. Он сдерживает слова протеста, застрявшие у него в горле, но Сапнап всё равно замечает. — Ты в порядке? — он шепчет. — Эм, ты- — Квакити сглатывает. Его инстинкты оживают, и он подавляет их, взмахивая крыльями один раз, чтобы попытаться успокоиться. Карл испускает благоговейный вздох при этом движении, но всё, о чём может думать Квакити, это о том, как они оказались в его гнезде. — Просто глупые птичьи штучки. Неважно. — Нет, я хочу знать. Ты можешь рассказать нам, я обещаю. — Сапнап поглаживает конец крыла Квакити там, где он находится в пределах его досягаемости. — Я даже не знал, что ты гибрид птицы. Тебе не обязательно хранить от нас так много секретов. — Сапнап не звучит обвиняюще. Просто... грустно. Квакити отводит взгляд. — Я не пытаюсь хранить секреты. Я просто… Я не хочу причинять вам неудобства, ребята. Или раздражать. Это не важные вещи. Это просто... мои штучки. Брови Карла хмурятся. Он кладет руку на щёку Квакити, заставляя другую посмотреть на него. — Но ты важен, — серьезно говорит он. Квакити может чувствовать пульс Карла, ровный, как тикающие часы. Квакити прижимает крылья поближе к спине, прикусывая губу. Карл опускает руку на плечо Квакити, проводя там круговыми движениями. Квакити, наконец, сдается, прогибаясь и признавая. — Я- я гнездюсь. Иногда это происходит из-за стресса, иногда это просто случается. Это помогает, иметь вещи людей, которые мне небезразличны, когда я делаю это, когда- когда тебя здесь нет. — О, это так очаровательно. Ты маленькая птичка в своем гнездышке? — Карл хихикает. Квакити слабо смеется в ответ. — Д-да, я думаю. Сапнап всё ещё смотрит на него. От него исходит тепло. Иногда Сапнап поджигает вещи, отчасти из-за того, что он огненный гибрид, и Квакити представляет, как его гнездо охвачено пламенем, представляет, как он сидит в золе и углях. Шлатт часто угрожал так сильно повредить крылья Квакити, что тот никогда больше не сможет ими пользоваться. Он так и не выполнил это обещание, но Сапнапу было бы так легко сжечь все перья Квакити, если бы он захотел. — Есть что-то ещё? — Сапнап наконец заговорил. — Нет, нет- — слишком быстро выпаливает Квакити. — Есть. Я могу догадаться. — Просто- — Слова застревают. — Это не важно. Я не могу контролировать свои инстинкты и- и вообще, птицы не должны быть территориальными. Тебе действительно не будет интересно- — Не указывай мне, что мне интересно, и что нет. Я могу решить это сам, хорошо? — Сапнап берёт Квакити за руку, кожа теплая на ощупь, но почему-то не обжигающая. Квакити был уверен, что это будет обжигать. Что Сапнап сожжёт его. — Ты, эм, — Квакити смотрит на Сапнапа, пытаясь сформулировать неправильность, которая поселяется в его костях. — Ты д-должен спросить разрешения войти в мое гнездо. — Квакити начинает отступать, даже не заметив выражения лица Сапнапа. — Хотя это просто дурацкая традиция. Очевидно- очевидно, что я бы не сказал 'нет' своим- своим парням, так что глупо даже думать, что тебе придётся спросить. Тупые, блядь, птичьи инстинкты, верно? Сапнап начинает вставать, и Квакити хватает его за рукав. — Не- не- мне жаль, пожалуйста, не уходи, ты не обязан уходить. Прости, я не должен был даже упоминать об этом- — Сапнап шикнул на него и мягко убрал его руку. Вот и всё, Квакити действительно всё испортил. Карл тоже начинает вставать, и Квакити протягивает руку, чтобы надавить на его бедро, останавливая его. Карл наклоняется, запечатлевая поцелуй на плече Квакити. Когда он смотрит на Квакити сквозь ресницы, Квакити видит, как тускнеет золото в его радужках. — Всё в порядке, утенок, — говорит он. Квакити ему не верит. Вся его неуверенность обрушивается на него. Он всегда на третьем месте. Как он мог не быть, когда у Сапнапа и Карла было прошлое, частью которого он никогда не станет? Это их шанс наконец