Зеркальные Скрижали

Утро в Миррорскрапе было на удивление ясным и безмятежным. Солнце щедро заливало кухню в домике Паркеров, превращая пылинки в золотую пыль. За столом царила редкая, почти забытая атмосфера покоя. У троицы даже появилось что-то вроде «белой полосы»: Санни прижилась в кафе, Макс и Кейт кое-как справлялись в лавке, и вчера им наконец-то удалось собрать и отдать первую, самую мучительную часть штрафа за памятник. Чувство кабалы немного ослабло. Яркие, почти жестокие лучи утреннего солнца били в разноцветные витражи на окнах дома Паркеров, раскладываясь на полу прихожей на сотни радужных бликов. В доме пахло кофе, беконом и невероятным, почти головокружительным облегчением. — Наконец-то, — вздохнула Санни, размазывая масло по тосту. — Чувствуешь? Как будто камень с души свалился. Они выплатили штраф. Долг за сломанный памятник основателя города больше не висел над ними дамокловым мечом. Они были свободны. Не богаты, но свободны. — Белая полоса, — с улыбкой констатировал Макс, лениво разглядывая планы на лето,. — Может, съездим куда? На озеро? Настоящее, а не то, чёртово, Зеркало Теней. — Искупаться! — оживилась Кейт и, протягивая руку через стол, взяла с салатницы ярко-красное, глянцевое яблоко. — Вот, Сан, с утра витамины. Санни с благодарной улыбкой приняла яблоко. Оно было тяжёлым, холодным, идеальным. Она поднесла его ко рту и откусила большой, сочный кусок. Хруст. Но не хруст сочной мякоти. Хруст хрупкий, сухой, костный. Что-то маленькое и твёрдое откололось у неё во рту и с тихим плюхом упало на фарфоровую тарелку. Она замерла. По языку разлился медный, тёплый привкус крови. Она медленно опустила взгляд. На белой тарелке рядом с беконом лежал её собственный клык. Из десны, откуда он выпал, сочилась алая струйка, капая на стол. От ужаса она не могла пошевелиться. Пальцы сами разжались, и яблоко покатилось по столу. На месте укуса зияла тёмная дыра, из которой, извиваясь, выпали и поползли по скатерти жирные, белые черви. — ААААРГХ! Она вскочила, выплюнула кровавую месиво, давясь, пытаясь руками заткнуть кровоточащую дыру во рту. Она метнула взгляд на брата и сестру, ища помощи, отчаяния, хоть какого-то понимания. Макс и Кейт спокойно жевали свои тосты. Кейт даже улыбалась. — Не паникуй, Сан, — сказал Макс, его голос звучал неестественно ровно. — Это же нормально. Мы все так живём. В этот момент что-то огромное и тёмное заполнило пространство за его спиной. Санни подняла голову и увидела Его. Оленя. Но не того, благородного, с ветвистыми рогами. Это было искривлённое, тощее существо с мутными глазами и оскаленной, полной игловидных зубов пастью. Оно метнулось через стол. Последнее, что она почувствовала, — это леденящий ужас и чудовищную боль, когда те самые зубы впились ей в лицо, лопая глазницы, кроша кость, и разрывая плоть... Санни взвизгнула, резко сев на кровать, задыхаясь. Сердце колотилось так, что, казалось, вырвется из груди. Лоб и спина были покрыты ледяным, липким потом. Тишина. Полумрак комнаты. Знакомый скрип кровати под ней. Она была здесь. В Миррорскрапе. В своей постели на втором этаже родительского дома. Никакого чудовищного оленя. Никакой гнили в яблоке. Никакой белой полосы и выплаченного штрафа. Только тяжёлая, неотступная реальность их долгов, страхов и этого проклятого города. Она посмотрела на часы. 4:30. Рассвет ещё только брезжил за окном, окрашивая комнату в сизые, печальные тона. Спать больше не хотелось. Мысль о том, чтобы снова провалиться в тот кошмар, заставляла её содрогаться. Санни накинула халат и босиком, стараясь не скрипеть половицами, спустилась вниз, на кухню. Тишина дома была гулкой, пугающей. Набрав себе стакан воды и сделала несколько жадных глотков, пытаясь смыть привкус крови, который, казалось, всё ещё остался во рту. И тогда она почувствовала это. Взгляд. Она медленно, почти не двигая головой, перевела глаза к окну над раковиной. Там, в предрассветной синеве за стеклом, прямо напротив неё, в метре от лица, висели два светящихся, бледно-зелёных глаза. Они не мигали. Они просто смотрели. Пристально, безразлично, с тупым, нечеловеческим любопытством. Санни застыла, стеклянный стакан замер у её губ. Инстинкт кричал кричать, бежать. Разум, закалённый неделями в Миррорскрапе, прошептал одно: «Не двигайся. Не показывай, что видишь». Она с преувеличенной медленностью поставила стакан в раковину, сделала вид, что поправляет халат, и, не оборачиваясь, вышла из кухни. Её спина горела под пристальным взглядом из темноты. Она поднялась по лестнице, вошла в комнату, закрыла дверь и щёлкнула замком. Потом бросилась на кровать, натянув одеяло с головой, как в детстве, когда боялась монстров в шкафу. Глупая, детская вера в то, что тонкий слой ткани может стать щитом от того, что скрывается за окном в этом городе, где сны смешиваются с явью, а небо порой бывает слишком сумрачным. ... К девяти утра в доме Паркеров царила атмосфера тяжёлого, невыспавшегося бытия. Яркие лучи солнца, пробивавшиеся сквозь витражи, казались теперь не праздничными, а назойливыми, подчёркивающими пыль на полу и усталость на лицах. Санни спустилась на кухню последней. Ночь, разорванная кошмаром и ледяным ужасом у окна, не дала ей покоя. Каждый скрип дома заставлял её вздрагивать, а зелёные, светящиеся глаза из темноты стояли перед ней так же отчётливо, как и отвратительные черви из сна. Она чувствовала себя натянутой струной, готовой лопнуть. Она молча села за стол, обхватив руками стакан с чаем, пытаясь согреть озябшие пальцы. Привычный запах дешёвой лапши быстрого приготовления витал на кухне, пытаясь, но не справляясь, замаскировать атмосферу всеобщей подавленности. Воздух был густ от запаха дешёвой лапши быстрого приготовления, которую Макс лениво размешивал в кастрюльке. Его лицо было помятым, волосы — всклокоченными. Кейт, сгорбившись над столом, водила карандашом по газете «Небесный Вестник», её обычно оживлённые глаза были тусклыми. — Вопрос дурацкий, — пробурчала Кейт, грызя кончик карандаша. — «Конечная остановка каждого человека». Шесть букв. — Смерть, — тихо, без выражения, сказала Санни, глядя в пар, поднимающийся от её чашки. В воздухе повисла тяжёлая, неловкая тишина. Слово, брошенное так легко, казалось, эхом отозвалось в их собственной ситуации. Макс фыркнул, разливая лапшу по тарелкам. —Ну, весело. Прям с утра пораньше. Нам и своих проблем хватает, а они тут про конечные остановки. — А что у нас? — Кейт отложила газету. — Штраф, который мы до сих пор не выплатили. Работа у Санни в каком-то жутком кафе с бледным кондитером. Монстры в лесу. Индейцы-шаманы, которые появляются из ниоткуда... Мы как в каком-то дешёвом хорроре застряли, только вот выхода «на главную» нет. — И эти индейцы... — Макс присел за стол, его лицо стало серьёзным. — Я всё думаю.. В школе нам вдалбливали про «встречу культур» и «освоение земель». Красивыми словами. Но если сложить два плюс два... Томас Браунс, его ружьё, эта вилла... Вся эта земля когда-то была чьей-то другой.. Санни взглянула на него. Собственные ночные кошмары на мгновение отступили, уступив место холодной, трезвой мысли. — Они всё ещё здесь, — прошептала она. — Племя. Мискогинуи, Вакин. Они не в резервации за сотни миль. Они прямо здесь, в лесу. И город их ненавидит или боится. — А они, судя по всему, терпеть не могут «белых», — добавила Кейт. — И их можно понять. Если твою землю отобрали, твоих людей... И теперь ты вынужден прятаться в лесу, который, кстати, тоже кишит какой-то дрянью, пока новые хозяева строят тут свои виллы и лавки. — Она помолчала, потом добавила ещё тише: — Нам в школе это вскользь упоминали. Без подробностей. Чтобы, не дай бог, не разрушить образ «великой свободной нации». Трое сидели за столом, и их объединяло не только общее горе. Их объединяло щемящее, неловкое понимание. Они оказались не просто жертвами абсурдной ситуации. Они, сами того не желая, вписались в жестокую, старую историю этого места. Они были на стороне колонизаторов, захватчиков, пусть и поневоле. Они жили в доме, который мог стоять на чьих-то священных землях. Они пытались заработать деньги в городе, который мог быть построен на костях. — Нас, наверное, тоже