Глава 1
14 октября 2023 г., 16:34
С высоты тридцатиэтажного дома хорошо просматривается весь город вплоть до окрестных гор с возвышающимся на них уродливым замком — в глазах рябит от однообразных наростов уродливых высоток-панелек, резко переходящих в мозаику хлипких изломленных домиков пригородных трущоб. По ниточкам дорог плетутся автомобили, отсюда напоминающие цветных жуков. Сплошные параллельные, перпендикуляры, прямые углы новостроек, нагромождённых друг на друга, и только если поднять голову, можно наконец вдохнуть полной грудью, почувствовав необозримый простор звонкого неба. Небо невозможно испортить бездушной геометрией искусственных форм, оно всегда будет над ними, непокорное и необъятное.
Резкие порывы холодного ветра будто дули со всех сторон одновременно, и приходилось силой удерживаться на месте, не давая стихии столкнуть себя с места. Чанбин поправил хлопающие крылья пиджака, бьющие по животу, и подошёл к краю. Всего один шаг отделяет от полной свободы. Один шаг в пустоту. Один миг слабости, и больше не будет ничего. Если бы только он мог себе позволить.
Крышка люка отлетает с оглушительным грохотом, и на крышу, давя друг друга, вылезают трое мужиков в костюмах королевской охраны.
— Не двигайтесь! — предупредили чётко поставленным голосом. — Приказано задержать вас и доставить к Его Высочеству!
Чанбин с досадой смотрит на свой старый смартфон — сигнал не ловил на такой высоте, но, видимо, его смогли засечь раньше. Хёнджин ни за что не даст забыть о себе. Можно попытаться дать отпор, но их трое и у всех наверняка с собой электрошокеры, а он один и безоружен. Превращаться не вариант — никому не нужны здесь новые трупы. Тем более ограниченное пространство крыши легко может стать ловушкой. Или же его можно использовать, как единственное своё преимущество.
— Только без рук, я сдаюсь, — Чанбин поднял раскрытые ладони.
Ожесточенные раздражённые лица охранников тут же приняли удовлетворённый вид. Мужчины неспеша подошли к нему, самый первый вытащил из кармана наручники. В последний момент Чанбин ловко устроил ему подсечку, и он повалился на остальных, нелепо взмахнувших руками. Теперь — его единственный шанс. Остаётся надеяться, что страховочная сетка, натянутая несколькими этажами ниже, выдержит семьдесят пять килограмм веса его тела.
Чанбин перелезает через ограду, предохраняющую от падений, и смотрит вниз — ветер бьёт в спину, от головокружительной высоты захватывает дух, и он замирает, вцепившись в поручни. Секунды промедления хватает, чтобы охранники очухались: кто-то схватил его за щиколотку и Чанбин потерял равновесие. Вместо планируемого свободного падения — он бьётся лбом о поручень и его затаскивают обратно на крышу.
♱♱♱
Уже знакомый сон. Белый шум. Грудь горит, будто разрываясь изнутри, — он закашливается водой и пытается набрать в освободившиеся лёгкие как можно больше холодного воздуха, царапающего горло. Мокрая одежда липнет к телу, дополнительным грузом пригвождая к песку. Продолжая тяжело дышать, Чанбин приподнимается на локтях, с трудом разлепляя щиплющие от солёной воды глаза. Мокрые ресницы перебивают расплывающийся мир россыпью радуг, и, сквозь акварельные пятна, Чанбин видит чьё-то лицо, обрамлённое длинными серебристыми локонами, тянется к человеку, нависшему над ним, но он исчезает, оставляя после себя громкий всплеск воды. Мираж в пустыне, спасительное чудо. Кажется, Чанбин видит вдали поднявшийся над водой огромный рыбий хвост, тут же исчезнувший в морской пучине. Жгучий поцелуй, обжёгший губы, заставляет резко прийти в себя: Чанбин распахивает глаза, отталкивает от себя Хёнджина и утирает запястьем рот. — Всегда действует, — ухмыляется вампир. — Убери с меня этот