В школе альпинистов не любят сорванцов

две параллельные прямые живут в эвклидовом мирке и бегают пересекаться в мир лобачевского тайком ______________ — Я тут подумал… одним из видов мошенничества на выборах является использование «мёртвых душ», значит ли это, что наше государство дискриминирует сверхъестественных существ? Использует несчастных в своих целях? Где профсоюзы, Лагунов? Многотысячные толпы на улицах? Валера медленно поднимает голову от учебника и смотрит на кровать напротив. На ней, развалившись с телефоном и мыча себе под нос какую-то ерунду, валяется Лёва Хлопов. Если Валерка правильно помнит, то у друга сейчас во всю идёт пара по социальной психологии, но после серии громких скандалов про успеваемость Хлопова и лиц, которых она не касается, он старается принимать академическое разгильдяйство некоторых как данность. — Слушай, не знаю, но у меня возник другой вопрос: если я сломаю тебе сейчас нос, ты сильно расстроишься? Лёва хмыкает. — Главное не ногу, послезавтра игра. И, кстати, это деяние уже попадает под уголовный кодекс. Нехотя Валерка откладывает учебник в сторону и лениво потягивается. Футболка задирается, и сквозняк неприятно холодит кожу на животе. «Кажется, пора подкладывать вату», думает он, приглядываясь к оконной раме. Старое дерево, заставшее не одно поколение студентов и радующее глаз эстетично потрескавшейся краской, никак не защищало комнату от промозглого ветра снаружи. Днём ещё ничего, но ночью в ход шли теплые кофты, носки, три слоя пледов под одеяло, и литры горячего чая. — И что ты скажешь? На меня напал вампир и сломал мне ногу? — интересуется Лагунов, поправляя пластмассовый значок КПРФ. — Да чёрт с ней, с ногой. Сломал мне жизнь, — задумчиво протягивает Лёва, не отрываясь от телефона. Большой палец пролистывает ленту с бесконечными изображениями чужих жизней, иногда возвращая назад смешную картинку или пост для более внимательного изучения. — Каждое полнолуние не сплю, наблюдаю, как он сосёт кровь лаборанта кафедры общей юриспруденции из спортивной бутылки. Извращённое представление о ЗОЖ, господа присяжные, нанесло непоправимый ущерб психике подрастающего поколения. — А вот это, Лёва, уже не попадает под уголовную ответственность. Максимум — посочувствуют в приёмной поликлиники и вызовут бригаду скорой психиатрической помощи. Ты же психолог, слышал что-нибудь про навязчивые бредовые идеи? — Ну ты же будешь навещать? — с хитрой ухмылкой спрашивает Лёва, наконец переводя взгляд на соседа. Он пристально смотрит на его выражение лица, подмечая синяки под глазами и подрагивающие пальцы. Лучше закончить с красным лицом и синим дипломом, чем с синим лицом и красным дипломом, вспоминает студенческую присказку Хлопов. Уж с этим он согласен. — Зависит от того, продолжишь ли ты нести хуйню про дискриминацию и уголовный кодекс. У Лёвки от предвкушения спора загораются глаза. — То есть, это только ты можешь делать? Но не является ли это самой настоящей дискрими… В Хлопова летят «Актуальные проблемы избирательного права России». Он читает название и ухмыляется: — Я и так тебе могу сказать, какие проблемы у избирательного права России. Оптимисты типа тебя, Лагунов. Валерка с воплем накидывает на него одеяло, закрывая с головой. — Валера Лагунов и система избирательного права. У Роулинг просто нет шансов, такой фантастический сюжет, — глухо доносится из-под покрывала. Где-то на фоне соседи сверху усиливают шум стучанием кулака об батарею. * Когда на утро после той роковой ночи Валера, Лёва и Анастасийка встречаются возле теплохода, они некоторое время натянуто молчат, не решаясь прервать своё хрупкое неведение. Пока никто не открыл рот, можно делать вид, что всё произошедшее — галлюцинации в подарок от поваров лагеря. Возможно, думает Лёва, от озноба кутаясь в толстовку, грибной суп из меню надо бы убрать. Его мысли скачут, образы наслаиваются один на другой. Он чувствует как чужая кровь ещё осталась в нём и от этого мутит. Чемоданы уже загружены. Суетящиеся вожатки и дети обмениваются контактами в телефоне, подписывают друг друга на свои инстаграмы. Делают прощальные селфи, планируют сходки, пока капитан ворчит с палубы, что пора отчаливать. Троица флегматично смотрит на бедлам вокруг. О том, чтобы присоединиться к общей атмосфере нет и речи. На них косятся, но обходят стороной, шёпотом обсуждая, что наверняка кто-то кому-то разбил сердце и теперь дело движется к мордобою. Тишину прерывает Лёвка, как всегда. — Спасибо, Валера. Если бы не ты… То и не я, — неловко заканчивает он, протягивая ему ладонь. Хлопову хочется как в мелодраме броситься ему на шею и разрыдаться от облегчения, что всё закончилось, но раздражающая интуиция и давящее чувство всё равно не дают покоя. Анастасийка, прикусив щёку, смотрит на Лагунова. — Ты скажешь или я? Хлопов хмурится. — Что такое? Сев на корточки, Валера беззвучно и с каким-то обречённым выражением лица дотрагивается ладонью до речной воды. Его рука дёргается, но он продолжает её держать в реке до тех пор, пока не становятся видны волдыри и пар, идущий от кожи. Лёва инстинктивно делает шаг назад и замирает от осознания катастрофы. Этого не должно быть, думает он. Это должно было закончится вместе с Иероновым, земля ему стекловатой. Какого же хрена. Это что, мать его, такое. — Хватит, Валер, — просит Анастасийка со слезами на глазах и закусывает губу. — Ну тогда ты скажи, — отзывается Лагунов и поднимается. Его ярко-голубые глаза с сожалением смотрят на Лёвку. Он вытирает руку о рубашку и криво улыбается, ожидая, что Хлопов сейчас побежит в противоположном направлении от причала. — Скажи громко, скажи, — передразнивает его вдруг Лёвка. Ему становится смешно от вытянувшихся удивлённых лиц. — Эдвард, и давно тебе семнадцать? Анастасийка шмыгает носом. — Лёв, это не смешно. — Куда больше меня пугает точность его цитат, — с деланным равнодушием говорит Валера, но видно, что он тут