ненавидят, — наконец сказал Макс, ковыряя вилкой в тарелке. — Не знаю, — Санни посмотрела в окно, где сейчас ярко светило солнце, вытесняя воспоминания о ночных глазах. — Мискогинуи... он спас меня. Не «белую захватчицу», а просто... человека в беде. Может, не всё так просто. Но вопрос, заданный кроссвордом, висел в воздухе тяжелее любого ответа. «Конечная остановка» была понятна. А вот по какой дороге им теперь предстояло идти, и по чьей стороне — это была загадка куда сложнее, чем на шесть букв. Напряжение в воздухе сгущалось, становясь почти осязаемым. Они чувствовали себя не просто заложниками обстоятельств, а пешками в древней, мрачной игре, правила которой им не объяснили. И тут дверь из комнаты Санни с лёгким стуком открылась, и в кухню влетел пушистый чёрный метеор. Черныш, проснувшийся явно в прекрасном расположении духа, с торжествующим карканьем плюхнулся прямо в центр стола, едва не опрокинув кружку Санни. В его клюве поблёскивал трофей — осколок от старой розовой стеклянной бутылки, переливавшийся на тусклом свете грязноватым блеском. Он важно положил свою находку перед Санни, надулся, распушил все перья, превратившись в идеальный чёрный помпон с блестящими глазками-бусинками, и уставился на неё, явно ожидая восторгов. Нелепый, трогательный вид этой пышной птицы с её совершенно не к месту добычей был настолько контрастен мрачным размышлениям, что Санни невольно вырвался сдавленный смешок. Макс фыркнул, а у Кейт дрогнули уголки губ. Напряжение, как мыльный пузырь, лопнуло. Ненадолго. Но этого маленького, пернатого, глупого вмешательства хватило, чтобы вернуть их в настоящее — не в кошмар прошлой ночи и не в пугающие догадки о прошлом города, а в вот эту самую кухню, с разварившейся овсянкой, кроссвордом про смерть и вороном, принёсшим стекляшку, словно драгоценность. В этой абсурдности была своя, хрупкая, нормальность. Внезапно Кейт замерла, её взгляд приковался не к самой стекляшке, а к газете, на которую она упала. Розовый осколок лежал прямо поверх небольшого объявления в уголке, обведённого жирной рамкой. — Подождите-ка, — прошептала она, отодвигая Черныша, который возмущённо захлопал крыльями. Она вытащила газету из-под его трофея. «Волонтёры на кукурузное поле! Городская программа. Сбор урожая, прополка. Работа в команде. Оплата по факту: 90$. Все желающие. Начало в 10:00. Восточные окраины.» Она подняла глаза, в которых вспыхнули искорки азарта. — Смотрите! Девяносто долларов! На троих! Это же шанс! — Волонтёрство с оплатой? Звучит... подозрительно, — нахмурилась Санни, её внутренний цензор, измотанный городом, сразу включил режим повышенной осторожности. — В этом городе за просто так ничего не дают. Тем более такие деньги. — А что нам терять? — парировала Кейт, уже мысленно примеряя воображаемые доллары. — Сидеть тут и ждать, когда деньги с неба свалятся? У нас их нет! А лишними они точно не будут. Хоть на еду нормальную наскребём, а не на эти ваши быстрорастворимые гадости, — она бросила взгляд на заброшенную кастрюльку Макса. — А что нам терять? — перебила её Кейт, и в её глазах загорелся знакомый огонёк азарта. — Сидеть тут и бояться? Деньги лишними не бывают, Сан. Это шанс. Настоящий. Черныш его нашёл! Она указала на воронёнка, который, устроившись на плече Санни, с деловым видом чистил перья, явно считая свою миссию выполненной. — Она права, — неожиданно поддержал её Макс. Он уже представлял себе не столько еду, сколько возможность, наконец, купить себе новые шнурки для кроссовок, которые давно разлохматились, или даже что-то более существенное. — Даже если это лохотрон — мы просто потратим время. А если нет — мы в плюсе. По крайней мере, будем не в четырёх стенах. Санни посмотрела на брата, на сестру, на этот дурацкий розовый осколок на газете. Они были правы. Валяться в страхе и самоанализе было тупиком. Нужно было двигаться. Действовать. Даже если это риск. — Ладно, — выдохнула она. — Ладно. Собираемся. Берём воду, бутерброды, эту газету... и его, — она кивнула на Черныша. ... Через полчаса они были готовы. Собирались быстро, с той спартанской эффективностью, которую выработали за время скитаний. В рюкзак Кейт полетели бутерброды и бутылки с водой, Макс сунул в карман штанов складной нож и газету с объявлением, а Санни накинула сверху куртку,закинула в карман зажигалку,на всякий случай,на плечо которой тут же взгромоздился Черныш, устроившись на своё законное место наблюдателя и, как выяснилось, невольного генератора удачи. Они вышли на улицу. Солнце, пробивавшееся сквозь привычную дымку, казалось, светило чуть ярче. Девяносто долларов были не решением всех проблем, но они были конкретной, осязаемой целью. Шагом вперёд. И, как ни странно, этим шагом они снова были обязаны пушистому чёрному ворону, чьи представления о сокровищах явно не совпадали с человеческими, но чьи находки, как выяснилось, могли быть куда ценнее, чем казалось на первый взгляд. Воздух был уже по-летнему тёплым, но в нём витала лёгкая тревога — отзвук вчерашней бури. Кейт, изучив карту в газете, уверенно повела их к старой, облупленной остановке на выезде из города. На скамейке уже сидели двое — пожилой мужчина в заляпанной грязью кепке и девушка-подросток, уткнувшаяся в телефон. Они нервно переглянулись, увидев новичков, но промолчали. Санни устроилась на краю, положила сумку с провизией на колени и машинально погладила Черныша, сидевшего, как каменное изваяние, на её плече. Он смотрел на дорогу, ведущую из города, своими чёрными бусинками-глазами, будто высматривая в пыли и мареве что-то важное. Макс прислонился к столбу с расписанием, а Кейт перечитывала объявление, как будто боялась, что оно вот-вот исчезнет. Они ждали автобус, который должен был увезти их на поля. К новому дню, новым деньгам и, возможно, к новым, ещё неведомым странностям Мирроскрапа, которые прятались не только в тёмных лесах, но и на залитых солнцем, безбрежных полях. Пока Паркеры ждали автобус на кукурузные поля, в самом Мирроскрапе копилась иная, тихая паника. Она не кричала с первых полос «Небесного Вестника», но шепталась на углах, в магазинах, за плотно закрытыми ставнями. За последнюю неделю из Миррорскрапа бесследно исчезли пять человек. Не было единого почерка, не было связующей нити. Джон Миллер вышел вечером выгулять лабрадора Бакстера; вернулся один пёс, скулящий и волочащий поводок. Мэриэнн Кларк уехала утром на работу в аптеку; её машину нашли на парковке, запертой, с сумочкой на пассажирском сиденье. Подросток Лиам, студент-ботаник, отправился за редким видом папоротника в ближайший лесок и не вернулся к ужину. Исчезновения были разрозненными, бессистемными, что сводило с ума полицейское управление. Старый шериф Брукс, его молодой напарник Уотсон и другие офицеры дни и ночи прочёсывали город, опрашивали соседей, выстраивали и рушили версии. Время исчезновений не сходилось, у жертв не было общих связей. Это было похоже на серию случайных, безупречных похищений. Дело зашло в такой тупик, что на место вынужден был прибыть лично начальник полиции, Гектор Грейсон. Высокий, суровый мужчина с лицом, высеченным из гранита, он прибыл без лишних слов и сразу погрузился в бумаги и карты, отдавая тихие, чёткие приказы. Его присутствие, обычно редкое в повседневных делах, лишь подчёркивало масштаб катастрофы. И вот, утром того самого дня, когда Паркеры читали объявление о волонтёрстве, в лесу нашли одного из пропавших. Молодого парня Лиама. Его тело обнаружили в двух милях от озера Зеркало Теней, аккуратно прислонённым к стволу старой сосны. Он был абсолютно сухим. Одежда, волосы, кожа — ни намёка на влагу. Но когда патологоанатом вскрыл грудную клетку, изумлённый возглас замер у него в горле. Лёгкие юноши были переполнены кристально чистой водой. Они были тяжёлыми, водянистыми, будто их вынули прямо со дна озера. При этом — никаких признаков борьбы, утопления в привычном смысле, водорослей или ила в дыхательных путях. Только мёртвая, неестественно чистая вода внутри, в то время как снаружи не было ни капли. — Это... невозможно, — прошептал молодой техник, отшатнувшись от стола. Волосы на его затылке встали дыбом. Логика преступника, если это был преступник, не поддавалась