свой волчий взгляд, псина вонючая, — кривится, отворачиваясь к тонированному окну лимузина. — Не целуй меня после того, как выпил кровь, — морщится Чанбин. — Только я тут запрещаю, следи за речью. Чанбин фыркает. Наклоняется, видя пасмурный взгляд, и убирает волнообразный чёрный локон за ухо Хёнджину. — Ты опять сегодня вразнос? — Покормишь меня? — Хёнджин игнорирует, в глазах — изнеможденная жажда. — Ты же говоришь, что моя кровь воняет мокрой псиной. К тому же, ты уже напился. Хёнджин опускает тяжёлые веки. Светодиодная красная подсветка в салоне лимузина подчёркивает его изящные контуры лица, вырисовывая их из темноты плавными светящимися линиями. Он медленно открывает глаза, сверкнувшие в темноте красным: глаза хищника, отражающие свет. Тяжело сглатывает. — Завтра семейный ужин. Чанбин вздыхает понимающе и пододвигается ближе: в нос бьёт запах французского терпкого вина, белых костей и смолы. Губы Хёнджина ярче наливного яблока, контрастируют с бледной кожей как снег и кровь. Он пил не чистое вино — Чанбина замутило во время поцелуя, когда понял, что помимо ноток смородины, кофе и трюфелей во рту Хёнджина он чувствует металлический привкус чьей-то убитой жизни. Волчье нутро завыло, сигналя об опасности, и пришлось сдерживать инстинкты: он позволил Хёнджину завалить себя спиной вперёд, вжать в холодное кожаное сиденье и впиться клыками в шею чуть ниже уха. Кровь толчками полилась в чужой рот. Чанбин ненавидел этот момент добровольной слабости. Он должен подчиняться. На этот раз был лес. Ноги застревали в дёрне, густо заросшем туго переплетающейся чёрной травой, напоминающей клубки тонких змей. Обнажённые ветви деревьев торчали вверх, будто волосы, вставшие дыбом. Казались замершими и засохшими, но медленно росли и извивались, заполняя пространство вокруг; сталкиваясь, ветви накрепко сплетались, давали слабину, ломаясь, или с силой протыкали друг друга. Если не уйти из этого места, тебя пронзят их острые сучья, прорастут внутри, почками заменяя суставы, ветвями кости; ноздри, уши и глазницы забьются листьями с острыми режущими краями. Кровь. Будет много крови. Ноги начали неметь, уходя глубже в почву. Левый глаз пронзило. Хёнджин передал в рот Чанбина его кровь, пробудив. Тот распахнул глаза, захлёбываясь в кошмаре, тяжело дыша. — Что на этот раз? — Хёнджин с интересом склонил голову набок. — Ты в розовой балетной пачке танцевал «Лебединое озеро», — выхаркал Чанбин, едко ухмыльнувшись. — Отвратительное зрелище. — Ты скулил, как щенок, — бросил в отместку Хёнджин. Чанбин не мог отдышаться, держа ладонь на левой половине лица, раздираемой фантомной болью. — Я ведь не приказывал тебе. Почему ты всегда соглашаешься и терпишь? — Если не соглашусь, ты ведь прикажешь, — Чанбин опустил руку, повертел глазом: боли не было, зрение целое. — Избавляю тебя от необходимости быть скотиной. Хёнджин выдыхает улыбку и утыкается высоким обнажённым лбом ему в плечо. Чёрные локоны рассыпаются по серому плечу пиджака, напоминая раскинувшего лапы паука. Чанбин запускает пальцы в самую их гущу, наслаждаясь обволакивающей шелковистостью. От волос пахнет гранатом.♱♱♱
Вип-зал «Авроры» напоминал вспоротый человеческий организм: складки бордовых занавесок свисали обрезанными мышечными волокнами, мебель — обугленные чёрные кости, диваны — алое бархатное брюшко с россыпью блестящих мягких органов-подушек. Множество свеч, расставленных в каждом укромном уголке жертвенного «тела», освещали ненавязчиво. Вставка стекла внутри пола отражала брызги огней, искажала пространство, закольцовывая его, создавая чёрные дыры и рубиновые текущие реки. Сцена — сияющий церковный алтарь, будто приготовленный для богослужения. Хотя вряд ли здесь Бога