же расслабился. Лёва подходит к нему и бесстрашно хватает за плечи обеими руками, пытаясь не обращать внимание на головокружение и дрожащие ноги. — Валера, мы справимся. Ты не один, — тараторит он, как будто пытаясь одной убедительностью заставить Лагунова запустить своё горячее сердце вновь. — Я могу давать тебе свою кровь каждую луну по чуть-чуть. Мы что-нибудь придумаем. Лёва быстро отбрасывает мысли о том, что быть пиявцем — лучшее, что с ним случалось. Быть по другую сторону не должно быть хуже, никто же не жаловался. — А если я не смогу остановиться? — шепчет Валерка и жмурится якобы от солнца. Лёва смотрит направо, налево, затем наклоняется и тихим голосом ему сообщает: — У меня есть москитол. Стоящий неподалёку Корзухин сгибается пополам от смеха. Мы со всем справимся, думает Валерка и чувствует, как тугой узел в груди ослабевает. Просто нет другого выбора. Им семнадцать, а значит — никаких преград не существует. * Идея Хлопова про ежемесячные встречи под луной проваливается, как только выясняется, что дурная кровь не пригодна для использования. — Дурной голове дурная кровь, — фыркает Анастасийка. Лёва поджимает губы и смотрит на неё со смесью обиды и злобы. Они отпросились у родителей к Горь-Санычу с Вероникой на неделю якобы готовиться к ЕГЭ с начинающими педагогами, но на самом деле во всю шла работа над организацией донорской акции «помоги Валере Лагунову не сойти с ума от жажды». Мальчишку потряхивало последние две недели, он инфернально стучал зубами и едва не рычал на окружающих. Мама Валерки под аккомпанемент отцовских заверений, что дело в наркотиках, уже была готова вызывать врача, но появившийся как чёрт из табакерки на пороге Корзухин убедил родителей, что это всё от нервов. — Очень хочет стать адвокатом, — очаровательно улыбался Игорь, благодарно принимая от тёти Светы чашку кофе, пока будущая звезда юриспруденции лихорадочно собирала рюкзак. — Такой талантливый. Дождавшись, когда родители отвернутся, Валера продемонстрировал средний палец отражению Корзухина в окне. В ответ он показал большой палец и сказал: — Характер только сложный, но, сами понимаете. Возраст такой. Отец Лагунова яростно кивал. И вот они все здесь, сидят на кухне Несветовой, и мрачно переглядываются. — Так, ладно, — хлопает ладонями Игорь. Все, кроме Вероники, вздрагивают. Лёва уже и забыл, каким он может быть энергичным. — Вместо Хлопова буду я. Сергушина с сомнением на него покосилась. — Игорь Александрович, а как вы планируете каждое полнолуние оказываться в Твери? — спрашивает она, мешая сахар в чае с таким остервенением, будто в попытке вызвать в чашке торнадо. — Не стоит недооценивать РЖД, — иронично отвечает Игорь. — Регулярные электрички, приятное музыкальное сопровождение, скандворды по пятьдесят. В конце концов, это не другой конец света. Лёва всё это время молчит, чувствуя как неприятное чувство поднимается у него глубоко внутри. Ему хочется верить, что это облегчение от того, что его кровь никто трогать не собирается, но то, что он на самом деле ощущает, подозрительно похоже на разочарование. Такое же бывает, когда всегда хотел поехать на матч в Москву, а его отменяют из-за коронавируса, да? И ты вроде и понимаешь, что ничего не можешь с этим поделать, но хочется совершить какой-то акт вандализма и пнуть мусорку. Или, как сейчас, пойти покурить на лестничную клетку. И по дороге пнуть мусорку. — Я могла бы помочь, — тихо говорит Сергушина. Валера чувствует, как быстро бьётся её сердце от страха, и печально улыбается. — Не надо, Анастасийка. Та с видимым облегчением откидывается на спинку стула и кивает. Лёва с удивлением понимает, что если бы это была Сергушина, ему было бы всё равно. «Да что же не так-то», думает с отчаянием Хлопов, разглядывая занавески с уродливыми цветами. Краски давно выцвели, но парадоксальным образом это делает интерьер чуть лучше. Лёва убеждён, что будь ткань в первозданном виде, прохожие с улицы давно бы подали в суд на Несветову за моральный ущерб. Он едва не пропускает момент, когда Корзухин и Лагунов уходят в соседнюю комнату. Переводит взгляд на спокойную, как удав, Веронику и едва не спрашивает вслух: как ты можешь быть такой спокойной? Меланхоличная Несветова, впрочем, сама подаёт голос. Не глядя на Хлопова, она говорит куда-то в окно: — Можно подумать, ты не знаешь, какой это кайф, когда ты первый раз пробуешь кровь. Игорю будет не больно, не переживай. Можно подумать, мысленно отвечает ей Лёва, мне есть до Корзухина какое-то дело. А потом понимает, что Вероника говорит это себе. * Не сказать, что на Валеру как-то подействовал его новый статус представителя сообщества нежити. Анастасийка утверждала, что он стал более замкнутым и погружённым в детали, но Лёвка называл это что до лагеря, что после, одним единственным словом — душнила. В определённый момент стало казаться, что в интернете закончились сайты про вампиров, не изученные Лагуновым. Тот приходил на прогулку к ребятам с новой порцией информации, а потом вовсе тронулся и появился перед ребятами со значком коммунистической партии, прикреплённом к переднему карману джинсовки. — Позволь уточнить, — издалека начинает Лёва, аккуратно поправляя ремешок от спортивной сумки. Анастасийка траурно молчит. — Это последствия общения с Корзухиным? Ты то, что ты ешь, все дела. Он прочитал книгу про Ленина для пересдачи по истории и понеслось? Валера хмурится от непонимания, затем его взгляд проясняется и он отвечает: — У меня порвалась красная нитка, которую ты мне повязывал на последней свечке в лагере, и я решил, что мне нужно что-то такое со смыслом, что не отвалится и не порвётся. Лёва всё ещё выжидающе смотрит, подняв правую бровь. — Что? Ну и я решил, что надо взять что-то из области про ценности и идеалы, почитал их программу и решил, что сойдёт. Вышел на улицу с этим, а оно работает. И вообще, по духу очень красиво, ты послушай только: партия