Этот глупый свин понимает мечту мальчика-волка

      Чтож, Чан ненавидел спать.       Трудно сказать когда это началось, – может, с его переезда в просто адски-полыхающую конкуренцией Корею, может, и того раньше – но ненависть ко сну была с Чаном как будто вообще всегда. Какой бы отрывок своей жизни он ни вспоминал: есть Чан, есть сон, и мысли о последнем плывут по чановой спине мерзкими каплями пота.       Сон отнимал слишком драгоценное время, сон напоминал смерть, сон грузил новыми снами о, всегда, чёрт возьми, неприятном и грядущем, сон заставлял просыпаться в холодном поту и с раскалывающейся головой.       Даже просто мысль о сне вгоняла в панику и дискомфорт, и Чан не знал, почему. Просто было до посинения страшно. Адски страшно.       Каждый раз, оказываясь в кровати за вполне конкретной целью – поспать, каким бы уставшим ни был Чан, его организм всё равно находил силы вспомнить обо всех задачах и делах, что не удастся выполнить за эти несколько часов в отключке, дойти до паники и возвести её в такой абсолют, что ни о каком сне не могло быть и речи. Чана трясло так, что на нём вполне можно было бы взбить милкшейк; дышать? Какое «дышать»: лёгкие буквально не расправлялись – сухо скрипели по трахее да и всё.       Ночь от ночи Чан не мог ни нормально использовать свой нос, ни говорить, ни шевелиться, и это особенно сильно это стало смущать в общаге: когда в комнате на двадцать квадратов ютилось по 4 человека, трудно было скрыть свои шебурчания хоть от кого-то из них. Так что обычно Чан ночевал не дома: специально засиживался где-то допоздна, чтобы не пугать ребят своими предсмертными конвульсиями, и дальше против воли вырубался где-то уже по воле случая: в студии, в зале практики, на диване в кухне.       Врачи разводили руками, читая амбулаторные карты Чана о его самурайском здоровье, без конца спрашивали о травмах и наследственности и в конце концов выписали ему какие-то антидепрессанты и снотворное.       В тот же день Чан хладнокровно и без сомнений обменял в аптеке два рецепта.       Его не особо заботило то, что ему прописали – он был измотан недавним дебютом и третьими сутками без сна, отпечатавшимися на его лице такими отёками, что мерзко было в зеркало смотреть. В самом деле, не особо и важно, что именно будет помогать, если оно поможет: у Чана группа из восьмерых несовершеннолетних; у Чана кредиты, которые нужно покрывать; у Чана растущая фанбаза, перед которой никак нельзя терять лицо. Терять красивое лицо.       И это на самом деле было не последней проблемой, ибо сейчас в мешках под глазами на чановом лице вполне можно было таскать кирпичи для постройки нового офиса JYP. Красотой тут даже не веяло: исключительно практическая польза и общая ущербность видочка. В их сфере такое не прощается.       И чудо свершилось: таблетки действительно помогли.       Чан действительно стал меньше нервничать и лучше спать – по крайней мере он больше не отключался поневоле на первой же горизонтальной поверхности.       Вместе с рецептом врачи дали и банальный совет: сходить к психологу или неврологу, но обращаться в терапию Чан так и не решился: это лишние траты (денег, сил и, что важнее, времени), да и придётся это всё как-то объяснять парням, менеджерам... Ужасно.       В конце концов, таблетки – это не живое и нестабильное тело, а вполне себе стабильная твёрдая материя. На них можно положиться, и в более физическом смысле в том числе. Пока они есть, Чан точно непобедим – он ведь всю жизнь справлялся даже без них, а теперь-то! Теперь точно и горы по колено, и Луна на завтрак, и Джисон уже не такой и чонмин.