избавиться от него, что они и должны были сделать с самого начала. Кому нужен неряшливый гибрид птицы, который едва умеет летать? Кому нужен кто-то, уже настолько пострадавший от своих последних отношений? Он мог бы просто продержаться немного дольше, просто быть немного лучше, и тогда, возможно, у него было бы это ещё несколько дней, но каким-то образом ему всегда удается найти способ всё испортить. Но он не может удержать их здесь. Он не их тюремщик. Он не хочет быть грузом, удерживающим их внизу. Если они не хотят быть с ним, тогда всё, и не важно, как сильно он желает иного, он должен отпустить их. Квакити почти не может этого вынести. Гнездование это и без того непрочное время. Даже самые незначительные мелочи могут вывести его из равновесия, потому что предполагается, что его гнездо должно быть безопасным. Но его гнездо уже много лет не было безопасным местом. Всё началось с одиночества и холода, когда он был совсем один в мире, покинутый любыми другими гибридами птиц, которые могли бы объяснить ему, кто он такой и что все его инстинкты подсказывали ему делать. Он сам придумал гнездование после того, как провёл недели, вылезая из кожи вон и пытаясь понять, почему он не мог уснуть. Он был почти в бреду от недосыпа, когда наконец позволил своему телу делать то, что оно хотело, и проснулся в гнезде из простыней и одежды. Так было пару лет, пока он не начал встречаться со Шлаттом. Шлатт ненавидел, когда Квакити гнездился. Он ненавидел, как Квакити оставлял в доме беспорядок, как это превратило его в вора, как неизбежно, даже когда Квакити возвращал одежду, она была покрыта сброшенными пуховыми перьями. Квакити изо всех сил пытался остановиться. Он позволил темным кругам под глазами увеличиться, позволил своему разуму затуманиться от усталости, позволил рукам дрожать во время работы. В конце концов Шлатт позволил ему свить гнездо в шкафу в обмен на доказательство того, что Квакити заботился о нём. Так это началось. Так Квакити начал отказываться от своих маховых перьев в обмен на любовь. Просто сорванное перо здесь, выдернутое перо там, и Квакити мог доказать, что он любил своего жениха. И всё было так хорошо, за исключением тех случаев, когда это было не так, и Квакити в конце концов привык гнездиться в шкафу, и теперь он здесь, смотрит на Сапнапа и Карла, оставляющих его одного в его гнезде, точно так же, как Шлатт ушёл бы с отвращением, увидев, что Квакити гнездится. Квакити отдергивает руку от ноги Карла, как будто обжёгся, стыд охватывает его. — Да, нет, конечно. Всё в порядке, — бормочет он, хотя на самом деле это не так. Самое большее, на что он может надеяться, это на то, что они позволят ему продолжать пользоваться спальней для гостей и, возможно, пока не выгонят его вон. — Квакити- — начинает говорить Карл, протягивая к нему руку, но Сапнап прерывает. — Карл, иди сюда. Карл бросает последний взгляд на Квакити, когда полностью встает с кровати. Вместо этого он берет Сапнапа за руку, и Квакити смотрит на их переплетённые пальцы без всякой ревности, просто с унылой неизбежностью. — Просто оставайся здесь, хорошо? — мягко просит Сапнап. Квакити кивает, не веря, что сможет произнесёт хоть какие-то слова. Всё лучше, чем быть вышвырнутым. Он будет цепляться за любые последние секунды, которые ему удастся провести в их доме. Сапнап вытаскивает Карла за дверь. Квакити смотрит, как они уходят, застыв в кровати. Слезы наворачиваются, как только они исчезают из его поля зрения. Они появляются медленно, превращая его зрение в затуманенные линии, затем одна за другой скатываются по щекам. Он делает вдох, и его легкие сжимаются. Слезы текут быстрее. Он даже больше не пытается держать себя в руках. Какой в этом смысл? Они бросили его. Они не вернутся. Зачем им это? Он подтягивает колени к груди, пряча