патриотов, интернационалистов, дружбы народов! — А значок-то откуда взял, дружба народов? — На Алиэкспресс. Хлопов хмыкает. — Отвечает принципам интернациональности, ничего не скажешь, — наконец произносит Сергушина. — Ладно, пойдём ко мне домой, наши с Лёвой списки должны уже появиться. Настроения как не бывало. В этот день решается судьба их совместного переезда в Москву. Анастасийка бодрым шагом устремляется к подъезду, минуя полустёршуюся надпись на асфальте НАСТ Я ТЕ ЛЮБ Ю. Замедлив шаг, Хлопов придерживает Валерку за лямку от рюкзака. Тот оборачивается и вопросительно смотрит. — Валер, а если я не смог? — шепчет Лёва. Румянец медленно ползёт по его щекам. — Ты смог, — твёрдо говорит Лагунов, делая шаг в сторону дома. — Без если. В списке поступивших на специальность «Психология» Сергушина третья, Хлопов предпоследний. Валера с гордостью смотрит на него и ему кажется, что этот день должен войти в десятку лучших. Они обнимаются, Лёва растерянно смотрит в монитор, Анастасийка с визгом бросается звонить маме, Валерка пишет Горь-Санычу в телеграм, что всё получилось, а в голове у каждого только одно: Москва. * На втором курсе Валера решает, что юридическое образование для него — трамплин в светлое политическое будущее. — Ты долбоёб? — ласково спрашивает его Лёва, только вернувшийся с тренировки и заставший Лагунова за пламенной речью про пенсии, реформы и экономический упадок, направленную на Анастасийку, расположившуюся на месте Корзухина. Самого владельца кровати не было уже два дня в общежитии, пока родители Несветовой отдыхали в санатории. — Это ты ещё не знаешь, в какую партию он вступил, — мрачно говорит Сергушина, изучая свои наманикюренные пальцы. Хлопов со стоном скидывает куртку на стул и валится на подушку Валеры. После тренировки хотелось спать, есть, массаж и найти нормальных друзей. — У меня есть предположение, — бурчит он в подушку. В комнате на самом видном месте стоит пакет с мерчом нового увлечения Лагунова, и он не хочет знать. Он правда не хочет знать. — Гражданское общество страдает из-за таких, как вы, — назидательно говорит им Валера. — А ещё я не потерплю издевательств над коммунизмом от человека, который слушает Славу КПСС. Это как минимум не логично. — Во-первых, это издевательства не над коммунизмом, а над тобой. А во-вторых, это мой вклад в самообразование, — парирует Лёва, приоткрыв глаз. — Я, может, через его отсылки мир для себя открываю. Вот, например, недавно про окно Овертона узнал. — Лёва, — глядя на него своими невыносимо голубыми глазами, мягко, как душевнобольному, говорит Валера. — Если под «узнал» ты подразумеваешь услышал строчку «окно Овертона, форточка Антихайпа, мы засунем в это пространство голую жопу», то ты до конца жизни лишаешься права меня осуждать. — Ты до конца жизни лишаешься права что-либо говорить, пока мы не проверим тебя на дееспособность, Лагунов, — говорит Сергушина голосом отличницы с первой парты. — Какая политика? Тебе напомнить, что публичная деятельность для тебя под запретом? Это не просто кто-то на тебя компромат накопает и сольёт, как ты вероломно проспал однажды первую пару. Под тебя точно будут копать, потому что ты неугомонный идиот и куда-нибудь влезешь, — Анастасийка качает головой и продолжает, — и это буквально дорожка к потрясающему материалу про кровь, кишки, распидорасило. Тебя пожизненно закроют в тюрьме, Корзухина — пожизненно в психушку. Может тебя протестировать на наличие депрессии? Аутодеструктивное поведение, сам понимаешь, я начинаю волноваться. Валера закатывает глаза и упирает руки в боки. — Ещё скажи на костре сожгут, мы не в Средневековье. Максимум — попытаются отравить, компромат — это трудоёмко. И, кстати, почему Хлопов учится с тобой на одну профессию, но не пытается при каждом случае впихнуть мне тесты и опросники? — Потому что Хлопов не учится, — отрезает Анастасийка, не обращая внимание на протестующие звуки с кровати. — А я считаю, что тебе надо отвлечься от книг, учёбы и пойти уже как нормальный человек расслабиться. — Я не могу напиться и ты это знаешь, — отвечает Валера, с грустью вспоминая, как однажды провёл эксперимент с алкоголем, потратил кучу денег, но не опьянел ни на мгновение. Валявшийся рядом и храпящий с открытым ртом Хлопов скрасил расстройство, но не намного. Зато фотография в телефоне на контакт Лёвы удалась. — Да зачем сразу напиваться, — резко говорит Анастасийка, — сходи на свидание! У тебя весь порог завален записками, не говоря уже о том, что тебе достаточно просто выйти в коридор и крикнуть, что тебе нечего делать. Ты уже с катушек съехал с этой учёбой. Хлопов замирает на кровати. Ему страшно интересно услышать, что ответит Валера, и тот не заставляет себя долго ждать: — Выйди, пожалуйста, из комнаты. Сергушина резко выдыхает. До неё доходит, что рекомендация завести романтические отношения вампиру в завязке, который трясётся за каждый выход из комнаты — так себе, не говоря уже о том, что Валера стал таким именно из-за попытки их завести, бросившись спасать её же дурную голову. — Валера… — Пожалуйста, — повторяет он тихо, снимая очки и прикрывая глаза ладонью. Анастасийка подхватывает сумку и вихрем проносится к выходу. В коридоре она налетает на Беклемишева, одногруппника Валеры, и ребята слышат, как она огрызается: — А ты что тут стоишь? Бекля что-то бубнит в ответ, затем слышен звук стремительно удаляющихся шагов. Повисает неловкая тишина. Валерка садится рядом с Лёвкиными ногами и прячет лицо. Лёва с тревогой косится на его спину, всматриваясь, не подрагивает ли она, отводит глаза и вдруг натыкается на открытый взгляд Валерки. Без очков он выглядит совсем иначе, более юным, как тогда, в первую их смену в Буревестнике, когда его зрение только начинало падать и он щурился, пытаясь разглядеть лица девчонок, собирающихся по утру на крылечке корпуса. Лагунов вдруг говорит: — Игорь с Несветовой съезжаются. Переезжай сюда? У Лёвы ёкает