☆ ☆ ☆ ☆ ☆

      Новый камбек был невероятно тяжёлым. Не тяжелее левантера, но всё ещё ощутимо испытывающим.       Было ли это проблемой? Конечно нет, нет, абсолютно ничего нового, сверхъестественного или внепланового.       Кроме одного.       Они в мировом туре, в другой стране, а у Чана закончились таблетки.       Ни одной аптеке и больнице не нужен был рецепт из другой страны: помимо очевидного языкового барьера, вопрос стоял и боком котировок. Незарегистрированные юридически печати, неизвестные врачи, фирмы препаратов о которых тут слыхом не слыхивали. Это провал.       Тем не менее первые дни прошли всё ещё спокойно: усталость после концертов и съёмок давала о себе знать, и пару-тройку часов на сон Банчан ухватывать успевал.       Но теперь, когда расписание кончилось и они досиживали последний день перед самолётом, можно было и не надеяться на физическую усталость. Особо далеко уйти было нельзя: менеджеры не пустят, нужно собрать вещи, нужно готовиться к отлёту – и вот Чан оказался у кровати. Не измотанный до ноющих конечностей, не готовый отключиться в любой момент, а мозг уже подгонял тревожные импульсы по коленям и голеням.       Глыба дерева с матрасом и тканью видится не иначе как гильотина. Чан так долго собирается с мыслями, что на самом деле начинает ощущать, что стоит где-то на эшафоте. Ещё пара минут – снять лишнюю одежду – и придётся ложиться в неё. Ложиться, закрывать глаза и снова топиться в куче мыслей. У Чана уже в припадке трясётся сердце, а ведь он даже не выключил свет.       Ну вот опять. Ещё одна ночь, которую придётся пережить.       Повезло хоть, что номера попарные и в случае чего придётся объясняться только перед одним человеком. К тому же этим человеком был ни кто иной как Со Чанбин – фактически левая чанова рука – что никогда не стал бы задавать неудобных вопросов. Но отчего-то даже знание этого не делали душу ни граммом легче.       Чан оглядывается, нервно сглатывая.       На полке светится ночник Чанбина, который ему подарили на одном из фансайнов, сам же Чанбин давно спал, отвернувшись к стене. В комнате неуютно пусто и одновременно очень забито: все вещи были по чемоданам, что выстаивали на всех свободных поверхностях пола, а вот полки, ящики и шкафы стояли прозрачно- пустыми.       Чан ворочает в руках телефон, включая его, чтобы разблокировать и тут же выключить обратно. Сынмин был прав: старость подкралась к Чану незаметно. Походу он уже растеривает последние мозги и скоро с головой окунётся в деменцию.       Тем не менее, Чан снова проделывает тот же ритуал с телефоном, но в этот раз, для прибавки себе хоть какого-нибудь кпд, ещё и проверяет время.       Часа четыре до общего подъёма. Пять до выселения.       Дальше тянуть нельзя.       Чан скидывает кофту на один из чемоданов, гасит ночник и протискивается под одеяло на другой край от Чанбина.       Ощущение мягкости под собой не радует. Чан не может заставить себя опуститься полностью, перестать поднимать дрожащими от страха ногами таз, но в голове не унимается мысль: если он отпустит – точно утонет. Утонет в этом нетвёрдом чёртовом матрасе и задохнётся среди поролона и пружин, что с радостью разорвут ему плоть, как только почувствуют свободу от обивки.       Чан хочет немедленно встать, но опора в дряблых ногах и потной спине никак не находится. Боже, для чего он вообще ходит в зал?       Упереться рукой страшно тоже. Страшно пошевелиться вообще. Вдруг схлопнется кровать? Вдруг из-за веса Чана она проломит пол и они вместе с жильцами этажом ниже превратятся в месиво из костей и крови?       Любой человек беспомощен в положении лёжа. Беспомощен спящим. Беспомощен, пока не стоит в бодрости и на ногах. Мысли льются одна за другой, не давая даже вздохнуть, и каждая с садистским смаком рассказывала Банчану новый вариант его смерти, каждый из которых точно произойдет, стоит тому хоть на секунду расслабиться, хоть на секунду потерять бдительность и закрыть глаза.       О боже. Это невозможно. В висках кипит и стреляет, фонит и пищит в ушах. Сердце стучит всё быстрее, всё неохотнее открываются лёгкие.       Боже, почему он не уследил за чем-то настолько ответственным, как собственные таблетки? Почему он настолько слабодушный, что готов рыдать от буквально безболезненного процесса? Третий десяток разменял, а всё так же по-ребячески боится спать. Щёки и затылок колет красным, от стыда отвратительно тянет внизу живота. И вот ваш старший? Это ваш лидер stray kids?       Позорище.       Серый шум в голове вдруг сечётся шорохом одеял и голосом Чанбина.       — Чан? Всё в порядке?       Сука, видимо довсхлипывал.       Чан замирает, молчит, изо всех сил изображая спящего. Не впервой так выкручиваться – столько лет прожил в общаге. Сейчас Чанбин поворочается и подумает, что Бан просто фыркнул во сне, с кем не бывает. Но новый, планируемый тихим, вздох вдруг выходит таким громким и надрывным, что Чан пугается и сам.       Чанбин моментально поднимается и тормошит Чана в плечо.       — Эй?       Чан закусывает губу и пытается взять себя в руки. Надо бы успокоить обстановку – как он всегда обычно и делал – но эти же мысли о том, что нужно что-то сделать, и сделать притом срочно, только сильнее бьют по груди.       