Последствия

На лист бумаги случайно

пролилась голубая краска

из которой вырисовывались глаза,

покрасневшие от слёз.

Эту встречу так никто и не ждал.

Рисунок № 11

      Соколовский прогонял в плеере их старые песни. Неважно, они были когда-то выпущены или уже давно потерялись в архивных папках, как неудачный демо-материал. С сорванным голосом, расстроенной гитарой и расплывчато звучащими барабанами. На пьяную или трезвую голову. Первые попытки. Удачные и не совсем удачные музыкальные решения, скрываемые за штампованными рифмами среди проблеска интересных строчек.       — Матвей, в сотый раз повторяю хватит заливать мне о том, что музыка должна иметь смысл. Она ничего не должна, кроме звучания, – сказал Андрей, настраивая эквалайзер.       — Ну да, ну да. Ты бы стал слушать песню, если бы в ней были мычания вместе текста? – усмехнулся тот в ответ.       — Да. И другие стали бы. Кому интересно слушать рифмы, наложенные на музыку, если можно слушать музыку, наложенные на рифмы? Песни должны стремиться к музыкальности. Иди в поэты и не еби мне мозг.       — Тогда играй не в музыкальной группе, а где-нибудь сам на мостовой. Рифмы – это каркас образов. Они важны также, как и музыка.       Он до сих пор и не мог поверить в то, что всё потеряло смысл. Того привычного состава больше нет и оставалось лишь стереть из памяти, чтобы оно не напоминало о неожиданном предательстве. Не знать, кто такой Андрей Калинин. Пропустить этап знакомства в университете и то случайное столкновение в курилке. Забыть о том, что он говорил. Забыть о том, что именно он предложил попробовать собрать группу.       Забыть всё.       Один наушник был у него, другой у Инны, которая спала на плече, пока он смотрел в окно. Деревья пролетали перед глазами также быстро, как те годы с момента создания группы. То, чем он жил и живёт до сих пор. Во что он искренне верил.       Вера ему помогала во многом. Казалось, всё сложилось лучшим образом. Их заметили, даже если спустя время. Захотели помочь. Увидели в этом не только музыку, но и всепоглощающую любовь.       Вера ему помогала и тут же всё ломалось.        «Будет ли нам без Андрея лучше?»       Они ещё ничего не подписали. Липин не настаивает, но явно намекает, что сотрудничать с ним выгодно. Им будет намного легче. Приехав к нему, им дали посмотреть на пробный договор, который обещали подкорректировать, но одно оставалось неизменным. В течение пяти лет старые и новые песни, имидж группы, название — всё это будет принадлежать не им, а тем самым посредникам, которые не сделали для продвижения группы пока что ничего. Зато заметили. Навешали лапши про счастливую сказку шоу-бизнеса и приоткрыли дверцу через которое была заметна едва видимая щель счастливого будущего. Вот только они забыли, что любой потянувший сквозняк может закрыть эту дверцу и в поле зрения останется только тёмная комната на двенадцать квадратных метров.        «Интересно, кто будет вместо Андрея?»       Липин не просто обещал подкорректировать всю бумажную волокиту, но также найти нового басиста. Или даже несколько вариантов, чтобы понимать, кто лучше с ними сработается. Матвею и Илье было уже всё равно. Они считали, что часть органики их группы ушла вместе с Калининым навсегда.       Инна по-прежнему спала, хотя уже скоро выходить. На улице пасмурная погода и не зря, ведь они едут к отцу. Матвей будет у него впервые за полтора года. Впечатляющее зрелище.       Соколовский не отдавал отчёта, почему позвал Инну. Именно её. Девушку с которой они не знакомы и года, а уже такой шаг. Даже Ася не удосужилась в своё время такой почести и про семью Соколовский отделывался дежурными фразами, когда она спрашивала.       Всё это странно..       Он не хотел позориться, но подсознательно его тянуло к этому действию. В обществе родителя ему всегда было некомфортно, но будет ли комфортно перед девушкой выставлять себя слабым и запуганным ребёнком? Отец, наверное, посмеется, увидев их двоих. Оба худые, бледные и высокие. С бегающими глазками и трясущимися руками. Оба несут в себе печать прошлого, пропитанную печалью.       