Я люблю тебя, я убью тебя

      Феликс очнулся из-за того, что кто-то настойчиво сжимал его ладонь. Голова гудела, веки тяжёлые и казались неподъёмными. Нижняя губа тихонечко болела.       — Мы скоро приедем, — шепнули на ухо.       Феликс поднял голову, с трудом разлепив глаза. Тело будто набили комками вязких водорослей, и его тянуло ко дну. Сейчас бы хорошенько потянуться, расслабить мышцы, но он боялся пошевелиться, вспомнив, где находится. Поднял взгляд на Чанбина — тот смотрел с тихой улыбкой. Успокаивающе.       Феликс хотел задать ему так много вопросов: помнит ли он его, держится ли он как можно дальше от воды, как живёт в целом, как стал личным телохранителем принца, могут ли они подружиться… Феликс был уверен, что Чанбин не особо разговорчив с незнакомцами, но особо болтлив с друзьями, поэтому так хотелось поскорей перескочить на следующую стадию. Но это вряд ли возможно: Чанбин очень закрывается от него, прячется, как моллюск в раковину.       Хёнджин зашевелился, прошипел сонно, и Чанбин переключился на него. Феликс отодвинулся ближе к окну: через тонированное стекло видно только очертания дороги, ведущей всё выше и выше, к луне, скользящей между туманной дымки облаков, похожей на дырявый зрачок следящего за ними огромного глаза. Феликс сглотнул, пытаясь справиться с подкатывающей тревогой. Он видел замок лишь издалека и никогда не хотел к нему приближаться: это внушительное, монстроподобное сооружение пугало одним своим существованием — множество остроконечных башен впивалось в вопящие от боли небеса, протыкая облака насквозь. По вечерам они кровоточили в лучах закатывающегося в судорогах солнца. Сегодня замок напоминал затаившегося в засаде хищника — клыкастых башен не видно из-за низких облаков, но Феликс знал, что они никуда не делись: можно смутно угадать форму, высоту и расположение, очень хаотичное и непредсказуемое. Наверняка внутри настоящий лабиринт с множеством ловушек, потайных ходов и могил для заблудших душ.       Когда лимузин остановился, Чанбин вылез первым, помог выйти полусонному Хёнджину, на несколько секунд дольше положенного задержал ладонь Феликса в своей. Или так показалось?       Ворота перед Хёнджином раскрылись сами. Феликс с опаской оглядывался по сторонам: ему мерещилось, что тени вокруг живые и вот-вот накинутся из-за угла. Казалось, они шептались, кряхтели и смеялись. Или же он сходит с ума от тревоги.       Внутри замка полутемень и сырость, как в подземелье. Узкие окна не пропускают много света, поэтому везде множество канделябров и свечей: они свисали гроздьями с потолка вместо люстр, вылезали из стен, стояли на специальных подставках на полу, в нишах на стенах. Неудачно пройдёшь мимо, слишком поспешишь — и тут же загоришься от случайно перевёрнутой свечи.       Чанбин поклонился спине Хёнджина и, развернувшись, вышел из замка, не бросив ни одного взгляда на Феликса. Тот замер, чувствуя себя преданным. Постарался взять себя в руки. Всё хорошо. Чанбин не обязан с ним возиться.       — Если не пойдёшь сейчас со мной, заблудишься, и кто знает, найдут ли тебя живым.       Феликсу пришлось заставить себя пойти за вампиром. Они шли по узкому каменному туннелю, напоминавшему пещеру. Спина высокого Хёнджина перекрывала весь вид впереди. На сводах на расстоянии десяти шагов друг от друга неярко светили факелы, из-за чего они постоянно попадали из тёмной зоны в светлую. Остро пахло гарью.       