В подземном городе любой мог выступить против любого, имей он при себе хоть пистолет, хоть одни только кулаки, и получить всё, что захочет. Тут твоим было всё, если ты знал как этого добиваться. И добивать. Но на поверхности нечего было добиваться и нельзя было добивать. Куча чинов, должностей, у каждого по слову о субординации, и всем им Леви, оказывается, должен подчиняться. Должен смиренно склонить голову и пасть в ряд таких же молчаливых тряпок. Леви категорически не хотел это принимать.

Сынмин не отвечает на поцелуй – но и не отворачивается. Разрешает. Потому что так надо. Потому что терпеть поцелуй – логичное продолжение терпения руки на плече, терпения шутки, терпения самого факта существования себя в отношениях.

Он бежал к папе, бежал к маме, наконец отпуская свои виноградовые слёзы, жался к чужим ногам воробьём, ожидая объятий и утешений: с другими ребятами, в магазинах или просто на улице, ведь так и поступали. Но сам Субон всегда получал только подножку. В смысле.. подножку. Отец пинал Субона под пятки так, что земля из под них даже не просто уходила – вылетала к чёрту. И жаль, что к чёрту, но без самого Субона.

Рядом с ней Обанай – плевок в душу. Грязное пятно на её белоснежном хаори. Хвост тайяки, в котором никогда не было и не будет начинки. Такие, как он, не достойны подарков с небес. Такие, как он, не имеют права марать их собой.

К стоматологу, значит? Брови сами сводятся друг с другом в жалобно-иронизирующем выражении: только вчера Хёнджин выбил себе передний зуб, мастерски впечатавшись в раковину губой, а сегодня по именно этой линии радиостанции ему рекомендуют наведаться к стоматологу. Как там кричал Джисон? Сбой в матрице?