никакому осмыслению. Если хотел утопить — бросил бы в озеро, в двух шагах. Если хотел скрыть тело — не оставлял бы его на видном месте в лесу. Зачем тащить сухое тело за две мили, чтобы... наполнить его водой изнутри уже после смерти? Шериф Брукс снял кепку и устало потер лоб. Уотсон молча курил в углу, его лицо было зелёным. Гектор Грейсон стоял неподвижно, глядя на тело. Его каменное лицо ничего не выражало, но в глазах, обычно холодных и расчётливых, плескалась тень чего-то, что было сильнее непонимания. Тень древнего, знакомого ужаса. За окном морга светило солнце. В городе шла своя жизнь. Но для тех, кто был в курсе, Мирроскрап больше не казался просто странным захолустьем. Он превратился в огромную, ненасытную ловушку, механизм которой работал по своим, нечеловеческим законам. И пока одни жители надеялись на заработок на кукурузных полях, другие понимали — в городе завёлся новый охотник. И его методы были страшнее любого лесного чудища. ... Старый жёлтый школьный автобус, переоборудованный под рейсовый, подкатил к остановке с визгом тормозов. Дверь со скрежетом открылась, впуская внутрь запах бензина и пыли. Санни, Макс и Кейт вошли последними, и дверь захлопнулась у них за спиной, словно отрезая путь к отступлению. Внутри было на удивление полно. Рабочие в потёртых комбинезонах, несколько женщин с корзинками, пара угрюмых подростков. Когда Паркеры прошли вглубь, чтобы найти свободные места, разговоры стихли. Не полностью, а именно так, как стихает шум, когда в комнату входят те, о ком только что говорили. Десятки глаз скользнули по ним, оценивающе, осуждающе, и тут же отвернулись. Наступило тягостное молчание, нарушаемое лишь рокотом двигателя. Потом громкий, звонкий детский голос прорезал тишину: — Мама, а это те самые ребята, которые памятник сломали? Санни почувствовала, как сжимается её сердце. Она не смотрела, но знала, что все взгляды снова прикованы к ним. — Да, сынок, — раздался громкий, нарочито-ясный голос женщины, сидевшей двумя рядами впереди. Она даже не обернулась. — Это они. Безответственные приезжие, которым закон не писан. Наших предков не уважают, нашу историю топчут. Вот такие. Слова висели в воздухе, тяжёлые и ядовитые. Кейт опустила голову, её уши горели. Макс сидел, стиснув кулаки на коленях, его челюсть была напряжена до боли. Он сглотнул, пытаясь подавить волну ярости. — Но они же просто... — начал он сквозь зубы, поднимаясь с места. Санни молниеносно схватила его за руку выше локтя, её пальцы впились в кожу. — Макс, нет, — прошептала она, глядя прямо перед собой. — Сиди. Но её вмешательство было замечено. — О, смотри-ка, — фыркнул какой-то мужчина с бородой. — Сестрёнка заводилу на цепь посадила. Правильно. Держи их в узле, а то ещё чего натворят, невоспитанные. Это было последней каплей. Негодование, недели накопленного стресса и унижения поднялись в Санни комом. Она уже открыла рот, чтобы что-то сказать — что именно, она и сама не знала, — но в этот момент на потолке автобуса с оглушительным ХЛОПКОМ лопнула старая люминесцентная лампа. Осколки пластика и стекла дождём посыпались на сиденья, люди вскрикнули, отшатываясь. На мгновение воцарилась полная, оглушённая тишина, нарушаемая лишь шипением оставшейся без пары лампы. Водитель, не оборачиваясь, рявкнул: — Уселись? Тогда едем! Автобус с рычанием тронулся с места, выезжая на пыльную дорогу, ведущую прочь от города. В салоне больше никто не разговаривал. Все сидели, уставившись в окна или в пол, потрёпанные внезапной вспышкой и последовавшей тишиной. Даже ребёнок притих. Санни, всё ещё держа Макса за руку, смотрела на осколки у своих ног. Это была случайность. Просто старая проводка и плохая лампа. Но в её перегруженном сознании это на секунду показалось ответом — слепым, яростным, физическим ответом города на злобу, которую он же и порождал. Они ехали на кукурузное поле, надеясь заработать. Но становилось ясно, что никакие деньги не спасут их от самого главного — от того, что они навсегда останутся здесь чужими, козлами отпущения для всех страхов и обид этого странного, тёмного места под названием Мирроскрап. Автобус выгрузил их на краю того, что можно было назвать лишь сельскохозяйственной империей. Вместо ожидаемого просто поля перед ними раскинулась целая ферма: бесконечные, густые ряды кукурузы, выше человеческого роста, шелестели на ветру, словно зелёное море. Дальше виднелись загоны со скотом и курятники, откуда доносилось глухое мычание и кудахтанье. Воздух пах навозом, пылью и сладковатым запахом зреющих початков. Их растерянность длилась недолго. — Санни! Макс! Кейт! К ним, размахивая руками, бежали Кларисса и Мартин Браунс. Их лица сияли от радости увидеть знакомых в этой сельской глуши. — Вы тоже на волонтёрство?! — обрадовалась Кларисса. — Отлично! Мы с Мартином тоже. Родители бы нас одних не отпустили, так что... — она кивнула в сторону забора. Там, прислонившись к столбу и абсолютно расслабленный, стоял Рой Вагнер. Он наигрывал меланхоличную мелодию на губной гармошке, создавая странный саундтрек к происходящему, и время от времени протягивал через забор кусочки яблока двум сонным лошадям. Вид у него был такой, будто он медитирует на вершине горы, а не готовится к тяжёлому труду на поле. После леса, шамана и внезапного ружья эта картина казалась сюрреалистичной. — Ну, хоть знакомые лица есть, — с облегчением выдохнул Макс. — А то я уже думал, мы тут одни, как... Его слова оборвал рёв подъезжающего двигателя. На пыльную площадку перед фермой вырулил полицейский внедорожник. Из-за руля вышел сам Гектор Грейсон — высокий, суровый, в идеально отутюженной форме. Его появление заставило многих волонтёров замереть. А из пассажирской двери выпрыгнула Венди. Она была в простой футболке и джинсах, её рыжие волосы были убраны под кепку. — Папа на дежурстве, проверяет периметр после... ну, вы знаете, — тихо объяснила она, поймав взгляд Макса. Её салатовые глаза были серьёзны. — А в городе сейчас... не самое безопасное место для прогулок. Казалось, на этом сюрпризы должны были закончиться. Но нет. Вслед за полицией на поле въехал потрёпанный микроавтобус с логотипом «Небесный Вестник». Из него, как клоуны из автомобиля, посыпались репортёры с фотоаппаратами. А впереди всех, словно генерал, ведущий войска в бой, шла Филис Ван Дорн. Женщина лет сорока пяти, с идеальной, слишком тугой причёской и острым, хищным взглядом из-под очков в тонкой оправе. Она была главным редактором, гущей и перцем всех местных сплетен. Её взгляд, быстрый и оценивающий, пробежался по толпе и мгновенно зацепился за троицу Паркеров. На её губах расплылась улыбка, в которой не было ни капли тепла. — А вот и наши... знаменитости, — её голос был громким, сладким и ядовитым. — Как поживаете, юные вандалы? Надолго к нам или уже собираетесь сбежать, оставив за собой ещё один... памятный след? Она поднесла диктофон, а фотограф тут же щёлкнул камерой, ловя реакцию Санни. Внутри у Санни всё сжалось в тугой, болезненный узел. Ненависть к этому слащавому, публичному унижению поднялась комом в горле. Её пальцы вцепились в подол куртки. Она чувствовала, как Макс закипает рядом, а Кейт съёживается. «Не дай им того, чего они хотят. Не показывай злость. Не давай заголовков». Она сделала глубокий, почти незаметный вдох, заставила свои губы растянуться в что-то, отдалённо напоминающее нейтральную улыбку, и посмотрела куда-то поверх головы Ван Дорн. Ферма, которая должна была стать местом для простого заработка, превратилась в арену. Арену, где сошлись их скрывающийся дядя-авантюрист, суровый шеф полиции, колючая дочь-подросток и главная сплетница города. И все они так или иначе смотрели на троих Паркеров. Тихий, солнечный день на кукурузном поле обещал быть очень, очень долгим. Начало волонтёрства объявили коротким свистком. Ферма загудела, как разбуженный улей. Команды разбрелись по своим участкам: одни с тяжёлыми мотыгами отправились полоть бесконечные грядки с капустой, другие с вёдрами потянулись к коровникам. В воздухе витала смесь деловой суеты и ленивого летнего зноя. Максу и Санни указали на картофельное поле — ровные, уходящие к горизонту ряды зелёной ботвы, соседствующие со стеной