Тоннель закончился, но свободней не стало: теперь они шли по лестнице, обтираясь плечами о стены. Кружевные рукава рубашки без конца цеплялись за щербины в камнях и ткань расползалась. Кружево останется на стенах, затерявшись среди толстых слоёв паутины, а Феликс останется совсем беззащитным и ободранным. Лестница подошла к концу, и они вышли в просторный зал, в центре которого на постаменте возвышался круглый фонтан. Замок не изменился: всё та же промозглая сырость и тонны свечей, но по углам прячется зелень. Фонтан, заросший мхом и лианами, оказался пустым, без воды. Сколько не всматривался, Феликс так и не смог понять, что изображает статуя посередине: столб, собранный из каких-то круглых чёрных коробочек. Подойдя ближе, он понял, что это множество черепов, выглядывающих из ежевичных переплетений. Сердце забилось ощутимей. Неизвестно настоящие ли это черепа: пусть и чёрные, но они могли быть попросту обугленными, сожжёнными. В доме прирождённых убийц, чтящих культ крови, такое украшение было бы вполне уместным.       — Жалеешь, что в фонтане нет воды? — громыхает эхо голоса, и Феликс вздрагивает, оборачиваясь на Хёнджина. — Зря, там никогда её и не было. Кровь смотрится гораздо эффектней.       Феликс отшатывается подальше и замирает, не зная куда идти: прямо к Хёнджину казалось добровольным самоубийством.       — Я запретил обновлять кровь в фонтане, — голос Хёнджина изменился, стал ниже и задумчивей. — Вряд ли ты увидишь его в полноценной красе.       Феликс побоялся спрашивать в чём была причина такого решения и покорно двинулся следом за вампиром: тот шёл в очередной коридор.       — Это крыло полностью принадлежит мне. Максимум, кого ты здесь встретишь, — слуги. Они обычные люди, можешь их не бояться.       Хёнджин толкнул высокую узкую дверь и прошёл в комнату, оказавшуюся спальней королевских размеров. Просторная комната была бы довольно светлой, если бы не тяжёлые винного цвета портьеры, плотно задёрнутые на высоких окнах. Хёнджин сразу же затерялся где-то под балдахинами высокой кровати: четыре каркасных столба оплетали вьющиеся розы, тяжёлая бархатная ткань собрана и зафиксирована бантами-подхватами — если бы не насыщенно кровавый цвет, это выглядело бы кокетливо и напоминало ложе принцессы. Если отпустить занавески, внутри наверняка будет темно, хоть глаз выколи, и надёжно, как в собственном гнезде. Феликс остался у двери, не зная, что ему делать. Осторожно повертел головой, разглядывая остальное пространство комнаты — высокие арочные потолки, трюмо в многослойной раме, напоминающей широко раскинувшееся дерево, множество мягких тумбочек, кресел и пуфиков в каждом углу комнаты. Мягкой мебели здесь было гораздо больше, чем жёсткой. Хёнджин явно любит комфорт и удобство.       — Спать будешь вон там, — вампир вдруг появился за его спиной, заставив вздрогнуть.       Феликс посмотрел, куда указали, и увидел круглую выразительную ванну на изящных золотых ножках. Спина заболела от одного вида выгнутых форм.       — Но мне не…       — Предпочтёшь спать вместе со мной на кровати? — Хёнджин перебил насмешливым взглядом.       Феликс покачал головой, подобравшись в струночку.       — Я заполню её морской водой, тебе понравится. А сейчас помоги мне подобрать одежду.       Чёрная ткань спала с худой спины с выразительно перекатывающимися мышцами. Феликс не успел отвести глаза прежде, чем Хёнджин повернулся, и тот ухмыльнулся, заметив в какой спешке Феликс попытался спрятать взгляд где-нибудь в безопасном месте.       Открытый нараспашку шкаф оказался проходом в гардеробную.       — Мне нужно что-то сдержанное и благородное. Будто я примерный ученик и любимый мамин сын. Ищи.       Феликс растерялся, не зная в какую сторону вешалочного лабиринта лучше идти.       — Можешь взять что-нибудь себе, если что-то понравится, — Хёнджин хватает его за порванный рукав, тормозя, и брезгливо отряхивает пальцы, отпустив. — Тебе надо переодеться, чтоб меня не позорить.       