чтят. Скорее, проклинают. Хёнджин упал в недро пухлого дивана с изогнутыми ножками и резной спинкой, стоящего прямо напротив сцены. Впился губами в предложенный официантом наполненный до краёв бокал — ежевика, черника, чёрт пойми с чем ещё смешали виски и четвёртую группу крови. Неважно. Сейчас он плохо разбирает вкус. Главное — успокоить нервы, отвлечься от мандража. Посмотреть качественное выступление очередного бордельного мальчика — здесь их подбирали с особым пристрастием и придирчивостью. Результаты всегда поражали и удовлетворяли — ценные, роскошные экземпляры. Дикие, неудержимые, томные, похотливые, меланхоличные, распутные, самоуверенные, застенчивые — на любой вкус. И всегда — отменная, пьянящая лучше самого дорого коньяка, кровь. Клыки чесались, а он, как назло, отпустил Чанбина на перекур — тот всегда плохо переносил вампирские сборища, а от плотных густых кровяных ароматов его мутило. Сейчас бы впиться ему глубоко в кость, прогрызть до скрытых кровеносных сосудов, до костного мозга — на собаке всё быстро заживёт. Самая лучшая жвачка, удобный способ унять зуд. Промучившись, Хёнджин пропустил начало выступления. Когда музыка наконец пробралась в сознание, он поднял взгляд на сцену. Зрачки тут же расширились. Жажда, дрожь, танго похоти, треснувший холод — в один миг дыхание остановилось. Не выкинуть образ из головы, не стереть с сетчатки, не вытравить нежнейший аромат голубой крови. Его кровь особенная. Омоет кожу, смягчит и увлажнит лучше, чем самая дорогая морская соль для ванны. Редчайшая кровь, давно позабытый вкус. Русалка. На сцене ёбанная русалка. Диковинной, невероятной, нежнейшей красоты. Совсем юный мальчишка, кровь с молоком. Маленький, легчайший. Бесстрашный. Наклоняет голову в танце, выставляя напоказ белоснежную беззащитную шею. Облит красными софитами, как кровью, — готовый дессерт; мороженное с ярким вишнёвым сиропом. Красный так хорошо ложится на серебряные волосы, скользит по белому кукольному лицу, облепляет жемчужный пиджак. Оптическая призма, распыляющая все оттенки окружающего кровавого спектра. Сочетая острые углы и прямые линии танцевальных движений с невероятной гибкостью и пластичностью, он то носится, то летает по сцене, то замирает и падает на пол, не жалея колен. Пропуская через себя музыку, делает своё тело оружием. Кусает губу, будто сдерживает стоны, трахает сам себя через танец. Хёнджин еле сдерживается, чтобы не вкусить его прямо на сцене. Кровь кипит во всём теле, мышцы пружинят. В нём столько энергии, что не остановит никто. Парень-русалка уходит за кулисы. Хёнджин облизывается в последний раз и идёт к владельцу клуба: Чон Хосок сегодня превзошёл сам себя, откопав где-то настоящую жемчужину. — Я хочу его. — Нет, нельзя. Он не из эскорта. — И что? — Нет, этого малыша я тебе не дам, — упёрся старик, скрипя костями. Древний полуразвалившийся скелет, хранящийся в подвале клуба и тайно заправляющий ночной жизнью. Продолжает брюзжать: — У него контракт только на выступления, да он и не умеет развлекать посетителей. Ты же видел его на сцене: он ни к кому из зрителей не подходит и не берёт денег, он боится вампиров и не только пьяных. Образумься, Хёнджин, он тебе быстро наскучит. — Ошибаешься, — звериный хищный оскал трогает губы. — Мне наскучивают люди, которых вы выращиваете. Этот парень — не человек. Испуг, промелькнувший в глазах Чон Хосока, искрит по всему старческому телу, сжигая кости. Не придётся прикладывать усилия — сам себя рассыплет. — Нет, Хёнджин, ты не понимаешь… — Я всё прекрасно понимаю. Незаконная охота на редких существ, незаконное содержание и эксплуатация, а также сокрытие от королевского двора ценного сокровища, — подбородок презрительно