Матвей не считал, что они похожи, но что-то было в них обоих такое родственное и близкое. Именно оно заставило их быть вместе.       — У вас красивая девушка, – неожиданно послышался старческий голос.       Матвей вздрогнул. Тихомирова чуть не проснулась, но продолжила лежать на плече, пока рыжие волосы спускались по предплечью парня и щекотали часть кожи, непокрытой футболкой.       — Спасибо, – ответил молодой человек.       Чуть впереди их сидения стоял мужчина, держась одной рукой за поручень, а в другой — две белые лилии, обвернутые пергаментной бумагой.       «Кто-то едет на кладбище»       Матвей хотел уже отвернуться и прилепиться опять к окну, как старик снова заговорил.       — Я смотрю на вас и вспоминаю. Вот уже, как несколько лет её нет рядом, а я всё продолжаю ездить к ней в гости. И любимые цветы не забываю. Всё также помню, как выбирал лилии сначала на первое свидание, затем на свадьбу, а потом...на похороны и поминальные дни.       — Соболезную. Тяжело терять близких.       — Ох, не стоит! Скоро и мои годы пройдут. А какие любимые цветы у вашей невесты?       — Розы, наверное.       — Что, значит, наверное? Вы не знаете цветы любимой?       — Ну, она никогда об этом и не говорила.       — И вы никогда не спрашивали? Как вы можете любить девушку и не знать те самые цветы?       Матвей вздохнул. Кулаки невозможно сжать и сцедить зубы тоже, но что-то внутри зудило до неприятного привкуса во рту. Грубить и ехидничать ни к чему. Всё-таки, человек переживает утрату и уже в возрасте, но что-то укололо внутри, словно его уличили в серьезном преступлении.       Соколовский потрепал девушку за плечо, которая не торопилась просыпаться от крепкого сна.       — Инна, – осторожно позвал Матвей. – Скоро наша остановка.       Она не открывала глаза до тех пор, пока Матвей не поцеловал её по привычке в макушку. Тихомирова, не спеша, открыла глаза и оторвалась от молодого человека. Она посмотрела на него и, посмеявшись, принялась что-то искать в сумочке, лежавшей на коленях.       — Что? – нахмурился молодой человек, наблюдая, как девушка намазывает губы гигиенической помадой.       «И без зеркала же. Как они так могут?»       — У тебя чёлка смешно пружинит от езды.       Старик тоже улыбнулся. Соколовский, укусив щёку изнутри, вырвал помаду из её рук.       — Эй! – возмутилась Инна. – Отдай.       — Не отдам. Теперь оно моё.       Тихомирова надула губы и, посмотрев исподлобья, пыталась забрать ту вещь, которая по праву принадлежала ей.       — Я отдам тебе при одном условии. Скажи свои любимые цветы.       — Это шутка какая-то? А без этого цирка спросить нельзя?       — Нет, нельзя, – передразнил Матвей, постепенно расслабляя ладонь.       — Розы, дурак. Если ты ещё не понял.       Матвей победно взглянул на старика, который продолжал подслушивать их разговор.       — А цвет?       — Любой цвет. Мне всё равно. Мне не всё равно, что ты держишь мою гигиеничку в своих потных руках.       Соколовский окончательно расслабил ладонь и девушка тут же схватила помаду, вернув её обратно в сумку. Матвей снял с уха Тихомировой наушник, в которой уже не играла музыка. Сняв с себя другой, он скомкал их и положил в карман джинс.       — Нам пора выходить, – ответил молодой человек, вставая с места.       Инна поспешно застегнула сумку, перекинула через плечо и случайно столкнулась со стариком. Она робко извинилась. На что тот, улыбнувшись, покивал головой в знак, что с ним всё в порядке.       Тихомирова встала рядом с Матвеем и ждала открытие двери трамвая.       Матвей боялся, что Инна заметит его излишнюю нервозность. Не то, чтобы он хотел притворяться, но раскрыться до конца ему было тяжело. Показать то, что его душит так или иначе. Обнажить ту часть жизни, которой полностью не касался никто, кроме него самого. Остальных он предпочитал не погружать в личную драму, даже если кто-то осмелился догадаться.       