Феликс постарался найти себе что-то с закрытым горлом, но среди шёлка, атласа, кашемира, бархата, кружев, викуньи, так и не нашёл чего-то подходящего. Хёнджин подсунул ему белоснежную кофту с вырезом, открывающим ключицы, обрамлённым воротником, напоминающим раскинутые крылья чайки. Ткань на ощупь напоминала струящуюся воду, была лёгкой и ласкала кожу — спрятавшись среди вешалок, Феликс наскоро стянул с себя порванную рубашку и натянул новую кофту, оказавшуюся великоватой и свободно облегающей. Полупрозрачная ткань приоткрывала контуры тела, заставляя чувствовать себя неловко, но по телесным ощущениям было комфортно. Всё равно отказаться вряд ли получится.       Феликс вернулся к недовольному Хёнджину, набросавшему на пол кучу скомканной одежды, сорванной с вешалок, и предложил ему найденный в другой части гардеробной костюм из узких брюк с завышенной талией, жилетки и рубашки с манжетами и отложным круглым воротничком.       — Отлично, дай сюда, — Хёнджин перестаёт кривить губы и одевается. — Не выходи из спальни, — бросает на пороге.       Феликс остаётся один. В комнате холодно и в лёгкой кофте он мёрзнет. Можно наверно вернуться в гардероб и поискать там, что можно накинуть, но Хёнджин вряд ли такое одобрит. И что теперь? Сидеть одному в комнате, где совсем нечего было делать, не хотелось. Можно попробовать найти Чанбина, но в одиночку шататься по замку тоже не было заманчивым вариантом. Но, может, он найдёт кого-нибудь, кто сумеет помочь.       Феликс выглянул в пустынный коридор и осторожно прикрыл за собой дверь. Вдохнул полной грудью в надежде набраться сил и шагнул в тёмный коридор. Вышел в зал с фонтаном, постарался не смотреть в пустые глазницы черепов. Не зная, куда нужно идти, пошёл просто наобум. Ничего, самое страшное с ним уже случилось.       В этой части замка очень тихо. Каменные стены покрыты ткаными гобеленами и ничего не изображающими картинами в тяжёлых золотых рамах. Феликс не слышал собственных шагов — их заглушали плотные ковры, длящиеся на протяжении всего пути. Узкие окна пропускали ничтожно мало света. Казалось, здесь вообще никто не живёт, но слышен был шелест, и стоны, и стенания, и плач, забитые под полом, вшитые в стены, закатившиеся в щели и углы. Замок шепчет голосами мёртвых. Здесь было тихо, но как в склепе. По телу гуляет могильный холод.       Спустившись на этаж ниже, Феликс почувствовал чьё-то реальное присутствие, но как не оглядывался, никого не мог увидеть. Как оказалось, во всём замке было очень много растений, непонятно живых или искусственных — лианы и плющи покрывали стены, оплетали колонны, ползли по полу, подкрадывались, чтобы ухватить. Остролистная юкка, свисающий с потолка хлорофитум, в чьих паучьих листьях можно запутаться, кадки каладиума с кровоточащими ссадинами в центральных углублениях листьев. Цветы всех красных оттенков служили единственным приятным глазу украшением: горшки с азалиями и бегониями на подоконниках, напоминающая сгустки крови годеция, остроконечная пуансеттия. У большинства растений острые листья, а всё, что не имеет острых краёв, кровоточит само.       На балконе бельэтажа кто-то стоял. Феликс заметил краем глаза и вздрогнул, оступившись. Споткнулся о лиану и чуть не упал. Вначале показалось, что это статуя: настолько красив и неподвижен был человек. Его длинная чёлка почти полностью закрывала глаза. Феликс смотрел на него, пока тот не двинулся в сторону ступенек. По спине пробежал холодок — грация и скульптурная чёткость движений не давала повода усомниться, что это вампир. Лицо и тело будто высечены из благородного камня, тускло светящегося изнутри. Вампир остановился, и Феликс заметил, что ступеньки под его ногами разбиты рвущимися сквозь камень растениями.       — Там ступеньки нет, — подал голос, сомневаясь, что вампиру видно что-либо из-под такой чёлки.       — Я знаю, — ответил тот спокойно.       Он стоял, не двигаясь, не предпринимал никаких действий и вроде как не собирался нападать. Подняв точённую руку, откинул назад чёлку: на лице вырисовались чарующие незрячие глаза, обрамлённые ресницами-веерами.       — Мы встречались ранее? — Феликс смутно помнил этот образ.       — Возможно.       Глядя прямо на Феликса, вампир перескочил через каменную пропасть, совершив грациозный прыжок тигра, но приземлился мягко, как кот на пружинистые лапы, и замер, принюхиваясь.       — Сын морских глубин, желающий жить собственной жизнью. Я помню тебя.       Отвернувшись от Феликса, он взял в руки кисть пурпурных цветов глицинии, обвившей всю стену: перебирал и поглаживал лепестки, словно шерсть любимого домашнего питомца. Растерев между пальцев, облизал получившийся сок.       — Вы не подскажете, где найти Со Чанбина? — решился спросить Феликс.       Вампир, не отпуская древесную лиану, повернулся к нему и склонил голову набок, сразу же напоминая любопытного кота.       — Псы не живут в замке, они всегда в приюте.       — Псы?       — Псы, прислуживающие королевскому двору.       — Чанбин не пёс, — закусил губу Феликс.       — Он пёс. Он позволил приручить себя. А ты? — вампир шагнул вперёд — словно переместился во времени. — Ты позволишь приручить себя?       Феликс не успел заметить, что он сделал: руку что-то укололо и вокруг кисти обвилась лиана и, цепляясь шипами в плоть, как альпинист киркой в поверхность горы, поднялась выше до локтя. Простонав от боли, Феликс встряхнул рукой, но растение держалось крепко и сжало его. Вампир втянул носом воздух и взмахнул ладонью. Лиана тут же, шелестя, свалилась вниз и уползла, царапая каменные плиты.       — Что это было?       Вопрос оказался адресован в пустоту. Потирая руку, Феликс огляделся, но слепого вампира нигде не было. Чертыхнувшись, Феликс двинулся дальше. Теперь у него была хоть какая-то информация. Получается, надо выйти из замка. Ещё бы понять, где найти выход.       Он остановился, увидев, что проход, который был ранее, теперь закрыт лианами. Плотным слоем растений покрыты все двери и окна. Кроме одного несуразного прохода, выдолбленного в стене и напоминающего морской грот. Идти больше некуда, и Феликс нырнул туда, машинально задержав дыхание. Передвигаться пришлось на ощупь: света здесь совсем не было, расстояния между стенами еле хватало, чтобы упираться в них согнутыми в локтях руками. Хотя бы не было хищных лиан.       Туннель окончился тупиком: деревянное перекрытие, снизу и сверху щели, из которых льётся тёплый свет. Похоже на дверь. За дверью — многоголосый шум, бренчанье посуды, запахи сытной еды. Феликс бьётся плечом в преграждение, но лишь добивается усилившейся боли в раненной руке. Он стучит по плотному дереву, и внезапно ему открывают.       — Ты ещё кто такой?       Яркий свет ослепляет привыкшие к замковой полутемени глаза, шум дезориентирует, в нос бьётся множество новых запахов. Его, схватив за локоть, куда-то тащат, в самую гущу голосов.       — Смотрите, кого нашли: смазливая моська, правда?       Феликс трёт слезящиеся глаза. Он стоит перед огромным деревянным столом, заполненным дюжиной очень крупных мужчин: все одеты в грубую кожаную одежду, меховые накидки или шубы, у каждого при себе холодное оружие — нож, топор, цепь-моргенштерн, кистень. Мужчина, привёвший к столу, хлопает Феликса по заднице и, довольно хохоча, садится на лавку. Пока они обсуждают его пришибленный вид, не стесняясь в выражениях, Феликс пятится и выходит в проход между столами. Ускоряет шаг, пока никто не очухался и не бросился за ним.       