взлетает вверх. — Что будет, если об этом узнает Его Величество? Страх трансформируется в свою конечную стадию — импульсивную ярость. Слишком сильную для такого дряхлого тела. Можно подождать, и тогда старикашка изведёт сам себя. Но он может нашкодить и подпортить внешность — Хёнджин не желал пачкать своё идеальное тело чужими царапинами, поэтому выпустил когти: двадцатисантиметровое остриё уткнулось в горло, будто щекоча подбородок. Предупреждая. Без толку. Хёнджин вспарывает тело, вырисовывая каждую артерию, вену, сосуд и капилляр. Когда идти по шаблону, соединяя точку за точкой, как в детской раскраске, надоедает, меняет узор на своё усмотрение, описывая на этот раз сложнейшие пиктограммы. Когда заканчивает — от тела остаётся лишь сгусток, сотни раз проткнутый насквозь. Большая подушка для иголок-когтей. Вытянув из кровавого месива когти, Хёнджин вытер их о драпировочные занавески, украшающие стены. Безвкусица. Путь в гримёрные открыт. Лакомый кусочек томится прямо там, не подозревая, как скоро ему станет до одури хорошо. Как он будет стонать и шипеть, напоминая звуками, рвущимися из клокочущей глотки, бушующее море. Как будет изворачиваться, крича от боли и наслаждения, придавая телу немыслимые углы — русалочьи кости и упругие мышцы обеспечивали хорошую гибкость и пластичность. Рот совсем скоро наполнится вкуснейшей лазурной кровью, обволакивающей желудок наподобие тёплого молочного коктейля. Хёнджин облизался, предчувствуя как сытно наестся. Парень расслабленно полулежал на диване. Обнимал большую плюшевую акулу, залипая в телефоне. Чудесно. — Как тебя зовут? Парень вздрогнул, подняв голову. В полутьме гримёрной он не мог разглядеть насколько сильно заляпан кровью Хёнджин, но он почувствовал — агатово-серые глаза приобрели встревоженный оттенок. — Феликс, — на выдохе, сорвавшимся голосом. — Что-то случилось? Меня просят подойти к директору? Хёнджин расслабленно откинул волосы со лба и оперся о стену, согнув одну ногу в колене. Удовлетворённо заметил, что парень завороженно следит за его движениями, хоть и боится. — Так что случилось? — пытается снова. — Кто вы? — Просто гость. — Вам сюда нельзя, — прозвучало с робким упрёком. Хёнджин мягко улыбнулся: как русалка может быть настолько очаровательной? — Я могу заходить куда угодно. Видишь ли, это привилегии королевских кровей. Хёнджин протянул вперёд руку, усыпанную перстнями. Королевская печать украшала указательный палец. Опустил запястье, предполагая почтительный поцелуй на ладони, но Феликс не двинулся. Прелестная неосведомлённость. — Извините, — голос русалки снова осип, он замельтешил, заметавшись из угла в угол. — Хотите выпить? Или может фрукты? Крови здесь нет, но я могу сходить… Он врезался в столик, перевернул поднос с фруктами, еле успел поймать графин, облился лимонадом и, упав на колени, заползал, гоняясь за укатывающимися в разные стороны персиками и яблоками. Наблюдать за этой очаровательной неуклюжестью — одно удовольствие. Неожиданно, но Феликс совсем не походил на своих сородичей. Может, юный возраст играл свою роль. Однако Хёнджин ожидал совсем не этого. — Слышал, русалки прекрасные любовники. Лучшие в искусстве соблазнения. Ненасытные и похотливые, живущие одними лишь любовными утехами. Феликс замер, оставаясь на четвереньках. Можно услышать, как по его спине скатываются бусинки холодной испарины, как звенят напряжённые мышцы, как колотится маленькое сильное сердце. Хёнджин присаживается рядом с ним на одно колено и подцепляет пальцами подбородок, вздёргивая его наверх. Серые глаза окатывают его волной животного испуга, губы мелко трясутся. Он увидел кровь, плотным рукавом покрывающую руку Хёнджина, и персик, сжатый в его