сердце. Он приподнимается на локтях и говорит: — Ладно. Затем подумав, добавляет: — Но будешь много пиздеть про государственный строй, я вставлю в розетку фумигатор. Лагунов смеётся. * Учебный год плавно подходил к концу и над студентами нависли экзамены. Погода решительно не подходила для домашнего обучения, хотелось дышать и жить, дышать и купаться в солнечных июньских лучах. Хлопов отчего-то маялся и когда понял, что читает одну и ту же страницу десятый раз, предложил переместить подготовку к сессии на улицу. — Итак, до меня дошли слухи, что один перспективный молодой человек из моей группы страстно желает пообщаться с молодой перспективной девушкой с кафедры психологии, — ехидно начинает Валерка. Сергушина протестующе стонет, закрываясь от него сумкой. Они втроём идут вдоль набережной, день медленно катится к закату, на воде переливаются золотистые блики. — Ну нет, только не это… — Это что, Беклемишев что ли? — округляет глаза Хлопов. М-да, вот уж точно противоположности притягиваются, подумал он, увидев, как Сергушина поджала губы и отвернулась, но недостаточно оскорблённо, чтобы он поверил в её недовольство. — Они сошлись, волна и камень! — Стихи и проза, лед и пламень, — с небольшой заминкой подхватывает Лёва, подглядывая в телефон. Лагунов поворачивается к нему и смеётся. — Они друг другу были скучны… — …И вскоре стали неразлучны! — последнюю строчку они выкрикивают в унисон. Анастасийка с порозовевшими щеками, идущая чуть поодаль, пытается сохранить невозмутимость. На них оглядываются. — Вы закончили? — подняв бровь, спрашивает она звонко. — Дебилы. А откуда ты это узнал? Лагунов лукаво смотрит на неё. — Всё-таки есть плюсы в сверхъестественном слухе, Сергушина. Можно узнать, как сердце у Бекли пропускает удар, когда ты проходишь мимо него, а потом спросить прямо — и чуть не получить в морду. Де-дук-ция. Лёва спотыкается и чувствует, как его накрывает паника. Он чувствует на себе взгляд Лагунова и лихорадочно думает о том, как сменить тему. Ещё он задумывается о том, как много Валера замечает в своём окружении и насколько он любопытен, если даже до Беклемишева ему есть дело. — Смотрите, — показывает он на свободную полянку, где не так много людей. — Давайте здесь сядем? И быстрым шагом, уже на ходу раскрывая плед, направляется туда. Когда ребята подходят, разговор опять заходит про желание Лагунова бороться за светлое будущее человечества на примере конкретной страны. — Ты не боишься, что твоя физиономия будет в каждой базе данных и уже через пятьдесят лет тебе будет сложновато скрываться? — Я тебя умоляю, Сергушина, такими темпами уже лет через тридцать никаких баз данных не будет. Вернёмся к собирательству, будем меняться перьями и бусинами на ведро голубики, — отмахивается Лагунов, ложась животом на плед рядом с Хлоповым. — Причём в ведре будет лежать одна ягода, — лениво приоткрыв один глаз, продолжает Лёвка, растянувшись на покрывале. Солнце жарит так, что пренебрегающий солнцезащитными средствами Хлопов явно уже к вечеру будет шипеть от боли при прикосновении к покрасневшим участкам кожи. Валера старается отвлечься от возникшей яркой картинки перед глазами изучением растительности вокруг. — И эта ягода из-за радиации будет размером с ведро. Анастасийка фыркает. — Придурок. Ненадолго повисает тишина, прерываемая лишь шелестом страниц. Хлопов смотрит, как они с головой зарываются в билеты к экзаменам, как Валера шевелит губами, повторяя определения терминов, как Валера поправляет волосы, растрепавшиеся ветром, как Валера, не глядя, нащупывает маркер и прямо в книге подчёркивает нужные ему строчки. Как осознаёт, что книга — библиотечная, и его глаза расширяются от неподдельного ужаса. Хлопов смеётся. От этого звука к нему поворачиваются оба — Сергушина и Валерка. Последний быстро забывает, что его отвлекло, и он отворачивается к учебнику, а Анастасийка продолжает изучающе смотреть на Лёву. Они спускаются в метро через пару часов, когда Сергушина, пропуская вперёд занятого своими мыслями Лагунова, придерживает Хлопова за локоть и говорит: — Можно один вопрос? — Можно, — отвечает он и натужно смеётся. — Ну, вот и лимит исчерпан! Он быстро проходит через турникет, стараясь не обращать внимание на задетую Анастасийку. Почему-то ему не хочется знать, какой вопрос она решила не задавать при Валерке. Если такой вопрос возник, стало быть, его нужно избегать любой ценой. Психолог из Хлопова, конечно, так себе. Он занимает места в конце вагона, где умещаются трое, и прислоняется головой к боковому окошку. Влетевшие в последний момент в поезд Валерка с Сергушиной плюхаются рядом. — Ничего себе ты втопил! Последний поезд что ли? — запыхавшийся Валерка протирает лоб салфеткой для очков. Анастасийка многозначительно смотрит в упор. Прикрыв веки, Хлопов позволяет себе проигнорировать чужое неодобрение и слушает шум несущегося поезда. * Новость о том, что самые перспективные женихи института теперь живут в одной комнате, не проходит незамеченной. Дружба между ними всегда вызывала неподдельный интерес общественности — два абсолютно противоположных друг другу явления, оказавшиеся в одном помещении по своей воле, заставляли гудеть почти всю женскую половину студенческого коллектива. Заявки в друзья каждому из ребят стремительно летели каждое общеинститутское мероприятие. Их количество росло в зависимости от того, сколько по времени они на нём присутствовали. Почти никто не знал, что их дружба длится уже пять лет, поэтому догадки строились самые разные. Один из любимых у Анастасийки слухов был про то, что бедный Лёва в неё влюблён, но из-за того, что сердце её отдано Валере, он пытается подружиться с врагом и добиться Сергушину, постоянно мелькая у неё перед глазами. В чём эффективность такой стратегии неясно, но версия была довольно популярна среди общественности, и время от времени к Хлопову липли девчонки, пытающиеся его спасти от интриганки