высокой кукурузы. Их задача была проста до безобразия. Санни выдали пустую пластиковую бутылку из-под кваса с узким горлышком и приказали собирать колорадских жуков, бросая их внутрь, чтобы потом утопить. Макс получил тяпку — выпалывать сорняки между рядами. Для Санни это было равносильно пытке. Она бледнела при одном виде этих ярко-оранжевых, с чёрными полосками насекомых, жирно сидящих на листьях. Мысль о том, чтобы взять их пальцами, заставляла её кожу покрываться мурашками. А идея медленного утопления в мутной воде была отвратительна на каком-то глубоком, экзистенциальном уровне. — Не могу, — прошептала она, замирая над первым кустом, усеянным жуками. И тут, словно по волшебству, с её плеча сорвалась чёрная молния. Черныш, до этого момента наблюдавший за происходящим с видом философа, внезапно ожил. Его клюв щёлкнул раз, другой — и два жука бесследно исчезли. Воронёнок, довольный, вернулся на плечо, проглотил и тут же снова устремился к следующему кусту. Он работал с тихой, методичной эффективностью, будто был не птицей, а высокотехнологичным роботом по уничтожению вредителей. «Либо птица от Бога, либо тайный агент под прикрытием», — подумала Санни с суеверным облегчением. Тем временем у Макса дела шли не лучше. Тяпка в его городских руках казалась оружием пришельцев. Первый же размах закончился тем, что он со звонким «АГХ!» ударил себя обухом по колену. Второй и третий заходы привели лишь к тому, что он содрал кожу на ладонях и умудрился загнать под ноготь занозу размером со спичку. Он стоял, пыхтя от злости и боли, глядя на едва пострадавший сорняк, который, казалось, дразнил его своей живучестью. А Кейт... Кейт получила, казалось бы, самую приятную работу — проверить клумбы с цветами у главного дома. Но её мозг, работающий в режиме гиперактивного калейдоскопа, быстро потерял интерес к простому «проверить». «Семь лепестков... у этого — девять... а у вон того — пять, но они сросшиеся... интересно, если сорвать все лепестки по одному, сколько всего получится?» — через пять минут она уже сидела на земле, окружённая растущим рядом с клумбой холмиком оборванных лепестков. Потом её внимание переключилось на весёлый писк. Из-за угла загона доносилось беззаботное попискивание. Она подкралась и заглянула. За низким заборчиком копошился жёлтый, пушистый коврик из цыплят и утят. Они были такими маленькими, такими совершенными! В её голове мгновенно созрел чёткий, безупречный план: 1. Залезть к ним. 2. Погладить всех (приоритет — самые пушистые). 3. Достать из кармана крекер, раскрошить и устроить пир. 4. Возможно, самого тихого и жёлтого взять с собой, чтобы скрасить вечер (он же поместится в карман или в пустую корзинку для цветов!). Осторожно оглядевшись (взрослых кур и уток поблизости не было видно), она перекинула ногу через заборчик. Её лицо озарила блаженная улыбка. Она не знала лишь одного — что материнский инстинкт у пернатых не зависит от видимости. И что где-то рядом, за сараем, несколько пар зорких, круглых глаз уже заметили нарушителя, приближающегося к их драгоценным птенцам. Пока они просто замерли. Но это было только «пока». Макс кое-как сражался с сорняками, а Санни с отвращением наблюдала за кулинарными подвигами Черныша, Кларисса и Мартин Браунс демонстрировали образцовую эффективность. Они двигались по рядам кукурузы слаженно, как механизм: Мартин срывал тяжёлые, золотистые початки, Кларисса ловко снимала с них зелёную «одежду» и складывала в плетёные корзины. Между ними, как метроном, перемещался дядя Рой. То он помогал на секунду, то снова прикладывал к губам гармошку, извлекая меланхоличные блюзовые ноты, то валился на спину в тени стога сена, накрыв лицо соломенной шляпой, будто размышляя о бренности бытия. Один раз его заметили у загона, где он, серьёзно беседуя, чесал за ухом огромную пегую корову по имени Долли. — Понимаешь, Долли, — доносился его задумчивый голос, — вся суть — в движении. Статика убивает душу. Даже трава растёт, даже звёзды падают... Неподалёку, на грядке с морковью, работала Венди. Её рыжие волосы сливались с оранжевыми пучками ботвы. Она ловко выдёргивала корнеплоды, отряхивала землю и кидала в ящик. Её взгляд время от времени скользил в сторону картофельного поля, где Макс, красный от натуги и злости, в очередной раз атаковал сорняк и снова чуть не вывихнул себе плечо. Уголок её рта дрогнул. — Эй, городской, — крикнула она, не сдерживая сарказма. — Ты с этой штуковиной нападаешь или защищаешься? Похоже, сорняк уже выигрывает по очкам. Макс, с мозолями на руках и болью в колене, резко выпрямился. — А тебе-то что? Морковку свою копай, рыжая бестия. Я тут стратегическую операцию провожу! — Стратегию вижу — заморить голодом? — парировала Венди. — Через час он тебя сам выкорчует и посадит на своё место. — О, хоть кто-то в этом городе с чувством юмора! — огрызнулся Макс, делая шаг в её сторону. — Правда, таким же тупым, как эта твоя морковка! — Моя морковка хотя бы прямая и полезна! В отличие от некоторых! Перепалка нарастала как снежный ком. Санни, увлечённая спасением картошки с помощью своего пернатого спецназа, лишь на секунду отвернулась, чтобы вытряхнуть из бутылки недоеденного Чернышем жука. Когда она обернулась обратно, её брат и Венди уже не стояли на месте. Они, сплетясь в нелепый, громко ругающийся клубок, катались по земле между грядками, поднимая клубы пыли. Макс пытался удержать Венди за руки, а она, ловко выкручиваясь, норовила насыпать ему земли за воротник. — Прекратите! Немедленно! — закричала Санни, бросаясь к ним. Но её голос потонул в новом, громком «подбадривании». Дядя Рой, словно увидев самое захватывающее представление за последние годы, вскочил, сбросил шляпу и, размахивая ею, принялся выкрикивать, как на боксёрском поединке: — Бей! Бей! Бей! Левым хуком! Давай, малыш, не поддавайся! О, хороший удар! — Было совершенно непонятно, кого из дерущихся он поддерживает. Казалось, его радовал сам факт стихийной, животной драмы. И тут, словно стервятники на запах крови, на поле вылетела Филис Ван Дорн со своей свитой. Её глаза загорелись лихорадочным блеском. — Идеально! Просто идеально! — зашипела она фотографу. — Ловите крупным планом! Дочь шефа полиции в драке с тем самым вандалом-подростком! Гектор Грейсон, не способный контролировать ни город, ни собственную дочь! Читатели с ума сойдут! Щелчки затворов застрекотали, как автоматные очереди. Санни, пытаясь растащить дерущихся, видела, как на лицах ассистентов Ван Дорн расцветают злорадные улыбки. Эта драма была не просто стычкой — она стала готовой, сочной сенсацией для «Небесного Вестника», и Филис уже мысленно сочиняла ядовитые заголовки, которые больно ударят и по подросткам, и по репутации самого Гектора Грейсона. Пока на одном конце поля разворачивалась мелодрама с дракой и папарацци, на другом Кейт вела свою тайную, важную операцию. Её корзина для «проверки цветов» теперь мягко попискивала и шевелилась, набитая пушистым, жёлтым добром. Она уже мысленно представляла, как они будут жить у них в доме, строя домики из коробок... Её идиллию разрушил дикий, пронзительный вопль. Из-за угла сарая, распушив все свои уродливые кожные наросты, выкатился индюк. Он глядел на неё круглыми, безумными глазами и издавал звуки, похожие на поломку старой патефонной пластинки. Это был сигнал тревоги. И ад вырвался на волю. Из сарая, шипя как паровая катапульта, выкатились два огромных белых гуся. За ними, выгнув шею и хлопая крыльями, выбежал гусак — он был почти с Кейт ростом, и в его чёрных глазах горела чистая, неприкрытая ненависть. С оглушительным кудахтаньем из-под навеса вылетела наседка-курица, а следом, крякая так, будто ругалась последними словами, примчалась утка-мать. Кейт на мгновение застыла, оценив масштаб катастрофы. Её инстинкт самосохранения наконец-то пересилил инстинкт коллекционера. Она рванула с места, прижимая к груди драгоценную, пищащую корзину. За ней, поднимая тучи пыли и перьев, помчалась вся пернатая ярость фермы. Она неслась через поле, как торпеда, ведя за собой живой, шумящий и крайне агрессивный шлейф. Волонтёры, мирно половшие грядки, в ужасе разлетались в стороны, попадая под шквал крыльев и получая случайные