ладони, брызнул соком и мякотью сквозь пальцы. — Простите, я не… я не сплю ни с кем. Извините, пожалуйста, простите… Хёнджин ухмыльнулся, забирая из ослабевшей руки измятый фрукт. Облизал пальцы, испачкавшиеся в соке. Он наслаждался моментом. Феликс отползает назад, спиной врезаясь в ножку стола. Сверху падает россыпь ежевичных ягод, выкатившихся из перевернувшейся корзинки. Ягоды оставляют красные разводы на белой кружевной рубашке. Красиво пачкают. Хёнджин идёт к нему, но Феликс имеет наглость подорваться с пола и забиться в угол дивана, схватив плюшевую акулу и выставив её вперёд, будто щитом прикрываясь. Что это за испорченный экземпляр русалочьего подвида оборотней? Русалка, боящаяся секса и укусов. Смехотворно. — Хватит играть в застенчивую школьницу, я об этом не просил. — Но я не умею, не хочу… уходите пожалуйста! Хёнджин нависает сверху, любуясь, как страх разламывает красивое лицо, брызгает во все стороны. Его ужас хочется слизать с бледных щёк, закусив паникой, исказившей прекрасный ротик-сердечко. Его просто хочется сожрать. Всего. — Я уйду только после того, как получу желаемое. Ты предпочитаешь быть снизу или сверху? Феликс молчал, спрятавшись за игрушкой, выглядывали только одни тревожно блестящие глаза, внимательно отслеживающие каждое микродвижение. — Знаешь, с чего мы начнём? — шепчет Хёнджин, размазывая пальцы по чёткой скуле, вдавливая их в кожу. — Вот с этого, — выдыхает в самую шею, вдыхает солёный аромат пота. На пробу проводит языком. Удовлетворившись соблазнительным вкусом, вылизывает тонкую кожу, подготавливая место для укуса. Парень под ним забывает дышать, его бешенный пульс помогает крови стать первоклассным блюдом и легко выливаться бурлящим потоком. Остаётся только прокусить. Хёнджин вклинивается коленом между его ног и сжимает бёдрами, прижимает собой, ограничивая движения. — Пожалуйста, остановитесь, — вибрирует горло под губами. Приятная дрожь. Маленькие пальчики упираются в его рот, пытаясь удержать челюсть с клыками, оттолкнуть неминуемое. Хёнджин облизывает каждый, с каждой секундой убеждаясь, что ему нравится вкус всего подряд, каждого миллиметра тела. Слишком много граней вкуса. Феликс — вкусный. Будет тяжело сдержаться и не выпить его до дна. Он слишком возбуждён. И слишком голоден. Может не заметить, как перейдёт грань. И Чанбина рядом нет — никто не остановит. Потерять такую драгоценную редчайшую игрушку по собственной глупости — непростительное расточительство. Феликс изо всех сил прижимает к груди акулу и вжимает голову в плечи, стараясь уберечь шею. Глупый, будто бы шея единственное место, идеально подходящее для укусов. Хёнджин одним резким движением ладони поворачивает к себе его голову и врезается в губы влажным поцелуем: Феликс от неожиданности давится воздухом, на его ресницах блестят слёзы. Слёзы — самое ценное, что есть у русалок. Хёнджин выжидает их и слизывает каждую. Возвращается к губам, заставляет шире открыть рот и кусает за нижнюю. Феликс мычит от боли, акула падает с дивана: он обеими руками упирается в грудь Хёнджина, пытаясь оттолкнуть. Хёнджин отстраняется сам. — На сегодня достаточно. Не веря в свою свободу, Феликс ещё какое-то время лежит на диване, прижимая пальцы ко рту, но осознав, что его помиловали, тут же соскальзывает на пол, пятится к стене и выбегает за дверь. Хёнджин проводит его насмешливым взглядом. — Это только начало, моя маленькая рыбка.♱♱♱