Анастасийки. Они высокомерно смотрели на неё и строчили анонимки в группы курса, призывая Лёвку разобраться со своей личной жизнью. Новый виток обсуждений стартует, когда оба героя девичьих грёз спускаются в столовую общежития и, никого не замечая, что-то увлечённо обсуждают. Жанна Шалаева изумленно провожает взглядом удаляющиеся от входа фигуры парней. Те о чём-то спорят, Лагунов размахивает руками. Горестно вздыхая, она начинает причитать: — И не потусить теперь у капитана в комнате, туда ботан с эконома заехал и запрещает Гельбичу водить гостей. А Лагунов вообще интроверт и хрен кого к себе пустит. Чё теперь делать в общаге без тусовок? Чем они ночами теперь занимаются? Дрыхнут? — Глаголы спрягают, — не отрываясь от книги, говорит Сергушина. Марина Лебедева, светленькая девушка с рыбьми глазами и неопределившимся выражением лица, морщится. — Никогда не любила иностранные языки. Нужна постоянная практика, а у меня не память, а решето. Анастасийка косится на номер страницы, закладывает это место кусочком салфетки прежде чем захлопнуть книгу, и с невинным лицом отвечает: — С языками только практика, Маринка. Шалаева подозрительно щурится, поняв ответ Сергушиной по-своему. — А ты-то небось допущена к телу, в царские хоромы тебя пускают! Девушка пожимает плечами. — Мы пять лет знакомы, чего я там не видела. Она усмехается, подмечая завистливые взгляды Лёлика с Жанной. Последняя весь семестр пыталась пробраться в сердце футбольной команды — Венька Гельбич нашёл ключик к буйному нраву Шалаевой, но по какой-то причине не торопился предпринимать никаких действий. Жанка, буравящая взглядом его затылок все потоковые пары, вызывала беспокойство уже у самих преподавателей — лицо её принимало дикий мечтательный вид, а любые попытки сделать ей замечание во всеуслышание разбивались о замешательство преподавателей от абсурдности ситуации. Что ей говорить? Шалаева, перестаньте смотреть? Так вроде бы она больше ничего и не делает. Чаще спрашивать? На вопросы о предмете Жанна только хмурилась и молчала, показывая всем видом, что ответов не знает, но даже если бы и знала — свои источники не сдают. Зато контрольные и зачёты сдавала на ура, даром что божественно списывала. — Ку-ку, ёпт! Земля вызывает Сергушину, — щелкает пальцами Жанна перед лицом Анастасийки. Та быстро моргает и фокусируется на тени, нависшей над столом. Молодой юноша в безразмерной футболке по колено и дёшево блестящей цепочкой на шее глядел на неё в упор и чего-то ждал. — Чего тебе, Бекля? — недовольно спрашивает она, поправляя волосы. Зеркальце валяется глубоко в сумке, под кучей книг, вещей, бумажек, и Анастасийка решает, что прихорашиваться перед Беклемишевым — самое последнее дело. — Слышал, группа «ВИА Гра» распалась, — наконец издевательски говорит он, присаживаясь за их столик. Лёлик недовольно пищит, но двигается. — Что, Лагунов охуел в конец? Видел, как ты выскочила из его комнаты, на меня ещё наорала. А я-то чё, могу помочь! Анастасийка закатывает глаза и приступает к сбору вещей. В сумку летит потрёпаная библиотечная «Психология девиаций», яблоко, ручка с тетрадкой. — Бекля, ближе к делу, — бросает она через плечо, наклоняясь за сумкой и всем видом показывая, что у него не так много времени, прежде чем она стремительным шагом выйдет. Притихшая Шалаева как ястреб следит за диалогом, чтобы затем в красках пересказать Лёлику новые сплетни. Её никогда не смущало, что сама Оля, вообще говоря, всегда была полноценным свидетелем событий. — Погнали на «Дюну» в кино, — выпаливает Беклемишев. Вся его напускная храбрость куда-то девается и он, под восторженным взором Шалаевой, которая перестаёт жевать, становится трогательным и странно юным. — Ну, это… После экзамена. — Валера меня не отшивал, — зачем-то говорит Анастасийка, наблюдая как опускаются у Бекли плечи. — Да и на «Дюну» мы пойдем с ним, мы договорились ходить на всякие такие премьеры вместе, когда ещё в школе учились. Она встаёт из-за стола, старательно отводит глаза от одногруппниц. Затем смотрит на приунывшего светловолосого дылду и, после секундной паузы, почти незаметно наклоняется к нему: — Но пикник на ВДНХ звучит просто прекрасно, здорово ты придумал. Беклемишев расплывается в улыбке, глядя посмеивающейся Сергушиной вслед и, даже не подумав попрощаться с девчонками, срывается с места к соседнему столику, где сидят пацаны из команды. Оттуда начинают доноситься одобрительные возгласы и что-то про «не ссать». Лёлик вздыхает. По выражению лица подруги она понимает, что слушать ей эту историю ещё очень много раз. * В лицо Хлопову прилетает подушка. Сергушина, устроившаяся поодаль с конспектами за подобием письменного стола, мрачно смотрит на них и говорит: — Вам кто-нибудь говорил, что вы конченные? — Ты, — одновременно говорят парни, перебрасываясь вещами. С момента переезда Лёвы, комната превратилась в филиал подросткового творческого центра для детей с ограниченными возможностями. Соседи стучали им в стену каждую ночь, потому что споры о высоком часто заканчивались бросанием предметов, и не то, чтобы из злости. Скорее, из невозможности выразить словами свои эмоции. — Лагунов, заебал, — орёт Хлопов, когда над его головой Конституция с глухим шлепком встретилась со стеной. — Ты как обращаешься с законом! Нехристь! Анастасийка раздражённо захлопывает ноутбук, сбрасывает все листы в одну кучу и поворачивается к ним. — И долго это будет продолжаться? Валерка выныривает из захвата Лёвы, который уже оставил надежду на честную дуэль и перешёл к физическим мерам воздействия. Растрёпанный и вспотевший, Лагунов производил впечатление человека, который пробежал марафон, тогда как лениво растёкшийся по кровати Хлопов выглядел расслабленным и довольным жизнью. Сергушина хочет запомнить их такими навсегда. — Гарри Поттер — полная хуйня, — вредным голосом говорит Валерка. — «Методы рационального мышления» — попытка это исправить. — «Методы