Подвальное помещение напоминало кабак: достаточно большое, чтобы поместилось десять столов, тёплое, благодаря огромному камину, вмонтированному в одну из стен. У противоположной стены стояло с десяток бочек, вдоль третьей стены расставлены копья, алебарды, луки. Интерьер в целом соответствовал находящимся здесь мужчинам — грубоватый, простой, пропахший солодовым пивом и мясом с кровью. Вся мебель была какой-то огромной, будто специально гиперболизированной: столы как перевёрнутые шкафы, лежащие на боку и достающие Феликсу чуть ли не до груди, лавки на толстых брёвнах вместо ножек; на столах перед непрерывно едящими, пьющими и гогочущими мужчинами стоят огромные блюда с бараниной, свининой, телятиной, олениной. Котелки вместо тарелок, кувшины вместо кружек. Вилок нет — большинство едят руками. Феликс чувствовал себя маленьким котёнком под ногами великанов. Масляные сальные взгляды, которые на него постоянно бросали, приятней не делали.       — Ты чего тут гуляешь, пацанчик? — Феликса кто-то берёт под руку. — На неприятности нарываешься?       Феликс расслабляется, видя, что тот, кто схватил его, выглядит гораздо меньше всех окружающих мужчин. Рыжий, юркий, напоминающий скорее белку, чем медведя или волка, как большинство присутствующих. Говорит на ухо, чтоб услышал только Феликс.       — Ты заблудился, да?       — Мне нужно найти Со Чанбина.       — Зачем тебе наш Бинни? — глаза парня натурально округляются. — Ты с приказом от принца?       Феликс покачал головой.       — Мне просто нужно его увидеть.       — Вы чего, дружите? — он осмотрел Феликса с головы до ног. — Не, не может быть. Чтоб кто-то такой красивый посмотрел на Чанбина… не, ну не. Вы ж как Леди и Бродяга, котёнок и пёс, Эсмеральда и Квазимодо…       Феликс умоляюще посмотрел на него.       — Ладно, ладно, сейчас приведу. Я, кстати, Джисон, будем знакомы.       Он подходит ко столу, стоявшему вразрез остальным: оборотни, сидящие здесь, выглядели не так мужлански, более ухоженно. Убранство стола в разы богаче остальных. Воинственная гордая осанка выдавала в них людей, имеющих власть.       — Чанбин, тащи сюда свою неповоротливую задницу! — орёт Джисон, сложив руки рупором.       Феликс наконец видит Чанбина: их взгляды пересекаются, и оборотень тут же перепрыгивает лавку, спеша к нему.       — Ты чего? Что-то случилось? — хватает Феликса за плечи, обеспокоенно заглядывая в глаза.       Феликс расплывается в улыбке: тревогу как рукой снимает.       — Чанбин, представь нашего гостя.       — Он не гость, он заблудился, — Чанбин выпрямляется, закрывая Феликса собой.       — Он самовольно пересёк нашу территорию, — оскалился бородатый мужчина. — Пусть отвечает за свою наглость.       Феликс сжался под его взглядом, скукожился под давлением силы. Этот мужчина явно здесь самый главный — мощный, неконтролируемый, с жестокостью, врезанной в черты лица. Его дыханье — дыханье зверя, глаза — выслеживают. Чанбин гораздо лучше контролирует свою волчью натуру, а этот оборотень даже не старается: ему больше по душе нечеловеческая сущность.       Феликс выходит вперёд и складывается в поклоне.       — Простите меня, я не знал о здешних правилах. Я только хотел увидеть Чанбина. Если позволите, я сейчас уйду.       — К чему такая спешка? — бородач поднимает со стола нож, испачканный в масле и крови. Облизывает лезвие, вычищая его. — Нам как раз нужен смельчак для «стены смерти».       — Грок, — прорычал Чанбин. — Не смей.       — Не тебе на меня лаять, шавка. Место!       — Ты не обязан соглашаться, — Чанбин поворачивается к Феликсу. — Ты можешь уйти, тебе за это ничего не будет.       — Если уйдёшь, вход на территорию оборотней тебе будет запрещён навсегда, — скалится Грок. — Приказ вожака.       — Хорошо, — сглатывает Феликс. — Что я должен сделать?       — Побудешь мишенью.       Грок, ухмыляясь, пускает нож и тот, пролетев несколько метров, врезается в деревянную стену, накрепко застревая в ней.       — Иди туда. Пятки и лопатки к стене, руки по швам. Сдвинешься хоть на миллиметр — сделка отменяется.       Чанбин двинулся за ним, но Феликс остановил, хлопнув по плечу.       — Я справлюсь.       