Чанбин курил уже шестую сигарету, когда в его спину кто-то врезался со всего маха. — Какого хера? — сигарета выпала из руки, и он повернулся недовольно к какому-то незрячему неуклюжему идиоту. Белоснежка, сбежавшая из сказки. Явно из той части, где она бежала по лесу от охотника: по подбородку из губы течёт тонкая алая струйка, воротник кружевной рубашки заляпан бисером крови, на груди ежевичные пятна; взгляд безумный, затравленный. Почему-то Чанбин уверен, что знает, что его так напугало. — Сбежал от Его Высочества? Парень пятится в ужасе, отрывисто втягивая воздух, грудь вздымается рывками. — Не бойся, я не сдам тебя. Ты ещё совсем ребёнок. Парень смотрит на него, не веря, в заторможенных адреналином мозгах с трудом вертятся шестерёнки. Его плечи опускаются и постепенно он успокаивается, переставая напоминать подстреленную птицу. Взъерошенный, оглушённый и подбитый, прижимается к кирпичной стене клуба, прижимая руки к груди, словно в попытке удержать бешено колотящееся сердце. Чанбин наблюдает за ним, нахмурившись. В груди что-то сжимается. — Я не ребёнок, — лопочет парень запоздало, смотря обвиняюще. Чанбин фыркает и отворачивается. Достаёт седьмую сигарету, разламывает кнопку зубами, вертит колёсико зажигалки, но та не даёт полноценного огня. Чертыхнувшись, пробует ещё раз, но судьба явно против того, чтобы он скурился. Замечает, что белобрысый парень продолжает на него таращится. — Что? — Ничего. Ты красивый. Чанбин приподнимает бровь, разглядывая осмелевшего птенца. — Остынь, цыпочка. Дети не в моём вкусе. — Я не ребёнок. Зажигалка вдруг начинает работать, выдавая сначала искру, а затем полноценный огонёк. — Выглядишь как, — Чанбин с облегчением затянулся дымящейся сигаретой. Глотнув никотина, парень закашлялся и отошёл подальше, но продолжил смотреть пытливым взглядом. Чанбину никогда не нравилось, когда на него так в открытую пялились, но парень делал это с таким искренним восхищением и простодушием, что его не хотелось приструнить. Что теперь с ним делать? Если Хёнджин увидит их вместе — накажет за бездействие, а парню потом достанется вдвойне. — Посмотришь на моё второе выступление? — вдруг предлагает тот, нервозно оттягивая кружевную оборку рукава-клеш. — Оно будет в полночь. — Не интересует. — Жаль, — он действительно расстроился. Чанбин смотрел на него, понимая, что ещё чуть-чуть и его околдуют чары этого светлого невинного ангелочка. Чертовски легкомысленно вот так стоять и ничего не делать, позволяя этому случиться. — Свали уже куда-нибудь, не беси. — Где хочу, там и стою, — дуется. — Законом не запрещено. Чанбин, смотря с прищуром, подошёл вплотную и выдохнул терпкий дым ему в лицо. Парень вдохнул, не отводя доверчивого взгляда, но тут же отвернулся, закашлявшись, и схватился за грудь, хватая ртом воздух. Ещё и астматик. — Свали, пока не задохнулся, — Чанбин вернулся обратно, отойдя на безопасный метр. Парень задышал ровно, приподнял благодарно кончики губ и впился тоскливым взглядом, закусив губу. Пододвинулся на шажочек ближе и остановился благоразумно. Задумавшись, уронил взгляд на блестящие в свете фонарей мыски туфель, потрепал рукав. Сейчас чем-то огорошит, вон как нервничает. — Ты можешь пойти со мной? — в глазах столько мольбы, что можно взвыть. — Мне страшно возвращаться одному. — Я личный охранник Его Высочества, — поднимает бровь Чанбин. — Его главный пёс. Ты уверен, что именно я должен провожать тебя? — Ты говорил, что не сдашь меня, — улыбается кротко. — Есть вероятность, что придётся. Маленькие пальцы до побелевших костяшек сжались на пышных расклешенных рукавах рубашки. Послышался треск ткани. Мальчишка с таким отчаяньем оглянулся на дверь чёрного хода — волк внутри, видя эту картину, заворчал сам на себя. Хёнджин не простит. Вздохнув, Чанбин выкинул сигарету и потушил каблуком ботинка. — Как тебя зовут? — Феликс, — улыбка-солнце, взгляд-бриллиант. — А тебя? — Не имеет значения. — Я хочу знать. — Можешь называть меня Со Чанбин. Феликс просиял, расправив