Я люблю тебя, я убью тебя

      — Что ты наделал?!       Феликс сжимается, втискивая себя в стену. На мгновение сердце спотыкается об ужас, распахивающий глаза, зрачки фиксируют приближение зверя.       — Зачем?! Скажи мне — зачем?!       Феликс сглатывает, убеждая себя, что показалось. Просто показалось. Это Чанбин, а не дикий волк.       — Я думал, ему станет лучше, если…       — Если помочь ему убить всех?! — от рёва Чанбина по спине прокатываются мурашки и волосы на загривке шевелятся.       Феликс роняет взгляд, сглатывая. Колени дрожат. Он знал, на что шёл. Он знал, чем это закончится. Но реакция Чанбина всё равно разрывала на клочки, заставляя втрое ярче ощущать на себе грязь и тяжесть всех грехов.       — Значит вот как ты на самом деле думаешь, — рёв скомкивается в разочарованное шипение. — Можно убить, чтобы почувствовать себя лучше. Можно убить, чтобы стать свободным. Можно убить, чтобы отомстить.       Взгляд Феликса застывает, накапливая влагу. Глаза-лужи, наполненные грязными мутными слезами. Он был готов, но всё равно захлёбывается в отчаянии и вине. Сжимает губы, во рту — привкус гнилой земли, впитавшей в себя все нечистоты, что принёс с собой дождь.       — Да, — Феликс вскидывает взгляд, глотая комья, проникающие внутрь и пачкающие изнутри, доверху засыпающие всё тело, перемешиваясь с той грязью, что уже давно была с ним. — Я понимаю Хёнджина, поэтому помог ему. Это был единственный способ искупить мою вину перед ним.       Чанбин теряется на миг, не готовый к обрушившейся на него тяжёлой уверенности.       — Объясни мне зачем, — всё ещё не понимает.       — Это был его единственный способ отомстить за свою любовь. Я бы сделал точно так же, если б потерял тебя не по своей вине. Я бы убил за тебя. Я всегда думал, что не способен на убийство, я до сих пор кляну себя за то, что сделал со своей семьёй. Но, оглядываясь назад, я понял, что сделал бы это снова, лишь бы у меня был ещё один шанс. Я знаю, что ты разочарован. Я не буду оправдываться. Я заслуживаю порицания.       Чанбин сжимает зубы, не выдерживая его острый, обнажающий душу, взгляд. Хмурится, словив какую-то новую мысль.       — Блять, только не говори, что таким образом пытался поставить ему ультиматум.       Феликс дёргает уголками губ в грустной улыбке.       — Ты считаешь, что это было бы возможно для нас? Я только сделал то, что должен был, — искупил свою вину. Даже если это означало закончить… всё.       Сердце затихало, присыпанное грязными комьями земли, лишающими доступа к кислороду и возможности движения. Ему больше никогда не избавится от этого гнилого земельного привкуса. Но разве долго осталось терпеть? Феликс жмурится, понимая, что сейчас всё зависит только от Чанбина.       — Прости.       Феликс удивлённо поднимает глаза. Чанбин взглядом раскапывает землю, мягко проникая вглубь, добираясь до остатков еле дрожащей влаги. Феликс чувствует, как что-то булькает в груди. Глупая надежда.       — Прости за лицемерие. Я понимаю тебя. Я бы тоже убил за любовь.       Я бы убил тебя.       Феликс кивает, забывая дышать, ещё не придя в себя окончательно, шагает вперёд и принимает в объятья. Не видя, как руки с когтями с трудом сдерживаются, чтобы не вонзиться ему в спину. Не чувствуя, как Чанбин задыхается, борясь с собой, пытаясь выкопать самого себя. Они вдвоём погрязли слишком глубоко — больше не видно света. Чанбин закрывает глаза, впиваясь когтями себе в ладони до мяса.       Прости меня.       