рационального мышления» — это чтение для таких душнил как ты, Лагунов, чтобы потом с чувством собственного превосходства ныть «прочитайте, наконец, другую книгу», — замечает Хлопов, затем поднимается, едва касаясь проводит рукой по волосам Валерки, и говорит: — Мне пора на тренировку. Если к моему возвращению найдешь нормальные аргументы, продолжим обсуждать. Если нет, мы всегда можем вернуться к обсуждению, почему Советский Союз развалился и как к этому причастны твои друзья из партии красненьких. Валера взъерошивает свои волосы и поднимается вслед за ним. Анастасийка, не отрываясь, наблюдает за ними с высоко поднятыми бровями. Когда дверь в комнату хлопает, а Лёва, шаркая кроссовками, тащится к лифту, она странным голосом говорит: — Так долго это будет продолжаться или ты уже что-нибудь предпримешь? Лагунов со вздохом открывает «Узника Азкабана» и начинает искать дыры в сюжете особенно тщательно. «Если кто-то испорчен изнутри, ничего с этим уже не поделаешь», читает он про себя и нервно дёргает ногой. — Защитные механизмы, слышал о таком? — риторически спрашивает Сергушина, глядя в стену. Стена предсказуемо не отвечает. * Сессия проходит, общага пустеет, Сергушина одной из первых стоит на вокзале с чемоданом, навострив лыжи домой, но парням возвращаться в Тверь не хочется, поэтому Лёвка записывает себя и Валерку волонтёрами в приёмную комиссию. Это позволит им лишние два месяца провести время вдали от дома, тем более, что Лагунов тоже не в восторге от перспективы совместного проживания с родителями на каникулах. Он уже вкусил свободную жизнь, когда можно делать, что хочешь, и никто не стоит над душой, не даёт советы (Валера, ну кто так делает) и рядом — друг, которого можно разбудить среди ночи и поделиться мыслями. Ну и что, что друг не любит в три часа ночи обсуждать теорию пассионарности и Гумилёва, зато хочет задушить Валерку носками. Вместе они уламывают Корзухина на работу в приёмке и в первый же день тот спасает Лагунова, сцепившегося со Свистуновой, от небесной кары. Наталья Борисовна была женщиной громкой, скандальной и преподавала уголовное право у Лагунова, которое так любил поминать Хлопов к месту и не к месту. По совместительству с преподаванием, она курировала внеучебную деятельность. Смертельно надоевший ей Валерка своими заунывными дискуссиями на семинарах, где абстрактного было больше, чем конкретного, он вызывал жгучее желание выкинуть его на два месяца из института. — А я не понимаю, почему и на каком основании мы не можем принять оригиналы у этого студента, вы посмотрите сюда! Здесь написано… — Лагунов! У него баллов, дай бог, на то чтобы половину первого курса осилить. Дальше он просто не потянет, ты зачем его сбил и заставил оставить оригиналы? Корзухин меланхолично наблюдает за их диалогом как за поездом, несущимся в стену на полной скорости. — Надо давать людям шанс! Идти к мечте! Сидящий рядом с Игорем Лёва со стоном прикладывается лбом к парте. — А вы!.. Свистунова опасно прищуривает глаза. — А что я, Лагунов? Не чувствуя, что пора остановиться, Валера открывает рот. Машущих руками Корзухина и Хлопова он замечает в самый последний момент. — А я… — неловко исправляется он, — а мне жалко его. Вот. Увидел в нём свою копию и расчувствовался. Наталья Борисовна смотрит на него как на умственно отсталого и отходит от греха подальше. Стараясь не обращать внимания на подвывающих от смеха Игоря с Лёвкой, он садится за стол и смотрит на шокированного абитуриента в дверях. — Следующий! Лёва смотрит на Лагунова, на заикающегося вчерашнего школьника, на бордовую Свистунову — и не может перестать смеяться. * В начале третьего курса разгорается скандал: студентов-бюджетников заставляют идти на массовое мероприятие по случаю выборов кого-то куда-то. — В школе альпинистов не любят сорванцов, Лагунов, — говорит ему Валентин Сергеевич, заведующей кафедры, к которому скинули молодого революционера на перевоспитание. Лагунов попытался поднять бунт в холле института, вещал что-то на глазах у изумлённой публики про институтский устав, но был изгнан старостой курса с третьей ступеньки и сопровождён на кафедру. Валерка пытается изобразить эсхатологический восторг от мудрости научного руководителя, но у него не получается, поэтому он делает сложное лицо и спрашивает: — И что это, простите, значит? — Значит надо взять себя в руки. Перестань вести себя так, словно ты бессмертный. Валера хмыкает от этой фразы. Носатов раздражённо вздыхает и не выдерживает: — Ты не можешь как придурок спорить с преподавателями и ожидать, что потом через пару семестров тебя не завалят на защите диплома. Из каких соображений им это делать? — Ну, с точки зрения справедливости… — Справедливость — равенство всех граждан перед законом независимо от служебного положения и социального статуса. Закон — определенный набор обязательных норм и правил. Ты нарушаешь нормы и правила обучения в институте, следовательно… — Я понял, понял. — Ни бельмеса ты не понял, Лагунов. Если я тебя простой логической цепочкой сразил наповал, ты как планируешь отстаивать себя перед комиссией на защите дипломе? Один комментарий — и ты «понял, понял»? Короче, перед Натальей Борисовной извиняешься. Как хочешь, так и извиняешься, не надо так на меня смотреть. В ноябре ещё и на День открытых дверей приходишь и привлекаешь как можно больше детей на наше направление. Скачешь между родителями, излучаешь оптимизм. Понятно? Валерка, насупившись, молчит и смотрит на поцарапанную временем поверхность стола. — На мероприятие можешь не ходить, так и быть, — нехотя говорит Носатов. — Ещё засунешь кому-нибудь флаг в жопу, а нам потом всей учебной частью тебя от административки спасать. * Прошедший было мимо Корзухин замечает грустного Лёву, восседающего на подоконнике. У того из наушника, болтающегося снаружи вместе со шнурком от капюшона толстовки, играла музыка. Одним ухом он слышит всё, что происходит