плечи. — Слушай, — Чанбин оглянулся на дверь чёрного входа. — Тебе лучше сегодня взять выходной. Если вернёшься, Хёнджин от тебя не отстанет. — Я не могу уйти из клуба. У меня контракт. — Больше нет, — раздаётся от двери. — У тебя теперь новый контракт, малыш. Чанбин морщится, видя каким плотоядным взглядом охватывает Феликса Хёнджин. Неугомонный кровопийца. Феликс жмётся за спину Чанбина. — Ты пугаешь его, — Чанбин пытается возвать к разуму. — Это не плохо. Хёнджин склоняет голову набок, облизываясь. Его шёлковая рубашка, до прихода в клуб бывшая однотонно-чёрной, сейчас вся в мутных разводах. Лицо Хёнджина так же заляпано, руки полностью в крови. Чанбин принюхивается и понимает, что кровь чужая. — Где ты успел так перепачкаться? — Убил владельца клуба, — ответ без капли сожаления. Колени Феликс подгибаются, и он рушится на асфальт, будто ему перерезали сухожилия. Чанбин опускается рядом, предусмотрительно не прикасаясь, и смотрит на Хёнджина исподлобья. — Он ребёнок, Хёнджин. — То, что он младше меня на несколько столетий, не даёт тебе права называть его так. По человеческим меркам он взрослый. Совершеннолетний. — Я не дам тебе его мучить. — Не делай из меня монстра, тупая псина, — скалится Хёнджин. — Никто никого не будет мучить. Наоборот: я забираю его из этого задрипанного клубешника. Теперь он будет жить в замке и купаться в роскоши. Разве не о таком мечтает чернь? Чанбин смотрит удивлённо на прижавшегося к его боку Феликса. Какой-то ободранный непорочный птенчик — и смог так понравиться Хёнджину? Никто раньше не мог переступить порог замка. Никто ниже королевского ранга. Хёнджин не доверяет никому, и никто ему не интересен настолько, чтобы видеть рядом с собой дольше одного дня. — Тащи его в машину, — вяло приказывет Хёнджин, уходя первым. Чанбин поворачивается к Феликсу, пытаясь игнорировать напуганный взгляд. — Всё будет хорошо, — шепчет, склонившись к его уху. Феликс даёт приобнять себя за плечи, подхватить и поднять на ноги. — Идти сможешь? Если хочешь, я могу донести. Парень не отвечает: стоит, зажмуренный, уткнувшись лбом ему в шею. Слышно, как его сердце бьётся на уровне глотки, ломится сквозь грудную клетку. Внутренний волк воет, не в силах выдержать этого зрелища. Вздохнув, Чанбин подхватывает Феликса на руки, слыша короткий испуганный вдох. Улыбается, пытаясь приободрить, и парень покорно сжимается, не оказывая никакого сопротивления. — Если Хёнджин хочет забрать тебя в замок, считай, ты в безопасности. Ты ему понравился. И ты не на один раз, он будет беречь тебя, — успевает произнести Чанбин прежде, чем они дошли до лимузина. Понимает, что этими словами мог лишь больше напугать, но это единственное, чем мог утешить. Хёнджин уже в отключке лежал на сиденье: наразвлекался на сегодня. Феликс в последний раз оглянулся на улицу и залез в салон лимузина. Чанбин сел рядом с Хёнджином, надеясь, что Феликс додумается сесть подальше, но тот, подумав немного, втиснулся под другой его бок. Чанбин снова почувствовал его бешенный пульс и сжал ослабевшую ладонь в надежде успокоить. Феликс выдохнул, его веки тяжело опустились вниз, и он уронил голову Чанбину на плечо. Чанбин вслушивался в его успокаивающееся дыхание и постепенно успокаивался сам. Он найдёт способ, чтоб Хёнджин не сильно досаждал малышу. И вообще Хёнджин бывает достаточно терпимым, даже милым — может, Феликсу повезёт и он окажется тем самым, кто растопит лёд хладнокровавого принца-убийцы. Может, Чанбину повезёт и он не лишится конечностей, если Хёнджин вдруг проснётся и увидит, что он так и не отпустил ладонь Феликса. Её не хотелось отпускать. Даже при угрозе жизни. Всё-таки его околдовали. Легкомысленно и глупо. Но как же маняще.