лицо в руках, чтобы его слезы могли впитаться в рукава. Его крылья поднимаются вокруг него, пряча его. В его гнезде всегда так холодно. Он слышит шарканье, а затем скрип двери. — Хах? — Он выглядывает из-за своих рук. Сапнап и Карл стоят там с подушками и дополнительными одеялами в руках. Лицо Карла мгновенно вытягивается, когда они встречаются взглядами. Он роняет свои вещи на пол, подбегает и кладет руки на щёки Квакити, большим пальцем вытирая его слезы. — О, утёнок, не плачь! Нам не следовало уходить. Не плачь, малыш. Квакити жалко шмыгает носом и позволяет Карлу суетиться над ним. — В-всё в порядке, Карл. Правда. Тебе не нужно беспокоиться обо мне. Его облегчение настолько сильное, что почти причиняет боль, когда оно разливается по нему, от сердца до кончиков пальцев. И за этим стоит отчаянная потребность держаться так крепко, как может, прежде чем это снова у него отнимут. Однако он не хочет, чтобы это было видно, не хочет, чтобы его нужда заставила их пересмотреть своё решение. — Квакити, — Сапнап привлекает внимание Квакити. Его глаза тлеют, как угли. — У нас есть разрешение войти в твоё гнездо? — Ч-что? Квакити не может до конца осознать, о чём его спрашивают. Они его парни. Конечно, они имеют право на всё, что принадлежит ему. В конце концов, Шлатт никогда не спрашивал. Он просто брал и брал, пока Квакити не пришлось вернуть и съесть- НЕТ— Но есть что-то правильное в чувстве, когда тебя спрашивают. Именно таким и должно быть гнездование. Предполагается, что это безопасно и уважаемо, а не запихнуто в крошечные тёмные помещения, где Квакити не может даже расправить свои крылья. Голос Сапнапа вырывает Квакити из его мыслей. — У нас есть разрешение войти в твоё гнездо? — повторяет Сапнап. — Да, мы пришли спросить разрешения! — Соглашается Карл, опуская руки и наклоняясь, чтобы поднять подушки с пола. Он бросает их все на кровать, пока Квакити смотрит на них. — Это для тебя! Чтобы сделать твоё гнездышко уютным, даже если ты не хочешь, чтобы в нем были мы. Видишь, мы принесли наши подушки, потому что ты сказал, что тебе понравилась наша одежда! — Его глаза сверкают цветом, головокружительным радужным вихрем. Слезы начинают возвращаться, не совсем капая, но глаза Квакити горят. Они спрашивали, даже не предполагая, что Квакити скажет "да". Они принесли ему свои собственные подушки, чтобы он мог взять их, даже если их не пригласили. Квакити мог бы забрать все простыни и подушки, быть в безопасности и отправить Сапнапа и Карла обратно в их комнату, и он думает, что они бы даже не разозлились. Он не может вспомнить, когда в последний раз кто-то заботился о нём вот так, не ожидая чего-то взамен. — Конечно- конечно, я хочу, чтобы вы оба были в моём гнезде, — наконец заикается Квакити, протискиваясь, чтобы освободить место. Он мог сказать "нет". Он мог. Но он не хочет, чтобы они думали, что он неблагодарный, поэтому он этого не сделал. — Вы можете войти. Сапнап кивает и заползает на кровать. Карл явно только и ждал, когда Квакити произнесет это слово, потому что он практически прыгает Квакити на колени, заключая его в объятия. Сапнап притягивает их обоих поближе к себе, осторожно, чтобы не раздавить крылья Квакити. Квакити позволяет теплу окружить себя, утыкаясь лицом в плечо Карла. Если кто-нибудь и слышит, как он шмыгает носом, никто об этом не упоминает. — Мне жаль, если ты думал, что мы уходим, — шепчет Сапнап, целуя Квакити в макушку. — Я просто хотел сделать это правильно. Инстинкт Квакити воспевает при мысли о том, что его партнер пытается проявлять уважение способами, которые важны для его инстинктов. Они пытаются понять его. И Квакити ценит это, но- — Вы же знаете, что вам это не обязательно, верно? — Квакити поворачивается, чтобы посмотреть на Сапнапа. — Вы уже на несколько ступеней лучше