Матвей написал отцу, выходя из трамвая. Соколовский оглянулся, чтобы убедиться в том, что Инна рядом. Она идёт, опустив глаза на кеды, которые покрывались грязью с каждым шагом. Но всё же идёт. Рядом с ним.       — Если мой отец будет что-то говорить невпопад, то не удивляйся. Он слегка... специфичный человек.       Молодой человек долго подбирал слово, чтобы не испугать. Первое, что пришло в голову — чокнутый. Но он не хотел недопонимания. Специфичный более абстрактно. Можно подвести под это понятие, что угодно.       Глаза Инны округлились, но она ничего не ответила. Кивнула головой в тот момент, когда Соколовский схватил её ладонь и сжал, что было силы.       «Пожалуйста, будь рядом»       — Солнце, расслабь ладонь, – пролепетала Инна, заворачивая в переулок по которому её вел Матвей. – Мне больно.       Соколовский послушался и уже держал не с таким напором. На улице всё же было холодно и он пожалел, что накинул на себя только футболку.       — Прости. Нам надо торопиться, а когда я тороплюсь, то не отдаю отчёта в том, что творю.       Они заворачивали в тот самый двор. Двор, где всё начиналось и закончилось. Посиделки в песочнице, закапывание сломанных машинок. Промокшие носки оттого, что кто-то опять решил пройтись по грязным лужам без обуви. Мама с улыбкой, скромно сидевшая на краю лавочки, в туго затянутом цветастом халате. Смех, объятия, доверчивый шёпот. Спустя несколько лет на эту же лавочку ставили гроб, чтобы загрузить в кузов. Оцепенение, страх, постепенная потеря реальности. На лице отца ни капли сожаления.       Вздохнув, Матвей позвонил в домофон. Противный дребезжащий звук резал уши, когда дверь отошла от магнитов и со скрипом открылась.       Всё те же стены, те же обшарпанные почтовые ящики, которые никто так и не удосужился поменять. Соколовский уехал отсюда на первом курсе в две тысячи тринадцатом году и в этом году его ждёт последний курс университета, но никто так и не смог поменять эти злосчастные ящики и покрасить стены в новый цвет. Он надеялся, что всё изменится, если не за полтора года, то за четыре. Но всё стало куда хуже, чем он мог подумать. Люди привыкли жить во мраке и уже давно смирились, что это место невозможно исправить.       Тяжело было подниматься по лестнице, ноги подкашивались и становились ватными. Инна увидела, как Матвей остановилась прямо перед дверью и не спешил стучать.       — Всё хорошо?       Молодой человек утвердительно закивал головой и всё же прикоснулся кулаком к двери. Послышались торопящиеся громкие шаги. Отец выглядел, как и всегда. Плечистый, со слегка сутулой спиной и выбритой щетиной. Только морщины стали глубже и глаза ещё более уставшие, чем были до этого.       — Здравствуй.       — Здравствуй, папа.       Отец посмотрел на Инну, которая растерянно помахала рукой. Мужчина натянуто улыбнулся и пропустил их в квартиру.       — Видишь, я доделал ремонт. Ждал, когда ты приедешь помочь, – развел руками отец, показывая замененные плинтуса и натяжные потолки. – Не дождался, пришлось самому. Зато теперь всё, как у людей.       Отец прошёл на кухню и начал греметь кружками. Чайник, по всей видимости, вскипел.       — Ты иди на кухню, – сказал Матвей. – Я мигом в ванну и вернусь.        Инна послушалась. На круглом столе со смятой белой скатертью уже стояли кружки, в которых разлит чай. Мужчина обернулся, чтобы поставить вазочку с пряниками. Затем он сел за стол и пригласительным жестом указал Инне на стул.       — Тебя же Инна зовут?       — Да.       — А меня Василий.       Инна, поджав губы заметила, что вернулся Матвей. Парень шмыгал носом. Он взял пряник и, покрутив его в руке, откусил. Опухшие глаза не обращали ни на кого внимания. Мужчина следил за каждым движением сына и попутно хлюпал чаем.       — Давно я тебя не видел. Был занят?       — Можно и так сказать.       — Универ не бросил?       — Не бросил. Если бы бросил, то здесь не сидел.       Отец усмехнулся.       — Стыдно было бы, да? Ты хоть чаем запей.       Матвей покачал головой, так и не взглянув на кружку. Василий может и не придавал значения, что это за кружка, но Матвей помнил. Просто не хотел давать слабину в лишний раз.       «Издевается, если не физически, так эмоционально»       — Вы, наверняка, сейчас уже пойдете. Но мне надо сбегать к соседу отдать домкрат. Квартиру закрывать не хочу, а вы пока тут осмотритесь. Может ещё в гости вернуться захочется.       Матвей уже хотел отрицательно покачать головой, как Инна ответила:       — Конечно. Не переживайте.       Василий одобряюще улыбнулся, вставая из-за стола. Матвей точно знал, что лишнюю минуту он здесь не выдержит, но альтернативы не было. Отец уже торопился на выход. Инна, так и не тронув чай, принялась мыть кружки.       Дверь захлопнулась и Матвей встал рядом с Тихомировой, смотря как та уже ополаскивает намыленные кружки.       — Ты так быстро моешь.       — Мы с сестрой любили в детстве соревноваться, – ответила Инна, расставив кружки на полку шкафчика.       Инна резко закрыла дверцу. Соколовский вздрогнул, почти как в трамвае. И отвернулся.       — Что с тобой? – удивилась Инна, вытирая мокрые руки льняным полотенцем.       — Что вы ещё любили делать? – невзначай поинтересовался Матвей. – Вас с сестрой двое?       Матвей вышел с кухни и Инна направилась следом за ним.       — Нет. Нас трое. Я, старшая сестра и младший брат.       Молодой человек зашел в спальню. Повсюду расклеены постеры из популярных фильмов девяностых и начала двухтысячных. Деревянный шкаф тоже не обделили вниманием. На нем расклеены плакаты с музыкальными группами, но Инна узнала только The Beatles и Paramore. Все остальные ей были неизвестны.       — Любимая группа Андрея, кстати, – усмехнулся Матвей, наблюдая, как девушка аккуратно трогает пальцами плакат группы Alice in Chains. – Постоянно включал их на студии, как только мы туда приходили. А мне плакат достался вообще от одноклассника. Вот такие совпадения в жизни.       — Это как-то отразилось на вашей музыке?       — Не. У нас другой вектор.       — А у тебя какая любимая группа?       — Нет у меня её. Вообще нет любимых исполнителей. Я в этом плане, как чистый лист. Впитываю то, что вижу.       — Поэтому у тебя так много плакатов?       — Ну, можно сказать и так, – улыбнулся молодой человек.       Инна увидела, стоявшую за шкафом, гитару из которой выдернуты несколько струн.       — Что с ней?       — Когда учился играть, то это была стабильная практика. Я рвал струны и психовал. Еще злился, потому что ходил на фортепиано, но мне всегда хотелось играть на гитаре. Вот такие дела.       — Так ты гитарная самоучка?       — Почти, – ответил Матвей, открывая шкаф и вытаскивая оттуда коробку. – Моя мать меня учила играть. Она была гитаристкой.       В углу комнаты стоял расправленный диван c раскиданными маленькими красными подушками в изголовье. Матвей сел на него и поставил коробку на обивку. Инна села напротив и смотрела, как молодой человек перебирает фотокарточки и некоторые из них протягивает ей.       — Моя семья.       Тихомирова коснулась глянцевой бумаги и перелистывала фото одну за другой. Здесь она заметила молодого Василия, сидевшего возле гаража в белой майке и чёрных спортивных штанах. На следующей увидела, как отец держит в руках ребенка с редкими чёрными волосами на голове в полосатой водолазке. Похоже, это Матвей. Дальше была фотография с рыжеволосой девушкой, которая сидела возле того самого дивана, пока Матвей держал в маленьких руках огромную гитару.       — Мама? – уточнила Тихомирова.       — Она. Умерла одиннадцать лет назад.       Инна перевернула фотографию. На обратной стороне было написано тёмной ручкой: «Ольга и Матвей, 2004 год».        «За год до»       — Красивая, – ответила Тихомирова, взглянув на другую фотографию с которой на неё пронзительно смотрела та же женщина. Только чуть помоложе. На ней короткий розовый топик, зеленые бусины, накинутые на шею, а голубые глаза, так сильно похожие на глаза Матвея, подведены чёрным карандашом.       — Бунтаркой была. Потом потухла и умерла.       Инна вернула фотографии обратно, покрывшись мурашками. Матвей аккуратно положил их в коробку и поставил на пол.       — Успела отдать меня в музыкальную школу. Ну, я и проходил в неё. Считал, что отдаю долг её мечтам.       — А сам ты об этом мечтал?       Соколовский пожал плечами и лег на диван, вытянув руки за голову.       — Я не мечтал. Я жил этим.       Инна посмотрела на лежащего Матвея, безразлично устремившегося в потолок. Девушка легла рядом и Соколовский тут же повернул голову.       — А ты о чем мечтала?       — Касательно чего?       — Не знаю, – задумался Матвей. – О чём угодно.       — Я мечтала о доме.       — Так, – Матвей чуть придвинулся к девушке чтобы лучше её слышать. – Я весь во внимании.       Пальцы Матвея коснулись локонов. Молодой человек любил переминать их время от времени. Инна старалась не раздражаться в лишний раз, когда её волосы вновь оказываются в его распоряжении.       — Где всем все рады. У меня красавчик муж, мечта одноклассниц и любимчик учителей, разжигает угли.       Соколовский неловко улыбнулся, стараясь не засмеяться от расстилающейся картины перед глазами. Игорь, который у него всегда ассоциировался с драками, издевками и скандалами в чьих-то фантазиях мог служить вполне адекватным человеком. И даже прекрасным принцем из детских сказок о любви.       — Где слышен топот детишек, – Инна вздохнула. – Где всегда приготовлено и убрано. Где мой муж не откупается цветами, если накануне накричал.       «О чём я и думал. В стиле Терентьева»       — И что этому помешало? – осторожно спросил Матвей.       — Ты, – утвердительное обращение, как лёгкий укол. – В моей жизни появился ты и всё перевернулось. С тобой такая идеализированная жизнь невозможна. Скорее мы будем жить не на лазурном берегу, как я хотела, а возле развалин с единственной батарей на кухне.       — А ты не думала, что такая идеальная жизнь вообще ни с кем невозможна?Окружающие здесь ни при чём. Просто не все могут вписаться в твою картинку мира. И это нормально.       — Ты прав, – девушка улыбнулась молодому человеку, смотря не просто в глаза, а в отголоски собственной души. – Я действительно идеализировала и его, и нашу будущую жизнь заодно.       — Симптомы первой любви. Все через это проходят.       Инна отвела взгляд к потолку.       — Может и не все.       — А связанное с творчеством? О чём-то таком?       — Не знаю. Творчество для меня и никогда не было конечной целью. Но порой я задумываюсь, что неплохо будет, если я когда-нибудь смогу организовать выставку. Даже если совместную с кем-то. Типа я, как Берта Моризо или какая-то другая художница.       — Так это не за горами. Всему своё время. Хотя я терпеть не могу эту фразу.       — Почему?       — Думаю, она обесценивает то время в котором мы находимся сейчас. Что когда-то станет легче, тебя полюбят или заметят. Очень иллюзорная фраза, не имеющая ничего общего с реальностью.       — Почему ты такой пессимист?       Матвей покачал головой, выпуская пряди Инны из-под пальцев.       «Если бы я знал»       Входная дверь в коридоре открылась.       — Нам надо идти.       Инна приподнялась, пока Матвей, уже успевший встать, вернул коробку в шкаф и начал что-то там перебирать. Парень вытащил оттуда ветровку и накинул на плечи. Тихомирова не спешила вставать и молодой человек взял её за руку, помогая. Их носы случайно столкнулись. Инна недовольно сморщилась, выходя из комнаты.       — Вы успели и посуду помыть. Какие молодцы.       Василий, выглядывая из кухни в коридор, наблюдал, как ребята обуваются. Прощупав карманы ветровки, Матвей ответил:       — Пока, папа.       