Чан кажется задыхается. Хотя нет, не кажется. Он точно задыхается. Он точно задохнётся прямо сейчас.       Воздуха слишком много, так много, что каждый вдох словно проходит сквозь мозг, болезненно задевая нервы. Мир вокруг стремительно сокращается к одной жужжащий точке. Ему не хватит сил, первым от кислородного перенасыщения умрёт мозг, затем отекут ткани, а потом Чан додёргается свои последние физиологические циклы и больше никогда не увидит рассвет.       Он не дома. Он не близко к дому. Он не доживёт до утра. Он не выберется отсюда. Он больше никогда не увидит семью.       Чан задерживает дыхание, в попытках вернуть баланс хоть в чём-то, закрывает уши и глаза, сжимается весь. Но, вопреки наивным надеждам, он ощущает лишь то, как воздух продолжает заполнять его даже так. Вот и конец, он лопнет как грёбаный целлофановый шар, всё, как он и думал. Уже и от растущего внутри давления в самом деле начинает кружиться голова.       Чан пытается собрать мысли в кучу и составить следственную цепочку: «эмоции лучше переживаются, когда ты понимаешь откуда они» – так гласила одна из статей по психологии, которые он находил в намувики. Но в голове пусто и в то же время оглушительно громко. Ни один звук не собирался вставать по руку с другим, и думать не получалось совсем. Не получалось даже считать на дыхание: ни рот, ни нос, ни мозг не чувствовались своими, не собирались работать.       Чан, кажется, никогда к этому не привыкнет. Сука, никогда.       Он так чертовски устал. Устал каждую ночь находиться словно на краю смерти, устал не иметь возможности нормально спать, устал сдерживать эти страхи и слёзы в себе.       Но Чан старший. Ему не положено.       Это ведь он опора для других. Опора для своих младших.       — Ну-ка, давай повернёмся на спину.       Сквозь темноту в закрытых глазах Чан чувствует, как его туша сама по себе меняет положение. Дышать на спине не легче, но тело и не останавливается – движется дальше, пока остатками мозговой каши Чан не понимает, что больше вообще не лежит.       — Повторяй со мной Чан. Я сжимаю твоё плечо – мы делаем вдох. И не выдыхаем, пока я его не разожму.       Помимо режущего воздуха Чан вдруг чувствует знакомый домашний запах чанбиновых духов и немного вытрезвляется. Небольшой прилив сил позволяет осмотреться: Чан вдруг обнаруживает, что комнате больше не темно – Чанбин зажёг ночник, а ещё теперь сидит не справа, а слева на кровати, придерживая Чана одной рукой за плечи.       — Я начинаю.       Бин сжимает его руку, и Чан захлёбывается, в жалкой попытке вздохнуть.       — Вот так, Чан, продолжай, — Чанбин сильнее прижимает Чана к себе и намеренно-громче повторяет его имя.       Чан дышит через раз, ёкает и стыдливо трясёт головой, всё ещё пытаясь чему-то сопротивляться. Чанбин никак больше не комментирует ситуацию, только продолжает с невероятно методичной периодичностью сжимать и разжимать чаново плечо.       Банчан едва не злится на всё это – ему и так плохо, и так стыдно, а Чанбин продолжает требовать с него следовать этому глупому плану, пока вдруг не понимает, как эта устраиваемая Чанбином непоколебимость успокаивала.       У Чана в голове ураганы, цунами и серные извержения – ни намёка даже на мнимый покой и хоть какую-то стабильность.       Во всей это канители Чанбин, спокойный и тихий, словно скала, буквально излучал этой своей твёрдостью такую нужную Чану уверенность. Он казался не просто последней спасательной соломинкой, казался целым мостом, крепким надёжным.       Чан мечется – Чанбин всё ещё продолжает сжимать и разжимать его руку.       Чан пускает сопли пузырями и льёт всеми известными матами – Чанбин ничего не говорит, но и никуда не уходит, не прекращает действия, не меняется в лице.       Всё это время Чанбин не мельтешил, не паниковал, не кричал, не делал ничего из того, что могло бы выглядеть тревожным и потенциально опасным. Кажется, на него можно было опереться прямо сейчас. Кажется, это то, чего Чану не хватало.       Раздражение сменяется неуверенным желанием доверять. Он устал. Он чертовски устал. Чанбин никогда не хотел чановой смерти. Значит он хочет помочь.       Чан фокусируется на чужом дыхании и руке на своём плече, наконец обмякая в железной хватке Чанбина.       В груди словно ломается какой-то стеклянный барьер, что всё это время намеренно и злостно мешал лёгким – вдохи и выдохи идут одни за другими.       Когда дышать без запинок у Банчана выходит по несколько минут подряд, Чанбин довольно выдыхает и тихо начинает первым:       — Ты хочешь по-?       — Не сейчас, — Чан внезапно чувствует себя таким вымотанным, что падает на Чанбина почти без сил. Тот в момент подхватывает его, укладывая себе на грудь.       Бин больше не задаёт вопросов, только чуть пододвигается на подушках, чтобы удобнее улечься вместе. Чан чувствует под виском чужое сердцебиение, тихое и спокойное, и оно действует на него сильнее всех тех его треклятых таблеток.       Чанбин гладит его по плечам и спине, пока Чан всеми мыслями впирается в стук его сердца.       Тук-тук. Чан не один. Тук-тук. Чанбин рядом. Тук-тук. Кажется, Чану вовсе не обязательно умирать прямо сейчас.       — Мы же можем полежать так ещё немного? — Чан спрашивает, не поднимая головы.       — Можем и много. И не только сегодня.       Кажется, Чану вовсе не обязательно умирать вообще.