Шлатта. Пламя в глазах Сапнапа тускнеет и гаснет. — Даже если это так, это не всегда означает, что мы поступаем правильно. Это не всегда означает, что мы относимся к вам так хорошо, как должны. Пожалуйста, не позволяй этому ублюдку быть твоим эталоном для нас, хорошо? Квакити не знает, что на это ответить, поэтому вместо этого он начинает играть с новыми одеялами, которые принесли Сапнап и Карл. Его гнездо немного маловато для них троих. Он хочет, чтобы им всем было удобно, чтобы им не пришлось снова уходить. Он чувствует, как его парни наблюдают за ним, пока он суетится на кровати, расширяя свое гнёздышко и выстилая его подушками, одеждой и одеялами. Нервозное чувство в его груди ослабевает, когда он кладет последнюю вещь на место. Он распушает крылья, а затем неожиданно изо рта у него вырывается чириканье. Глаза Квакити расширяются, и он прижимает кулак к губам, чтобы не дать ещё одному вырваться. Он не щебетал с тех пор, как был маленьким ребенком. Почему это происходит сейчас? Смутно он помнит, как кто-то говорил ему, что птенцы щебечут, когда запечатлеваются на людях, которые заботятся о них и- — О боже, ты только что чирикнул, птичка? — восклицает Карл, сияя. — Нет, неа, я- — Сквозь его слова прорывается ещё один писк, и Квакити чувствует, как его щёки пылают. — Чёрт. Карл визжит. Он осыпает Квакити поцелуями, когда Квакити икает и щебечет, смущение только делает звук более неконтролируемым. — Я люблю тебя, Квакити! Ты такой милый! — Карл ухмыляется. Квакити замирает. — Ч-что? Карл моргает, глядя на него, его глаза переходят от сладких оттенков розового к желтому. — Я люблю тебя! Разве я не говорил тебе этого раньше? Квакити медленно качает головой, всё ещё глядя на Карла. Карл никогда раньше не говорил, что любит его. Квакити наверняка запомнил бы. На самом деле никто из них этого не говорил. У Квакити есть теория, что Карл и Сапнап перестали говорить, что любят друг друга, когда он вступил в их отношения, чтобы он не чувствовал себя обделённым, но у него нет ничего, чтобы доказать это. У него также есть теория, что они всё ещё говорили это друг другу, когда его не было рядом, но думать об этом ещё больнее. Нос Карла мило морщится, как будто он не может поверить, что не говорил этих слов раньше. — Клянусь, что говорил, — бормочет он, а затем пожимает плечами. — Но в любом случае, я говорю тебе сейчас! Я люблю тебя! Румянец Квакити становится ещё ярче. — О боже мой, тебе не обязательно продолжать это повторять. Но я... — Он сглатывает, и фантомная боль пронзает его крылья. — Я тоже тебя люблю. Рука Сапнапа обхватывает Квакити за талию, прижимая его ближе. Другая тянется, чтобы взять Карла за руку. — Я тоже тебя люблю, — шепчет Сапнап в шею Квакити. — Я люблю вас обоих. Квакити прячет лицо на груди Сапнапа. — Я тоже тебя люблю, Сап, — отвечает он. Он думал, что никогда больше не произнесет этих слов. Шлатт причинил ему такую сильную боль, во всех отношениях. Предполагалось, что это будет весело, просто развлечение, чтобы скоротать время, но Карл и Сапнап привлекали его каждым ласковым именем, каждым тёплым жестом. Он говорит серьезно, те драгоценные слова, которые он им сказал. И он думает, что они тоже это имели в виду. Пока он старается не думать о том, что это значит для него, и как ему придется на самом деле доказать это им позже, и как на его крыльях всё ещё виднеются прорехи от его последних отношений. На данный момент он старается не думать о том, что любовь всегда причиняет боль. - Сапнап и Карл впервые сказали, что любят его, когда впервые увидели его крылья. Квакити сказал это тогда, но теперь он доказывать это, каждое оторванное пёрышко - признание в любви. Всё возвращается к его крыльям, его прекрасным, отвратительным, выщипанным крыльям. В каком-то смысле, всё это так уместно.