в коридоре, во второе вкрадчиво льются слова из новых песен его любимой группы. Слышишь, дружок, жизнь — прыжок Из пизды в нирвану Ты причина моего безумия или ты следствие? Ты причина моего безумия или ты его последствие? — Люблю дождь, в нём можно спрятать слёзы? — Горь-Саныч подсаживается к печальному Хлопову. — Ну, что ты приуныл, а? — Игорь легонько толкает его кулаком в плечо и смотрит на часы. До пары, которую он согласился сегодня провести, остаётся десять минут. Лёва ставит песню на паузу и говорит: — Слышал, что наш молодой Герцен выдал? Устроил бунт, чтобы студентов не гнали на бесплатный концерт группы Звери и Руки вверх, раздавал всем брошюры как бороться с преподавательским произволом и призывал к забастовке. Свистунова в ярости, этому хоть бы хны. Опиздюлился у Носатова и пошёл дальше печатать в паблик свою политическую программу. Он прикрывает глаза и прислоняется головой к стене. Непонятная тревожность вечно спокойного Хлопова заставляет Игоря напрячься. — Ты можешь его сейчас… Э-э-э, покормить? Короче, кажется мне, что у него портится настроение с каждым разом всё быстрее и быстрее между полнолуниями. Недавно довёл кассиршу в «Пятёрочке», чуть не закрыл магазин за просроченный сырок. Грозился инстанциями, жалобами и требовал директора. Достал студенческий, Игорь, на полном серьёзе. Корзухин не выдерживает и хрюкает от смеха. — Извини, извини. — Он вытирает глаза от выступивших слёз. В какой момент это превратилось в его жизнь? — И как ты это представляешь? Я прихожу к вам в комнату с воплем «Доставка на дом!» и предлагаю Лагунову поесть вне графика? Небывалая акция, только два дня в году, блядский цирк! Фокусы просто пиздец! — театрально разводит руками Игорь. — Клоуны — дегенераты! — подхватывает Лёва и ржёт. — Ну как-то так и представляю. Колпак нужен? — Поварской? — Клоунский. — Ну, одолжи, раз предлагаешь. * Самый нелюбимый момент месяца у Лёвы — полнолуние. Когда к ним в комнату прокрадывается Корзухин, Валерка бледный и трясущийся, извиняющимся взглядом бессловесно просит Хлопова выйти из комнаты, и тот, внутренне протестуя, выскальзывает в коридор. Сначала он честно бродил по коридорам, выходил на балкон. Подолгу курил, глядя в ночь. Болтал со случайными товарищами по «бессоннице», перезнакомился со всей курящей частью этажа. Затем ему это надоело и он стал ждать под дверью, как пёс, залипая в телефон и переписываясь с Сергушиной. Сегодня совсем не полнолуние, ещё даже не стемнело, а он уже на посту. Валерка, увидев их двоих вместе на пороге, удивился, но отказываться от предложения Игоря не стал. Хлопов обратил внимание, что из него как будто ушло всё напряжение, когда он услышал с чем пришёл Корзухин, и сделал мысленную отметку — Валере перестало хватать крови. Levhlpv: спишь? настенька: нет, что случилось? Levhlpv: валере надо чаще давать есть, раскрыта загадка превращения милого мальчика в злобного пидараса. настенька: … настенька: бля. ты сам что думаешь? где сейчас найти еду? ему совсем плохо? Levhlpv: игорь уже тут, приехал передать Кстати об этом. Прошло уже достаточно времени. Лёва убирает телефон в задний карман джинсов, приоткрывает дверь и обмирает от ужаса. Он видит как Валера, наплевав на сцеженную в бутылочку из-под колы кровь, тянется к шее Корзухина. Игорь медленно отодвигается. — Валера!.. Лагунов с шипением поднимает голову и смотрит на человека, застывшего в дверях. Он слышит его учащённое сердцебиение, но кровь его поёт совсем по-другому. Её не хочется освободить, её вообще не хочется. Пиявец в нём чувствует запах. Знакомый, приятный. — Валер, — Лёва дрожащим голосом зовёт его и делает шаг в комнату. Его сносит к стене, дверь захлопывается, и Хлопов оказывается прижатым к стене огромной силой. Запястья сжаты так сильно, что даже пытаться выбраться не хочется. Он чувствует, как клыки прикасаются к его шее, оставляя слабые царапины. И с ужасом понимает, что ему не страшно. Точнее, он чувствует полную противоположность страху. Это пугает больше всего. — Лагунов, — говорит он, потому что никогда не умел молчать. — Я закажу в интернете браслет от комаров с маслом цитронеллы. Это уже становится неприличным, держи себя в руках. Ещё не договорив, он видит как меняются глаза Валеры, возвращается привычная, сбивающая с ног синева радужки. Лагунова потряхивает, он широко открывает глаза и шепчет: — Кто бы мог подумать, что твои шутки настолько плохие, что отрезвляют, — тем не менее, Валера продолжает прижимать Лёву к стене. Хлопов, не дыша, смотрит ему в лицо. Подмечает исчезающие тени от проявившихся темно-синих сосудов, треснувшую нижнюю губу, родинку на щеке. Лёва думает, что родинка была лишней в этом уравнении. Теперь она будет преследовать его каждый раз, когда он будет случайно — или нет — смотреть на Валеру. С кровати доносится деликатное покашливание. — Раз уж мы с вами все здесь собрались, — как можно беззаботнее говорит Игорь, — не хотите ли вы обсудить, что только что произошло? Хлопов чувствует, как хватка на запястьях ослабла. Он поворачивает голову на Корзухина и кивает ему. Они оба думают о том, что Валере становится хуже и скоро ему будет мало одного блюда раз в месяц. Лёва достаёт телефон и пишет Сергушиной: Levhlpv: иди сюда, тут пиздец Затем сомневается, но всё же отправляет ей эмодзи с клоуном. * Ночью Лёва не может уснуть и всё ворочается, ворочается, ворочается. Он пытается убедить себя, что очень сильно испугался вечером, поэтому сон не идёт, но работающая безотказно система самообмана в этот раз даёт сбой. Он вспоминает, как близко к нему находился Лагунов и чувствует как заходится сердце. Это пиздец, думает Лёва. Это даже хуже, чем пиздец, думает он и тянется за телефоном. На секунду он освещает другую сторону комнаты, где мерно дышит Лагунов и, наверное, спит. А может делает вид. От этой мысли сердце начинает биться ещё чаще и паника подкатывает в горлу. Levhlpv: пожалуйста