удары клювами. «Птичий удар» обрушился на поле, сея хаос. Пробегая мимо кукурузных рядов, Кейт крикнула: «ПРЯЧЬТЕСЬ!». Кларисса и Мартин, не раздумывая, нырнули в гущу высоких стеблей, как солдаты в окопы. Дядя Рой, оценив ситуацию со скоростью истинного авантюриста, не стал бежать. Он с грацией тореадора развернулся и в один прыжок оказался на широкой спине коровы Долли. — Хо-хо! Настоящее сафари! — закричал он, держась за её холку, а Долли лишь меланхолично жвала жвачку, глядя на суматоху. Фотографы «Небесного Вестника», увидев новую «звезду» — мужчину на корове, — уже нацелили объективы, но не успели сделать кадр. Белые гуси, решив, что эти люди с чёрными ящиками — часть угрозы, сменили цель. С грозным шипением они атаковали папарацци, заставляя тех отбиваться дорогими камерами. Апофеозом стал полёт курицы-наседки. Обезумев от материнской ярости, она нашла в себе силы невиданного броска. Она взмыла в воздух и, как крылатая ракета, врезалась прямо в идеально уложенную, твёрдую от лака причёску Филис Ван Дорн. Раздался душераздирающий крик редактрисы, смешанный с ликующим кудахтаньем. Перья, шпильки и чувство собственного достоинства полетели во все стороны. Месть была исполнена. Наступила секунда ошеломлённой тишины, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием Кейт и яростным шипением гусей. Макс и Венди, забыв про свою драку, стояли с открытыми ртами, наблюдая за фееричным разгромом. Санни, поняв, что по земле бежать бесполезно, ловко взобралась на ближайший забор, а Черныш с возмущённым карканьем атаковал с воздуха слишком близко подлетевшую утку. А дядя Рой, восседая на своей новой боевой подруге Долли, сиял, как ребёнок на ёлке. — Великолепно! Просто великолепно! — кричал он, чуть ли не аплодируя. — Нэнси не поверит! Руби обзавидуется! А Томас... о, как же будет злиться Томас, что пропустил такое! Для него этот день перестал быть скучным волонтёрством. Он превратился в захватывающую историю, которую будут рассказывать годами. Историю о Великом Птичьем Побеге и о том, как он, Рой Вагнер, героически уворачивался от пернатой кары верхом на корове. Хаос закончился так же внезапно, как и начался. Хозяин ранчо, багровый от ярости, появился с громким рёвом, заглушив даже шипение гусей. Его авторитет и знакомые команды подействовали на птиц магически. Вскоре, с помощью Санни, Макса и даже Венди (которая с ехидной ухмылкой отцепила разъярённую курицу с головы Филис Ван Дорн, бросив: «Неплохой аксессуар, но вам не идёт»), весь пернатый бунт был загнан обратно в загоны под тройным замком. Кейт бесследно исчезла. На деле она, сжимая свою драгоценную корзину, вместе с близнецами затерялась в самом сердце кукурузного лабиринта. Спрятавшись в зелёной пещере из стеблей, она торжествующе открыла крышку, показывая Мартину и Клариссе пищащих, жёлтых «сообщников». Её план по их воспитанию и дрессировке был уже детально проработан. Их уединение нарушил лишь дядя Рой, бесшумно материализовавшийся, как призрак. Он подмигнул, приложил палец к губам в знак молчаливого соучастия и так же тихо растворился, не став выдавать молодёжь. Объявили перерыв. Волонтёры, потрёпанные, в перьях и пыли, разбрелись по тенистым уголкам, чтобы перевести дух и перекусить. Санни, всё ещё взвинченная, решила отойти подальше от всех. Её внимание привлекла старая яблоня на краю поля. На ней, будто капли крови, висели крупные, идеально красные яблоки. Одно из них свисало так низко, что казалось приглашением. «Просто яблоко. Просто еда», — попыталась убедить себя Санни, вспоминая кошмар. Она сорвала плод. Он был тяжёлым, прохладным, пахнущим летом. Она поднесла его ко рту, но в этот момент её отвлёк Макс, который, перематывая бинт на руке, бубнил что-то о том, как он «прибьёт Кейт, когда найдёт» и как «эта рыжая стерва ему всю плешь проела». Санни вздохнула, отвернулась от него и снова посмотрела на яблоко. Оно лежало у неё на ладони. Но это было уже не оно. Красивый красный плод превратился в сморщенный, коричневый, гнилой огрызок, покрытый белой плесенью. Прошло не больше пяти минут. Ледяная волна страха пробежала по её спине. Это не случайность. Слишком похоже. Слишком... намеренно. Сон пытался прорваться в реальность, как предупреждение или как проклятие. «Нужно предотвратить. Нужно быть ближе к людям. Даже к тем, кто ненавидит. Даже к тем, кто презирает. Толпа — единственное укрытие». — Эй, ты чего, гусями напугалась до полусмерти? — раздался насмешливый голос рядом. Санни вздрогнула и быстро сжала в кулаке гнилой огрызок, пряча его от глаз. Рядом стояла Венди, вытирая грязные руки о джинсы. — Нет, — коротко ответила Санни, заставляя голос звучать ровно. Потом, сделав над собой усилие, добавила: — Слушай, Венди... Такое здесь часто бывает? Аномалии всякие? Венди нахмурилась, её насмешливость на секунду сменилась настороженностью. — Ты о чём? — Ну... странности. Непонятные вещи. Как с погодой той... или ещё что. Венди пожала плечами, но её взгляд стал серьёзнее. — Полиция сейчас не до погоды. Пропавшие без вести. Уже несколько человек. Батя в деле по уши. Говорят, одного нашли... утопленником, который не топился. Лёгкие, типа, полны воды, а сам — сухой, в лесу. Бред какой-то. Но это слухи. Меня к делу близко не подпускают, слава богу. Её слова не утешили Санни, а наоборот, вогнали в неё холодный, железный стержень убеждённости. Город был опасен не только монстрами из леса и призраками. В нём творилось что-то системное, непонятное и смертоносное. И в этой ситуации оставаться в одиночестве, прятаться — было самоубийством. — Понятно, — тихо сказала Санни. — Спасибо. Она отвернулась и пошла обратно к толпе волонтёров, к их смеху, разговорам и косым взглядам. Её место было там. Сейчас — среди них. Даже если они её ненавидят. Потому что то, что бродит в тени Мирроскрапа, ненавидит их всех вместе ещё сильнее. И действует куда тише, чем разъярённые гуси. Макс стоял над последним клочком картофельного поля, сжимая рукоятку тяпки так, что пальцы побелели. Всё его тело гудело от усталости и подавленной ярости. Этот город, этот штраф, эта идиотская работа, Кейт со своими вечными проблемами, эта рыжая стерва Венди, которая умудрилась и влюбить в себя, и бесить одновременно — всё это клокотало внутри, требуя выхода. «Нахрена всё это? — думал он, яростно вонзая тяпку в землю. — Чтобы сдохнуть здесь, в этой дыре? Чтобы меня, как жука, утопили в бутылке из-под дешёвого кваса?» Он рубил сорняки не для урожая. Он рубил их, как врагов. Каждый удар был по этому городу, по его нелепой судьбе, по собственному бессилию. Адреналин и злость придавали ему сил, и скоро перед ним остался лишь один, последний куст на самом краю поля, у самой опушки леса. Он был странным. Высоким, почти по пояс, с листьями, похожими на папоротник, но цвета ржавчины и запёкшейся крови. Он казался чужим, пришлым, и от этого ещё больше бесил Макса. — И ты тоже... заодно со всеми, — пробормотал он и со всего размаху ударил по стеблю. Удар отдался в руках, как от удара по резиновому кабелю. Растение лишь качнулось. Ни царапины. — Что за... — Макс ударил ещё и ещё. Тяпка звенела, отскакивала, оставляя на странном папоротнике лишь лёгкие потёртости. Ярость, тлеющая в нём, вспыхнула ярким пламенем. Он бросил бесполезную тяпку, подошёл к тележке с инструментами и схватил тяжёлый, старый топор. Без раздумий, с криком, обрушил его на растение. ТЫНННК! Звук был, как от удара по прочному пластику. Топор отскочил, едва не вырвавшись из рук. На листьях не было и зазубрины. — Нет, так не пойдёт, — прошипел Макс, уже почти не контролируя себя. Его взгляд упал на металлический баллончик с едкой химией, которую использовали против паразитов. «Сдохнешь, тварь». Он направил распылитель и нажал. Облако едкого аэрозоля окутало красный папоротник. И тогда случилось нечто, на что его мозг не успел даже отреагировать. Из земли прямо у его ног, с тихим шелестом, похожим на змеиное шипение, выстрелили десятки тонких, жилистых лиан цвета старой крови. Они двигались с неестественной, пугающей скоростью. Одна, другая, третья — они обвили его лодыжки, сжавшись, как стальные тросы. Боль пронзила ноги, но крик застрял в горле от чистого