Не успел он встать в требуемую стойку, как рядом с шеей вонзился первый нож. Оборотни вскакивали со своих мест и один за другим кидали в него оружие. Феликс не успевал делать вдохи, и дыханье быстро сбилось вслед за тревожно зазвеневшим пульсом. Это было так же страшно, как и уплывать от разъярённой акулы, клацающей челюстью прямо возле лица. От открытых ножевых ранений его отделяло только благоразумие и меткость пьяных развлекающихся оборотней. Если у одного дрогнет рука или он захочет проверить его выдержку — польётся кровь.       — Я предупреждаю: этот мальчик — приближённый к принцу, — в глотке Чанбина клокочет. — Тронете его, и вам крышка.       Грок кровожадно скалится, услышав его. Взяв последний нож, метает в Феликса. Щеку пронзает боль и кожу греет тёплая струя.       — Небольшой подарок Его Высочеству, — ухмыляется Грок, глядя на сжавшего кулаки Чанбина. — Готовое угощение.       Феликс не двигается — ещё не приказали. Кровь щекочет шею и затекает в воротник рубашки.       — Свободен, — выплёвывает вожак, теряя к нему интерес.       В глазах Чанбина — восхищение. Ради этого стоило рисковать.       Чанбин выводит их из зала. Рассеянно копается ладонью в волосах на затылке. Заклёпки на кожаной шипастой куртке переливаются и клацают как клыки. Феликс кусает губы, не зная, с чего начать.       — Ты помнишь меня?       — Ну да, — удивляется Чанбин. — Пару часов назад познакомились у клуба.       — Я не об этом. Мы виделись… раньше. В море.       Чанбин смотрит из-подо лба, очаровательно нахмурив брови. Вскидывает голову, вспомнив.       — А, — складка на его лбу разглаживается. — День рождения Хёнджина. Адский был денёк. Ты наверно был среди официантов? Там понабрали очень красивых мальчиков.       Феликс постарался не выдавать разочарования. Они стояли в неловком молчании, взгляды сталкивались и тут же откатывались друг от друга, но непременно возвращались снова: оба втайне робко исследовали друг друга.       — Так как ты здесь оказался?       — Не уверен, — Феликс огляделся по сторонам, подмечая, что окружающие стены, вырубленные из дерева, совсем не похожи на стены замка. — Я просто шёл. Хотел найти тебя.       Взгляд Чанбина проник глубже.       — С Хёнджином может быть страшно, я знаю. Но ты не можешь постоянно сбегать от него. Его злит такое поведение. Пожалуйста, не делай себе хуже.       — Я тут в плену?       — Нет, Феликс, — грустная улыбка. — Конечно, нет.       — А я могу выходить из замка?       — Не знаю. Сможешь, если за́мок тебя выпустит.       — За́мок?       — Ну да, — Чанбин засунул руки в карманы. — Лианы, которые оплетают стены, и прочие зелёные заросли — они, вроде как, живые. Минхо их вырастил и контролирует. Он что-то вроде… ведьмы? Ну, местный знахарь. Если он прикажет, лианы тебя не выпустят. Хотя, если ты смог дойти досюда, скорее всего, замок к тебе благосклонен.       — Минхо, случайно, не слепой? Слепой вампир, да?       — Уже виделись? — догадывается Чанбин.       Феликс кивнул и прикрыл раны на руке, заметив встревоженный взгляд.       — Он тебе ничего не сделал?       — Он говорил много… странного.       — Это он любит, — улыбается Чанбин. — Но его лучше избегать.       — Он не показался мне опасным.       — Он не то чтобы опасный. Скорее, непредсказуемый.       Феликс дышал ровно, чувствуя, как напряжение окончательно покинуло тело. Чанбин действовал отрезвляюще, рядом с ним хотелось раскрыться, как цветку навстречу солнечному свету. К нему — потянуться, обнять, и так остаться.       — Тебе лучше вернуться к себе, — Чанбин будто почувствовал.       — Я могу видеться с тобой чаще? Пожалуйста.       Чанбин не может делать вид, что не замечает.       — Хорошо. Но, если это не понравится Хёнджину… ты знаешь.       Феликс тут же распускается счастливыми цветами надежды, переливается, как море на свету. Чанбин смущённо прячет взгляд.