И резко захлопнул дверь. Едва выскочившая Инна опешила.       — Зря ты на папу так. Он у тебя довольно милый.       Матвей усмехнулся. Он слышит годами подобное от самых разных людей. «Хозяйственный, мастер на все руки, семьянин, ответственный, человек-слово». Всё он знал наперед, если попробуешь поспорить. Люди не поймут. Ещё осудят, ведь про родного отца либо хорошо, либо никак.       «Но это не отнимает того, что он гребаный тиран»       Как только они вышли из дома, то почти сразу выглянуло солнце, не смотря на ощутимую прохладу и влажность.       — Мы сейчас по домам? – спросила Инна.              — Как хочешь. Но я бы ещё показал тебе одно место.       — Давай.       И он повел её. По ухабистым дорожкам сквозь небольшие кустарники и парочку деревьев на пути. Пустырь ждал. Цветущий и пахнущий свежей нескошенной травой, которая покрыта росой.       Спустя пару минут они пришли сюда. Всё осталось прежним, ничего не поменялось с того дня, когда он не осмелился дойти до отца. Странно, что сегодня он ничего не сказал. Что-то ему помешало или он уже забыл, ведь времени прошло достаточно.       Матвей набрал полную грудь воздуха и выдохнул. Даже курить не хотелось. Вместо сигаретного дыма успокоение приносил летний воздух.       — Здесь так красиво солнце выглядывает, – нарушила молчание Инна.       — Да, – согласился Матвей. – Здесь, в принципе, красиво. Я люблю сюда захаживать, когда к отцу приезжаю.       — Прям ритуал какой-то.       Матвей улыбнулся, взяв девушку за предплечье. Та, склонив голову, добавила:       — Наверное, тут хорошие пикники могли получится.       — Можем устроить.       — Ты не боишься клещей?       — А они есть тут? – усмехнулся Соколовский.       Тихомирова скинула руку парня с себя и пошла в сторону одиноко стоявших деревьев посреди поля.       — Ну, и куда ты? – недовольно спросил Матвей.       Инна не отвечала. Просто шла, пока не остановилась возле огромной берёзы, чья крона нависала так сильно, что аж почки касались головы девушки.       — Молчишь?       — Ты издеваешься сегодня надо мной.       — Почему?       — Шутки какие-то.. Чувствую себя, как за школьной скамьей.       — Ты преувеличиваешь, – покачал головой Соколовский.       — Нет. Это ты к каждому моему слову цепляешься.       Матвей развел руками, стараясь держать дистанцию. Инна, засучив рукава, отвернулась и смотрела, как листья, переливаются от света. Солнечные блики случайно попадали на лицо девушки и невольно хотелось улыбнуться.       «Нарисовать бы»       — Пошли отсюда. Прогуляемся.       Девушка, повернувшись к подошедшему Матвею, ответила с возмущением:       — Не видишь, что я смотрю? Гуляй сам.       — Хочешь поругаться?       — Это ты хочешь.       Соколовский осуждающе покачал головой. Приблизившись к девушке практически вплотную, легонько взял её за подбородок и провел большим пальцем по щеке. Инна сначала напряглась и хотела сбросить ладонь парня со своего лица, но в ответ лишь закатила глаза. Матвей засмеялся.       — Прости-прости меня. Ты же знаешь, что я не со зла.       — Конечно, не со зла. А с иронии и самодовольства.       — Хочешь сказать, что никогда не шутила надо мной? Да-да, я один такой дурак и только я издеваюсь над всеми.       Тихомирова вздохнула, прижавшись к Матвею. Тот приобнял её за плечи и просто ждал ответа.       — Мне просто надоело, что бывают моменты, когда мы понимаем друг друга, а когда-то нет.. Может я тоже позволяю лишнюю смелость, потому что в прошлом мне этого не давали. Я чувствую вседозволенность.       — Нет-нет. Так и должно быть, – успокаивал Соколовский. – Я не имею права ограничивать тебя.       — Ещё бы ты ограничивал.       Матвей погладил девушку по лопаткам, а Инна, опустив руки, всё также прижималась к молодому человеку. Тревога, возникшая из ниоткуда, постепенно отступала.       «Мне не желают зла. Всё в прошлом»