шока. Прежде чем он успел понять, что происходит, лианы РЕЗКО дёрнули. Макс с грохотом рухнул на землю. Инструменты, баллончик — всё полетело в стороны. Сила, тянувшая его, была чудовищной. Он вскрикнул, цепляясь руками за землю, за кочки, но его безжалостно тащило по земле, как мешок с картошкой, прямо в тёмную, сомкнувшуюся чащу леса, что начиналась в двух шагах от поля. Последнее, что он увидел, прежде чем лес поглотил его, — это безразличное, багровое сияние того самого папоротника и понимание, что его ярость столкнулась с чем-то гораздо более древним, живым и смертельно опасным. Тревога начала подкрадываться к Санни, как холодная тень, когда перерыв подошёл к концу, а Макса всё не было. Сначала она подумала, что он просто затаился где-то, зализывая раны и злость. Но его не было ни у импровизированной столовой, ни у водяной колонки. — Кто-нибудь видел моего брата? — её голос прозвучал громче, чем она планировала, нарушая послеобеденную лень. Волонтёры подняли на неё взгляды, равнодушные или раздражённые. — Своих присматривай, — бросил кто-то. — Нам своих дел хватает. Санни почувствовала, как комок подступает к горлу. Она обошла близнецов — те отрицательно покачали головами. В этот момент из кукурузы, запыхавшаяся и с тайным блеском в глазах, вынырнула Кейт. — Санни! Ты не представляешь... — Где Макс? — резко перебила её Санни. Кейт замялась, оглядываясь. — Не знаю. Я же с... с кукурузой была. Паника, холодная и липкая, окончательно обняла Санни. В этот момент свой голос подала Венди. Она стояла у самой опушки леса, рядом с тем самым странным багровым папоротником. — Эй. Смотрите сюда. Они подбежали. Картина говорила сама за себя. Тяпка Макса валялась в борозде. Неподалёку лежал тяжёлый топор. Земля вокруг была изрыта, как будто по ней волочили что-то тяжёлое. А от самого папоротника в глубь леса уходила чёткая, глубокая борозда — след волочения, прерываемый вмятинами от каблуков или локтей. Тишина, наступившая после этого открытия, была оглушительной. Кейт схватилась за рот, её глаза округлились от ужаса. Кларисса и Мартин переглянулись, бледнея. Даже на обычно невозмутимом лице Венди промелькнула тень тревоги. — С ним что-то случилось! — выдохнула Кейт, и её голос задрожал. — Надо... надо всем сказать! Поднять всех на ноги! Его искать! Санни сжала кулаки, её ногти впились в ладони. План — держаться с людьми, оставаться на виду — разлетелся в прах в одно мгновение. — Никто нам не поможет, Кейт, — её собственный голос прозвучал чужим, плоским. — Ты забыла? Мы для них вандалы. Проблема. Они будут плевать в потолок, пока не станет слишком поздно. Лес... или что-то в нём... снова хочет нас утащить. Поодиночке. Она посмотрела на испуганные лица сестры и близнецов, на нахмуренное лицо Венди. Страх кричал внутри, чтобы бежать, звать на помощь, прятаться. Но под ним, холодной и твёрдой, как сталь, поднималась решимость. Макс был её братом. Её ответственностью. — Хорошо, — сказала Санни, выпрямляя спину. — Значит, мы — его команда. Мы сами. Она быстрым, оценивающим взглядом окинула тележку с инструментами. — Берём всё, что может пригодиться. Лопаты. Тяпки. Топоры. Эти баллончики с химией. Фонари, если найдутся. Кейт, видя решимость сестры, тут же кивнула, её страх сменился лихорадочной готовностью. Близнецы, не говоря ни слова, начали собирать инструменты. Венди секунду колебалось, её взгляд метнулся в сторону, где её отец разговаривал с хозяином ранчо. Потом она с резким движением взяла лопату. — Я знаю эти леса лучше вас. Но если наткнёмся на что-то... — она не договорила, но все поняли. Через несколько минут небольшая, плохо вооружённая, но решительная группа стояла у зловещей борозды, уходящей в лесную чащу. Санни взглянула на след, потом на своих спутников. Её план «быть ближе к людям» рухнул. Теперь её планом было идти туда, куда людей обычно не зовут. И вернуть своего брата. — По следу, — тихо сказала она и сделала первый шаг в зелёный, безмолвный мрак. Остальные, не раздумывая, последовали за ней. ... Сознание вернулось к Максу вместе с болью. Голова гудела, тело ныло в местах, где его тащили по земле, а лодыжки горели от порезов. Он открыл глаза. Его окружал не лес, а руины. Руины того, что когда-то было огромной, изящной оранжереей. Стеклянные панели потолка и стен были давно разбиты, заплетены толстыми лианами и покрыты ковром из мха и тёмного, бархатистого плюща. Сквозь проёмы пробивался тусклый, зелёный свет. Но самое странное были не руины, а то, что в них росло. Повсюду буйствовали пёстрые, незнакомые цветы. Их лепестки отливали ядовитыми оттенками лилового, кислотно-жёлтого, чёрного с алой прожилкой. Они пахли одуряюще-сладко, и этот запах кружил голову. А сам Макс оказался в примитивной, но прочной клетке, сплетённой из живых, толщиной в руку, стеблей дикой розы. Каждая колючка была размером с гвоздь. Он дёрнулся — и острые шипы впились ему в плечо и бедро, оставив на коже кровавые царапины. Он замер, скрипя зубами от боли. И тогда он увидел их. В тени, под особенно пышным кустом с синими, похожими на колокольчики цветами, лежал скелет. Кости были белыми, чистыми, будто отполированными, и их нежно обвивала тонкая, зелёная берёзка, проросшая прямо сквозь грудную клетку. Рядом валялся истлевший рюкзак и ржавая фляга. «Кто-то здесь был до меня. И не выбрался». Мысль ударила с леденящей ясностью. Шорох. Тихий, влажный, скользящий звук, как будто что-то большое и гибкое двигалось по каменному полу, поросшему мхом. Макс затаил дыхание, съёжившись в комок посреди своей колючей тюрьмы. Оно появилось не сбоку. Оно спустилось сверху. На гибких лианах, свисавших с балки, раскачивалась, как на качелях, фигура. Она была похожа на женщину — высокую, изящную. Но сходство было обманчивым. Её кожа была нежного розового цвета, как лепесток пиона. Уши, длинные и заострённые, закручивались вверх, как усики вьюнка. Вместо волос с её головы ниспадал пышный, полностью распустившийся цветок алой розы, от которого исходил тяжёлый, дурманящий аромат. Платье, сотканное, казалось, из живых лепестков белой лилии, колыхалось при движении. А на её обнажённых плечах, словно жуткие эпиaulettes, сидели две крупные, полураскрытые Венерины мухоловки, их зубчатые края медленно сжимались и разжимались. Существо мягко опустилось на пол в нескольких шагах от клетки. Улыбка, появившаяся на её лице, обнажила два ряда мелких, острых, как у пираньи, зубов. — Ты потревожил сон моего дитя, — её голос звучал как шелест листьев под дождём, мелодично и опасно. — Моего прекрасного, терпеливого дитяти. Оно никого не трогало. Оно лишь пило солнце и росло. А ты пришёл с громом и ядом. Макс, несмотря на леденящий страх, сжимавший горло, почувствовал знакомый прилив глупой, отчаянной бравады. Страх у Паркеров часто выливался в гнев. А гнев — в болтовню. — О-отлично, — его голос дрогнул, но он заставил себя говорить. — Извини, что не позвонил заранее. Твоё «дитятко» выглядело как какой-то инопланетный бурьян. А я тут... прополку вёл. Без обид. Отпусти, и мы разойдёмся миром. Я даже... полольник тебе новый куплю. Взамен сломанного. Алый Папоротник (ибо это, очевидно, была она) склонила голову набок, и мухоловки на её плечах жадно щёлкнули. — Мир? — она рассмеялась, и звук был похож на треск ломающихся стеблей. — Ты принёс в мой дом шум, железо и яд. Ты осквернил тишину. Здесь нет «мира». Здесь есть только тишина. Или песня сока, льющегося в землю. Как у того, — она кивнула в сторону скелета, и берёзка, обвивавшая кости, нежно качнула веткой. Максу стало физически плохо, но отступать было некуда. — Слушай, флора-фауна, я вообще-то человек! Меня ищут! Сейчас сюда ворвутся... — он запнулся, понимая, что это вряд ли. — Пусть ищут, — прошептала она, делая шаг ближе. Её розовые пальцы с ногтями, похожими на острые шипы, протянулись к прутьям клетки. — Пусть находят только цветы. Красивые, тихие цветы, что вырастут на твоей тишине. Это будет куда лучше, чем твой шум. Макс отшатнулся, впиваясь спиной в колючки. План «отболтаться» явно провалился. Теперь нужно было либо чудо, либо он станет удобрением для этого проклятого сада. ... На ранчо суета после птичьего побоища наконец