♱♱♱

      Многослойные тяжёлые люстры, застывшие над столом, метят острыми наконечниками в макушки сидящих. Сидишь под прицелом, не зная, когда сорваться и бежать. Хёнджин мысленно привязывает себя к стулу верёвками, но их не хватает — привязывает лесками, плюёт, что вспарывает кожу. Лишь бы досидеть до конца.       Блюда и закуски ещё не принесли. Стол болезненно пустой. Блестит, как поверхность зеркала, в котором видно будущее.       Мать — вся в чёрном, нарядная, будто кого-то хоронит. Отец — завёрнут в мантию, обнимающую плечи, как крылья огромной летучей мыши. Но под крыльями — не мягкое брюшко, а хрустящая кожа и гниющая плоть мертвеца. Минхо, как обычно, горделиво и независимо молчалив. Одет во что-то несуразное, но никогда не получит замечания. С юродивыми без толку разговаривать и прививать им чувство этикета.       — Мой сынок с каждым разом всё краше и краше, — улыбается мечтательно королева, облизывая взглядом.       — Как продвигается обучение? — отцу плевать на всё внешнее. Даже если Хёнджин будет истекать кровью и вываливаться органами наружу всмятку, он, и бровью не поведя, поинтересуется его успехами и будет ждать чёткого ответа. Монарх держит в своей власти всё — тем более свою кровь, текущую в венах куска его отдельно взращенной плоти. Хёнджин — не более, чем часть его тела, продолжение бессмертного организма, обязанное подчиняться и слушаться.       — Без отклонений от учебного плана, — отвечает Хёнджин, не поднимая глаз.       — Мне озвучили твои оценки.       Виски простреливает болью. Латынь. Он получил «inconveniens». Запах гнили забивает нос, угнетает сознание. Живот скручивает.       — Раздевайся до пояса.       В глазах темнеет. Негнущимися пальцами Хёнджин расстёгивает пуговицы жилетки, затем рубашки. Медлит и благодарит небеса за выбор Феликса — хоть как-то можно оттянуть момент.       Официанты забирают одежду, натирают тело ежевичным соком. Губы дрожат, жгучие жидкообразные глаза плескаются. Хёнджин забирается по подмостку на стол, ложится и видит разящее основание люстры, метящее прямо ему в горло. Лучше бы его раздавило прямо сейчас. Что угодно, любая смерть — лучше этого унижения.       В тело вгрызаются со всех сторон. Вспарывают неприкосновенную кожу, пускают яд. Клеймят, пренебрегают. Цена ошибки — кошмар наяву. Каждый раз одно и то же.       Хёнджин один в непроглядной тьме. Плачет, зовёт маму, но понимает, что никто не придёт. Он совсем один. Он слаб, и он умирает. Никто не спасёт. Отчаянье доводит до безумия. Летят волосы, выкалываются глаза, выдираются зубы.       — Как же ты жалок. Недостоин, всё ещё недостоин.       Хёнджин просыпается: во рту полно крови. Его крови. Он прокусил себе язык.       Иссушен. Хрустит, как раздавленный тяжёлыми ногами лист. Его истоптали, над ним надругались. В живот вбили кол. Он слишком слаб, чтобы освободиться самостоятельно.       Все ушли, а он всё ещё лежит. Пытается скатиться со стола, чтобы перестать быть ужином. Получилось лишь отчасти: кол не дал далеко двинуться, живот вспорот кровавой улыбкой. Он не чувствует рук, чтобы вытащить самостоятельно. Есть ли у него руки?       Если громко плакать, Чанбин придёт? Найдёт разорванное тело, заменит руки-ноги. Соберёт по частям, даст выплакаться, утешит. Он будет заново жить.       Никто не приходит. Никто не придёт. В нём — королевская кровь, обрекающая на вечное одиночество. Он должен справляться сам. Будет больно.       Хёнджин — стухшее мясо на полу. У него получилось, но теперь он воняет. Воняет, как прокажённый. Никто к такому не подойдёт.       Он бредёт сквозь коридоры; призрак великолепия, насмешка смерти. Пустые слёзы смывают лицо. Он измучен и обескровлен, кожа сыплется.       В спальне он не один. Почему-то. Прозрачные хрустальные глаза с ужасом исследуют. Хёнджин валится на кровать, заливая всё трухляво-алым.       — Что случилось? — русалка тихонечко садится в ногах. — Ты умираешь?       Как он может не понимать такого простого? Как он может понимать самую суть? Глупая, наивная, несуразная рыбёха. Трепыхающаяся в руках выловившего.       Хёнджин пуст, а Феликс наполнен. Чья угодно кровь — неэффективное плацебо-пустышка по сравнению с лазурной сладостью, текущей в русалочьих венах. Кровь Феликса поднимает, даёт вторую жизнь. Наполняет рот божественным вкусом.       Русалка трясётся под ним, его выворачивает наизнанку, из мозгов сыплются блёстки, жемчужины, кружева, кораллы, ошмётки водорослей. Морской винегрет. Рот раскрыт в безмолвном крике, глаза невидяще застыли.       Хёнджин рушится на его тело и закрывает глаза. Сильный, живой. Сытый и неблагодарный.