скажи что ты не спишь Levhlpv: сергушина Levhlpv: прием Levhlpv: прием Levhlpv: прием Levhlpv: прием В отчаянии он обновляет ленту, ждёт уведомления, но Анастасийка не отвечает. Вдруг он слышит как в дверь кто-то скребётся. Тихо, стараясь не разбудить предположительно спящего Валеру, он крадётся к двери и, открыв её, видит запыхавшуюся Сергушину. — Всё в порядке? Валера, он?.. Лёва понимает, какие мысли могли вызвать его сообщения и морщится от осознания, какой он дебил. — Блин, прости, пожалуйста. С ним всё окей, это у меня кризис, по-моему. — Он выходит, закрывает за собой дверь. — Пойдём на балкон? В толстовке находятся сигареты, Лёва мычит что-то на мотив песен группы Кино и закуривает. Сергушина нетерпеливо стучит пальчиками по бетонному ограждению балкона. — Короче, мне кажется, что… Ну с нами что-то не так. Анастасийка фыркает. — Я это давно говорила, с подключением. Он отмахивается. — Да не такое «не так». Другое «не так». — Лёва выдыхает дым и беспомощно смотрит в небо. — Не совсем нормальное «не так». — Хлопов, — говорит посерьёзневшая Анастасийка. — Мы дружим со студентом-юристом, который каждое полнолуние пьёт кровь, а ещё ему перестало хватать привычной порции. Он носит значок КПРФ, чтобы не сгореть на солнце и если мы капнем на него святой водой, он начнет орать. У нас «не совсем нормальное не так» означает, что кто-то умер. Или воскрес, в это я тоже скоро поверю. Говори как есть. С таким подходом было сложно поспорить. Лёва со злостью стряхивает пепел на пол и никак не может подобрать слова. — Мне кажется… Друзья так не дружат. Ладно. Ладно, думает Лёвка. Это максимум, который я могу сказать. Он смотрит на Сергушину, которая не выглядит удивлённой. Солнце всходит и заходит, вода мокрая, Хлопов сошёл с ума. Всё в порядке, мир в балансе. — И что теперь? — спрашивает она, не впечатлившись его страданиями. — Я не знаю, что теперь, я спать не могу. — А чё это мы тут делаем? — раздаётся недовольный голос сзади. Лёвка оборачивается и видит насупленного Беклемишева. Девушка, улыбаясь, подходит к нему и легко чмокает чуть ниже уха, куда может дотянуться. — Бесплатное психологическое консультирование! Помогаем Лёве наладить личную жизнь и найти подход к сердцу его… От того, как она напрямую это назвала, Хлопову подурнело. — Сессия окончена, с вас пять тыщ, — говорит он и пулей выскакивает из курилки. — Чё эт с ним? — он слышит как интересуется Бекля. Что ему отвечает Сергушина Лёва знать совсем не хочет. Он вообще много чего не хочет знать. Например, пришёл ли Лагунов к тому же выводу, что и сам Лёва, про их взаимоотношения. Спит ли он или прикидывается. Не против ли он… А против чего — Лёва думать боится. С этими мыслями он прокрадывается обратно в комнату, щёлкает замком и, не раздеваясь, падает на кровать. Между бессонницей с пугающими прозрениями и липкой дрёмой, он выбирает второе и забывается беспокойным сном. Ему снится, как кто-то гладит его по щеке. Утром он просыпается один в комнате и видит, что проспал всё на свете. — Науки втянут нас в беду, возьмемся лучше за еду, — хриплым голосом декламирует в тишине Хлопов и отправляется умываться. * — Ехали медведи на велосипеде! А за ними кот, задом наперёд! А за ним комарики, на воздушном шарике, — с выражением читает Хлопов сестрёнке Лагунова. Родители Валеры, наконец, просекли, что их отпрыск не собирается посещать родной дом добровольно ближайшее время и приехали сами. — А можно что-нибудь не про комаров, — убийственным тоном просит Лагунов. Сергушина давится чаем. — Можно, — легко говорит Лёва, что-то вбивает в телефон и зачитывает: — Там на неведомых дорожках следы невиданных зверей, во тьме деревня кровососов… Ксюша, маленькая копия тети Светы, зачарованно слушает. Лагунов-старший невозмутимо оглядывает комнату, в которой живёт сын, и качает головой. По его выражению лица можно было прочитать, что он одобрительно относится к аскетичной обстановке ребят. Что-то про минимализм и потребительское общество было сказано ещё с порога. — Так, ну всё, — Валерка поднимает Ксюшу с Лёвкиных колен, бесцеремонно сажает обратно к матери. Та едва успевает поймать ребёнка. — Пойдём-ка выйдем. — Чт… — не успевает спросить мама Лагунова, как её ласковым голосом перебивает Сергушина. — Валера переживает, что Ксюша будет плохо спать, если Лёва продолжит ей читать страшилки. Тётя Света моргает. — А Чуковский ему чем не угодил? Как продолжила вдохновенно врать Сергушина Хлопов уже не слышит. На него с яростью смотрит Валерка, вытащивший его на злополучный балкон. — Ну, давай, — требует он. — Чего тебе дать? — моргает Лёва. — Выскажи мне всё, не молчи. Только давай быстрее, я хочу уже скорее спровадить родителей отсюда. Лёва по-прежнему смотрит на него с недоумением. — Ты заебал, Хлопов. — Валера облокачивается на дверь, ненавязчиво мешая остальным студентам зайти. — С того дня, когда здесь был Игорь, я услышал в твоём исполнении двадцать тысяч разных шуток, включающих в себя названия едва ли не всего ассортимента средств защиты от комаров, всевозможных синонимов к слову вампир и, — его ноздри раздуваются, — столько же шуток про донорство и твоё потенциальное вступление в ЛДПР. Ты не хочешь объясниться? Парень поёживается, глядя на злого Валерку. Он чешет нос дольше, чем это уместно при таком серьёзном разговоре, и говорит: — Да нечего сказать. Могу только показать, если надо. Он берёт его за руку и крепко сжимает ладонь. — Ты когда-нибудь слышал про психологические защитные механизмы? — Ты же не учишься, откуда ты про них знаешь, — севшим голосом говорит Валера. — Ну я же не тупой, — весело говорит Лёва, — это всё устоявшийся стереотип про футболистов, который мешает обществу разглядеть в нас гениев стратегической мысли. — И в чём твоя стратегия сейчас? — тихо спрашивает Лагунов. Лёвка поворачивается к проклятой родинке на щеке, проводит носом по скуле Валерки и выдыхает ему в ухо: — А это секрет.