улеглась, сменившись усталой рутиной. Именно в этот момент и грянул гром. Вернулся Гектор Грейсон. Его каменное лицо стало ещё суровее, когда он не обнаружил Венди среди волонтёров. — Где моя дочь? — его голос, тихий и низкий, заставил замерзнуть кровь у ближайшего работника. — Да она... с другими подростками где-то, — пробормотал тот. — С какими конкретно? — уже рыкнул Гектор. Начался опрос. Никто не видел. Ни Венди, ни Паркеров, ни Браунсов. Как сквозь землю провалились. В этот момент к месту событий подошёл Рой. На его лице не было и тени привычной беззаботности. Он только что обошёл весь периметр и не нашёл ни Клариссу, ни Мартина. — Они пропали, — констатировал он, и в его глазах горел холодный, яростный огонь. — Все. Целая группа. Разразился скандал. Гектор Грейсон, обычно сдержанный, обрушил на организаторов и остальных взрослых шквал обвинений в халатности, недосмотре, безответственности. Его гнев был страшен, потому что под ним сквозил животный, отцовский страх. Рой не кричал. Он стоял, скрестив руки, и его молчание было красноречивее любых слов. Внутри него бушевала буря: злость на себя. «Я должен был следить. Я думал, здесь безопасно. Томас меня убьёт. Руби не простит. И всё из-за моей... глупости». Его легкомыслие, его вера в свою удачу впервые дали чудовищную трещину. Ферма погрузилась в хаос второго акта. Но на этот раз — хаос тихой, взрослой паники, от которой становится ещё страшнее. ... Тем временем маленький отряд двигался вглубь леса, как игла по невидимой нити следа. Санни шла впереди, её взгляд был прикован к земле, к борозде, которая временами терялась, но которую Венди с её знанием леса снова находила. Страх сжимал Санни горло ледяным кольцом, но под ним пульсировала другая, более сильная сила — стальная решимость. «Найду. Во что бы то ни стало». Мартин и Кларисса жались друг к другу, их плечи постоянно соприкасались. Каждый шорох в чаще, каждая незнакомая тень заставляли их вздрагивать. Они шли не из храбрости, а из чувства долга и страха остаться одни. Венди молча прокладывала путь, её топор с хрустом расчищал заросшие папоротником тропинки. Её лицо было сосредоточено, в салатовых глазах — не страх, а сосредоточенная ярость и ответственность. Она завела их сюда. Кейт шла, не отставая от Санни, её пальцы белели от того, как сильно она сжимала ручку лопаты. Её обычная рассеянность куда-то испарилась, сменившись гипер-сосредоточенностью на цели. На плече Санни, укрывшись в её волосах, сидел Черныш. Он не каркал, не шевелился, только его чёрные глазки-бусинки безостановочно сканировали окружающую чащу, а клюв был плотно сжат. Лес вокруг них становился всё тише, всё гуще. Звуки фермы давно отступили, сменившись гнетущей, живой тишиной, которую нарушал лишь шелест их собственных шагов. Воздух стал тяжёлым, сладковатым, с примесью запаха влажной земли и чего-то цветочного, но приторного. И вот, сквозь частокол стволов, они увидели её. Заброшенная оранжерея. Гигантский скелет из ржавого металла и разбитого стекла, захваченный в плен буйной, неестественной жизнью. Она вся была увита лианами и покрыта мхом, но не лесным, а каким-то бархатисто-чёрным. А из всех щелей, из разбитых рам, из-под купола вырывалось безумие красок. Цветы алого, фиолетового, ядовито-жёлтого цветов, огромные, с мясистыми лепестками, колыхались в неподвижном воздухе. Таких цветов не могло быть в лесах Айдахо. Это был сад с другой планеты, проросший сквозь руины. След волочения вёл прямо внутрь, под сень этого странного, мертвого и живого одновременно места. Герои замерли на опушке, глядя на зияющий чёрный вход в оранжерею. Воздух вокруг неё звенел тишиной, но не мирной. Предупредительной. Им предстояло сделать отчаянный шаг. Шаг в это цветущее безумие, чтобы спасти друга и брата. Санни посмотрела на свою маленькую, испуганную, но вооружённую лопатами команду. Потом её взгляд вернулся к тёмному проёму. — Всё вместе, — тихо, но чётко сказала она. — Не отходить ни на шаг. Пошли. И, сжимая в руке тяпку так, что костяшки побелели, она сделала первый шаг к зияющему провалу в стене из стекла и цветов. Остальные, переведя дух, последовали за ней в тишину, которая обещала стать для них либо гробницей, либо полем битвы. Боль. Она была теперь его основным состоянием. Каждый неосторожный вдох, каждый пульс крови отзывался жгучей агонией в десятках колотых ран на спине, руках, ногах. Казалось, его искололи не шипами, а раскалёнными спицами. Кровь сочилась тонкими ручейками, смешиваясь с потом и прилипая к грубой ткани его одежды. Он чувствовал себя дичью, пойманной в капкан, которую уже начали потрошить. Но сидеть и ждать, пока эта... флора-вампирша решит его судьбу, было не в его правилах. Стиснув зубы от новой волны боли, он левой, менее повреждённой рукой нащупал в кармане джинсов складной ножик — маленький, дешёвый, но всё-таки стальной. Он с трудом открыл его дрожащими пальцами и, выбрав самый тонкий на вид стебель у основания клетки, с силой прижал лезвие и повёл вниз. Раздался скрип, будто он пытался пилить старый канат. Из надреза тут же выступила густая, липкая жидкость цвета тёмного мёда с резким, горьким запахом. И всё. Стебель даже не дрогнул. А вот Алый Папоротник — отреагировала. Её розовое, безмятежное лицо исказила гримаса, будто от внезапной зубной боли. Она даже не повернула головы. Просто махнула рукой, и земля у самого основания клетки Макса вздыбилась. Из рыхлой почвы, словно живая копьё, выстрелил новый, ещё более толстый стебель, усеянный шипами. Он не целился в тело. Он с хлёстким свистом ударил Макса по запястью. — АЙ! ЧЁРТ! Боль была ослепительной. Ножик вылетел из онемевших пальцев и со звоном упал где-то за пределами клетки, теряясь в зарослях. На запястье Макса тут же распухла ярко-алая полоса, а из нескольких проколов закапала кровь. — Тише, тише, шумный мальчик, — прозвучал шёпот Алого Папоротника. Она медленно повернулась к нему, и её мухоловки на плечах жадно щёлкнули в такт её словам. — Не порть музыку. Ты уже часть симфонии. Твоя боль — её диссонанс. Твоя тишина... — она снова улыбнулась, — будет её кульминацией. Слушай, как поют шипы, впиваясь в тебя. Это твой финальный аккорд. Макс, сжавшись вокруг новой, пульсирующей боли в запястье, почувствовал, как последние капли надежды уходят сквозь пальцы вместе с кровью. Он был пойман, обезоружен и изранен. Его бравада разбилась о непробиваемую, живую стену этого странного, цветущего ада. Осталось только ждать, когда эта симфония, как она её называла, достигнет своего конца. И конец этот, судя по белым костям в тени, будет очень, очень тихим. Тихо, как тени, группа прокралась внутрь оранжереи. Сладковатый, дурманящий запах ударил в голову. Кейт тут же неуверенно зевнула, её веки отяжелели. — Не вдыхать глубоко! — прошептала Венди, зажимая себе нос рукавом. И тогда они его увидели. Макс. Запертый в колючей клетке, похожий на избитого, окровавленного зверя. Его лицо было бледным от боли, но глаза, увидев их, расширились от ужаса. — Уходите! Бегите отсюда! — его хриплый крик прозвучал в гнетущей тишине. — Она... Но Санни уже двигалась. Разум отключился, остался только инстинкт. Она схватила топор из рук ошеломлённого Мартина и с диким криком занесла его над одним из колючих прутьев клетки. Удар. Лезвие с глухим стуком вонзилось в древесный стебель, но не перерубило его. И в тот же миг воздух пронзил тонкий, свистящий звук. Что-то большое и тёмное, со скоростью выстрела, просвистело прямо над макушкой Санни и с глухим ударом вонзилось в гнилую деревянную балку позади неё, заставив её содрогнуться. Это был шип, длиной с её предплечье и толщиной в палец. Санни замерла, почувствовав тёплую струйку, побежавшую по лбу. Она коснулась пальцем — и взглянула на алое пятно. Кровь. Шип лишь слегка задел кожу, но рана была глубокой. Кровь залила ей бровь, потекла по переносице и щеке, капая на плечо. Из самого сердца цветущих джунглей, с грацией хищника, выступила Она. Алый Папоротник. Её розовая кожа казалась фосфоресцирующей в полумраке, а глаза горели холодным, растительным интеллектом. Она не стала говорить. Она напала. Стебли-плети, усеянные шипами, выстрелили из темноты. Команда с криками рассыпалась. Кларисса и Мартин упали за обломок колонны. Венди, размахивая топором, отбивалась от одной лианы, но тут же вынуждена была отскочить от другой. Санни, с окровавленным лицом, металась, пытаясь уворачиваться от свистящих ударов, которые оставляли кровавые полосы на её спине и плечах, рвали одежду. Каждый удар был огненным. «Отвлечь! Нужно отвлечь её!» — пронеслось в голове Санни. Раненая, она рванула прямо мимо Алого Папоротника, петляя между огромных цветов. — Эй, розовая зараза! Я здесь! — закричала она, и плеть тут же просвистела, едва не сбив её с ног. Она бегала, падала, поднималась, чувствуя, как одежда на спине превращается в кровавые лоскуты, но видя краем глаза, как Венди и Кейт с лопатами подбежали к клетке Макса. Битва стала хаотичной. Подростки, вооружённые садовым инвентарём, пытались атаковать, но Алый Папоротник, казалось, предвидела каждый их ход. Лианы перехватывали удары топоров, обезоруживали, сбивали с ног. А она сама стояла неподвижно, лишь её пальцы шевелились, словно дирижируя этим жестоким балетом, а на лице играла безумная, спокойная улыбка. — Глупые... вы глупые, но по-спрашиваете... — её голос звучал со всех сторон, будто его шептали сами листья. — Каждого мы здесь видим. Каждого мы слышим и с каждого мы спросим... Вы как на выставке перед нами... Мы глядим во все глаза: кто что делает, кто что думает, кто что помнит... Слова были безумными, но в них была страшная логика. Санни, прижимаясь к холодной стеклянной стене и давя на рану на голове, вдруг осенило. Она смотрела не на них глазами. Она видела через всё, что её окружало. Через каждый цветок, каждый мох, каждую травинку в этой оранжерее. А если эта связь простиралась дальше?.. В миг её охватил новый, леденящий страх. Это не просто чудовище. Это сознание. Сознание леса, или его части, воплощённое в этой розовой хищнице. И она не просто защищает свой сад. Она наблюдает. Собирает. Помнит. И теперь они все, со своим страхом, болью и мыслями, попали прямо под её неусыпный, всевидящий взгляд. Боль была всепоглощающей. Каждый дюйм кожи на спине и плечах Санни горел огнём от глубоких рваных ран. Кровь, тёплая и липкая, пропитала её футболку. Перед глазами плясали тёмные пятна, но в них горел один образ — Макс в клетке, её брат, которого нужно было спасти. Когда Алый Папоротник, с лёгкостью отбивая атаки других, повернула к ней свой безмятежный, жестокий лик, в Санни что-то щёлкнуло. Холодная, чистая ярость, сильнее страха и боли. Она сжала в окровавленных пальцах топор, который едва могла удержать, и, собрав последние силы, с рваным криком бросилась вперёд. Не в туловище, не в голову — а в основание, в ту самую ногу, похожую на сплетение корней и стеблей. Удар пришёлся с ошеломляющей силой отчаяния. Раздался не древесный хруст, а пронзительный, леденящий душу визг, похожий на скрежет разрываемого металла и плач ребёнка одновременно. Безумная ярость, отразившаяся на лице Алого Папоротника, была страшнее любой угрозы. Её рука взметнулась, и колючий хлыст, вдвое толще прежнего, со всей силы ударил Санни в грудь. Воздух вырвался из её лёгких с хрипом. Она отлетела, как тряпичная кукла, ударилась спиной о развалины горшка и скатилась на землю. Мир поплыл. И тут чёрная молния сорвалась с её плеча. Черныш, до этого затаившийся, влетел в лицо Алого Папоротнику с яростным, хриплым карканьем. Он не просто клевал — он вырывал клочья её «волос» — алые лепестки розы, которые сыпались дождём, смешиваясь с её не-кровью. Краем затуманенного сознания Санни видела, как Венди и Кларисса, подхватив под руки обессилевшего Макса, тащат его к выходу. Кейт, с лицом, мокрым от слёз, пыталась рвануться обратно к сестре, но Мартин обхватил её сзади и почти волоком потащил прочь. «Хорошо... Уходите...» — пронеслось в голове Санни. Её рука судорожно полезла в карман рваной куртки. Пальцы нащупали холодный металл баллончика с химикатом. И тут же — пластик зажигалки, которую она подобрала ещё на ферме, «на всякий случай». Огнеопасный. Яд и огонь. Алый Папоротник, отбиваясь от воронёнка, поворачивалась к ней, её розовое лицо исказила маска первобытной ненависти. Она поднимала руку для последнего, сокрушительного удара. Санни приподнялась на локте. Она направила раструб баллончика прямо на приближающееся существо, поднесла к нему зажигалку и чиркнула. ШШШШ-ВЖЖУХ! Из баллончика вырвался короткий, яростный язык пламени, смесь огня и едкого химического аэрозоля. Он ударил Алого Папоротника прямо в грудь. На секунду воцарилась тишина. Потом раздался новый крик — не визг, а протяжный, нечеловеческий вой абсолютной агонии и ярости. Огонь, голодный и ненасытный, мгновенно охватил её лепестковое платье, её розовую кожу, её волосы-цветок. Она забилась, метаясь по оранжерее, как живой, пылающий факел, сшибая горшки, хватаясь за лианы, которые тут же вспыхивали сухим треском. Она превратила оранжерею в ад. Огонь перекидывался на сухие лианы, на мясистые лепестки ядовитых цветов, на мох. Всё, чего касалось её пылающее тело, вспыхивало, наполняя пространство едким дымом и жаром. Санни, кашляя, отползла к выходу, видя, как кошмарное существо, ещё минуту назад всесильное, погибает в огне, который она же и принесла в этот проклятый сад. Это была не победа. Это было яростное, отчаянное разрушение. И цена за него уже была записана на её израненной спине и в дыму, поднимавшемся к разбитому стеклянному потолку. Сознание вернулось к Санни сквозь густой туман боли и оглушительного гула. Сначала она различила мигающие красные и синие огни, отражающиеся на тёмном небе. Потом — резкие, деловитые голоса, лязг металла, шуршание брезента. Она лежала на чём-то жёстком. Нос ударил резкий запах антисептика и дыма. Рядом суетились люди в униформе. — ...стабильны, множественные рваные раны, потеря крови, но жить будут... — доносились обрывки фраз. Она повернула голову, и боль пронзила шею. Рядом, на другой носилках, лежал Макс. Его лицо было бледным и спящим, но на нём уже не было гримасы ужаса. К его руке был подключен капельница. Чуть поодаль Гектор Грейсон, с гранитным лицом, почти физически вталкивал Венди в открытую дверь полицейского внедорожника. Девушка пыталась что-то говорить, жестикулировала, но отец одним взгляком заставил её замолчать и сесть. Дверь захлопнулась с окончательным щелчком. Клариссу и Мартина обнимал Рой. На его лице не было ни тени обычной беззаботности — только глубокая, дрожащая усталость и облегчение. Он прижимал их к себе так крепко, будто боялся, что они вот-вот растворятся. Кейт лежала на земле с кислородной маской на лице, её грудь равномерно поднималась и опускалась. Рядом с ней стояла переносная клетка для животных, откуда доносилось тихое, встревоженное попискивание. Кто-то из спасателей накрыл её тёплым одеялом. Весь этот хаос происходил на фоне зловещего зарева в лесу. Заброшенная оранжерея пылала, выбрасывая в ночное небо столбы искр и чёрного, едкого дыма. Пожарные, похожие на тёмных насекомых в отсветах пламени, направляли на неё брандспойты, пытаясь не дать огню перекинуться на живые деревья. Их работа сопровождалась шипением пара и треском рушащихся конструкций. Корреспонденты, держась на почтительном расстоянии, в свете фонарей и вспышек камер строчили в блокноты и наговаривали в диктофоны, их лица были озабочены и возбуждены одновременно. Всё закончилось. Относительно сегодня. Сегодня они чудом выжили. Макс — не стал удобрением. Санни — не сгорела в огне, который сама и зажгла. Они были вместе, раненные, но целые. Но леденящее осознание висело в воздухе, гуще дыма: этот город, эта земля, этот лес — они явно хотели их поглотить. И сегодня была лишь одна из многих попыток. Санни закрыла глаза, поддавшись наконец наркотическому уколу, который сделал ей парамедик. Мир поплыл. И где-то там, на тёмном холме, поодаль от мигалок и суеты, едва различимая в ночи, стояла одинокая фигура. Огромный чёрный волк Анаку. Он не двигался, лишь наблюдал. Его глаза, холодные и зелёные, отражали далёкое пламя, будто оценивая последствия этого человеческого пожара, и следя за теми, кто его устроил. Он был напоминанием. Напоминанием о том, что лес видел всё. И что его хранители тоже наблюдали. И судили.