♱♱♱

      Яркий шум в ушах постепенно стихает в биение крови, биение — в шелест волн. Когда возвращается фокусировка зрения, Чанбин понимает, что лежит на краю обрыва, каменное подножье которого атакуют шипящие, высоко прыгающие волны. Он в страхе отползает назад, понимая, что находился в секунде от смертельного падения. За спиной слышится звонкий смех, и Чанбин оборачивается.       Феликс проходит мимо него и останавливается на краю обрыва. Солнце светит, затмевая его лицо, ветер треплет белоснежные локоны. Световой ореол вокруг его головы наподобие нимба. Он очарователен и кажется внеземным, эфемерным созданием. Глубоко вдохнув морской воздух, Феликс отходит на пару шагов назад, но лишь затем, чтобы, разбежавшись, прыгнуть прямо в бездну. Пальцы хватаются за воздух, и даже крик вряд ли успевает догнать. Чанбин в ужасе падает на колени у края обрыва. Он его потерял. Потерял навсегда. Впервые в жизни он встретил кого-то, ради кого хотелось жить, а не существовать. Встретил, но не смог уберечь.       Крик застревает в горле, когда Чанбин просыпается. Глотку саднит, будто он действительно очень долго и надрывно кричал. Голова Феликса покоится на его груди. Чанбин задерживает дыхание, запуская пальцы в прохладу дымчатых волос. В груди всю ночь было заперто мощнейшее землетрясение, которое прошло только к утру. Феликс пережил его, потому что был в отключке. На смертельной дозе снотворного, расстворённого в стакане воды на ночь. Чанбин знал, что русалочий организм справится, поэтому решился на такой компромисс.       Феликс глубоко вдохнул, просыпаясь, и реакция Чанбина мгновенна — схватить и подмять под себя, расцеловывая. Живой, дышащий, по-утреннему нераспустившийся, с ещё не раскрытыми глазами. Чанбин понимал, что душит поцелуями, но Феликс в ответ так крепко обнимал, хватаясь за него, как за скалу над обрывом, — доверчиво раскрывал губы, пуская во влажный рот, покорно отдавал своё дыхание.       — Я в порядке, — улыбнулся, когда Чанбин навис над ним, рассматривая разрумянившееся лицо: всё хорошо, Феликс больше не призрак из царства вечного сна.       Чанбин со стоном вернулся в поцелуй, падая обратно в бездонный колодец вины. Ему нельзя быть с Феликсом. Ни сейчас, ни когда-либо. Больше никогда. Феликс даже не подозревает насколько ядовитой стала их любовь. Но до тех пор, пока руки сжимают не до ломающего хруста, пока поцелуи не похожи на раздирающие укусы, пока спасти он хочет больше, чем отдать долг, он будет рядом.       Феликс мягко выталкивает из поцелуев и выныривает из объятий. Чанбин в отчаянии шипит, хватаясь за простыни и делает рывок вперёд, чтобы снова сжать в руках тёплое гибкое тело, ощутить запах морской колыбели, туманящей разум.       — Тебе разве не надо на работу? — Феликс ласково проводит ладонью по его щеке, объясняя своё выскальзывание. — Обо мне не беспокойся, я останусь здесь, мне не надо никуда идти. Хёнджину больше не до меня.       Чанбин отворачивается, и солнце, рвущееся сквозь открытое окно, бьёт в глаза. До рези.       — Хён, — тихо обращается Феликс. — На балу кто-нибудь… кто-нибудь смог спастись?       Чанбин оборачивается, замечая, как маленькие тонкие пальцы сжимают ткань одеяла, а плечи Феликса напряжены и искривлены тяжестью очередных чёрных эмоций. Никто из них больше не поднимал эту тему, но Феликс, видимо, решил рискнуть, неспособный полностью принять своё содействие преступлению. Если убийство убийц можно вообще так назвать.       — Только Минхо. Хёнджин не приглашал его на бал.       — Что теперь будет? — Феликс кусает губы, глядя в одну точку.       — Минхо примет корону. На время, только чтобы урегулировать отношения между королевским двором и человеческим государством, а затем он снимет с себя все полномочия. Некому больше править.       — Хёнджин убьёт Минхо тоже? — глаза, доверху наполненные тревогой, выливают весь страх на Чанбина. — Он считает, что Минхо тоже этого заслуживает?       — Не думаю, что Хёнджин сможет, — хмыкает Чанбин. — Минхо слишком древний. И хитрый.       Феликс дёргает уголком губ в ответ и натягивает одеяло до локтей. Он набирает в грудь побольше воздуха, и медленно выдыхает перед тем, как выдать:       — Минхо тоже на стороне Хёнджина.       — Почему ты так думаешь? — Чанбин заинтересованно наклоняется вперёд.       — Растения. Они пытались помешать мне, когда я был в шаге от того, чтобы эхо мёртвых душ привело меня к Хёнджину. Я так и не понял, хотели ли голоса его разоблачить или же спасти. Мне кажется, стоит спросить у Минхо — он же хозяин растений, может, он сможет...       — Не надо, — резко обрывает Чанбин. — Не говори ни с кем из них, хорошо? Они оба опасны. Особенно сейчас.       — Я понимаю, — Феликс смотрит смиренно, а спустя время, когда Чанбин оделся и обновил снаряжение, спрашивает робко: — Ты опять вернёшься поздно вечером?       — Я должен найти Джисона. Он снова пропал, — Чанбин вовсе не избегал ответа.       — Ты запретишь мне помогать, да?       — Да. Ситуация в трущобах всё ещё не урегулирована.       — Пообещай, что не пострадаешь.       Чанбин обернулся к остро взволнованному лицу. Присел на корточки, взял ладони в свои руки и по очереди приложился губами к каждой.       — Обещаю.       Как только дверь за спиной захлопнулась — выдохнул, но получилось тяжело, будто воздух весил килограммы. Дышать теперь как двигать стены. Думать о Феликсе — как сдирать о них костяшки. Быть с ним — всё равно что распять себя на этой чёртовой стене. Он не видел выхода, он был намертво пригвождён к каменному монолитному отчаянью. Можно только сброситься и разбиться, существовать так невыносимо, тем более от осознания, что каждая прожитая секунда теперь — повод для страданий Феликса.       Он всё ещё пытался. Пытался действовать, как обычно, надеясь, что из-за активных действий мысли и чувства уйдут на второй план. Но с каждым днём решения давались сложней, будто его мозг плавился и стирался из-за высокой нагрузки, стремительно изнашиваясь. Ему трудно стало делать даже минимальный выбор. Как и сейчас — он просто стоял и тупо пялил в стену коридора, не понимая, что сейчас нужно в первую очередь: пойти к Хёнджину? найти Минхо? снова отправиться в трущобы в поисках Джисона? Что сейчас важней? Что осуществимей? Что приоритетней? Нет идей.       Чанбин приложился лбом о каменную стену, надеясь, что удар выбьет из головы этот вязкий туман. Кажется, нужно дольше спать, нужно выспаться, но он больше не может позволить себе такую роскошь. Сегодня он случайно заснул рядом с Феликсом и только благодаря чуду и подготовленной обманке со снотворным ничего не произошло. Чанбин не может больше позволить себе уснуть рядом с ним, потому что сон стирал грань между человеком и волком: инстинкты, с одной стороны, становились слабее, зато вместе с ними стирался и контроль. Он не может себе позволить проснуться однажды со вкусом окровавленной плоти во рту.       Заставил себя идти. Наобум. Куда попадёт в первую очередь — туда и место. Даже если это в очередной раз спальня Хёнджина, куда теперь войти мог только он. Неудивительно — собака снова у ноги хозяина.       — Полюбоваться пришёл?       Чанбин так и застывает на пороге, приклеившись взглядом к венозной сети, испещрившей мраморный пол. Кровеносные сосуды, искусно выведенные талантливой рукой, тянутся к сердцу создателя — Хёнджин сидит в самом центре и вздрагивает в такт, выдавливая из себя очередной мазок. Изнемождённый, липкие чёрные волосы прилипли к высокому белому лбу, обхватив кожу как паучьи лапы. Он создавал свою последнюю картину, выжимая себя до остатка. Во рту пересыхает от одного взгляда.       — Остановись, прошу тебя, — сглотнув, шепчет Чанбин, раздирая горло. Он не может сделать шаг, боясь задеть хитросплетения на грани жизни и смерти. — Ты всё равно так не умрёшь, твоему организму ещё хватит сил исцелиться.       — Это лучший способ скоротать время в ожидании, когда же ты снизойдёшь до выполнения приказа. Что стоишь? Хочешь добавить красок?       — Хотел спросить, — мозг лихорадочно пытался вспомнить. — Почему ты не тронул Минхо?       Хёнджин пожал плечами.       — Наверно, он единственный, кто никогда не досаждал мне. И в целом. Он не противный. И он ничего никому не сделал.       — Разве?       — А что он сделал?       Чанбин сдвинул брови, снова чувствуя досаду от ускользающего озарения.       — Вот я и пытаюсь понять. Не что он сделал, а что делает до сих пор.       — Чтобы понять сумасшедшего, нужно стать сумасшедшим. Может скоро и поймёшь, тебе до полного отлёта кукухи недолго осталось, уже еле держишься.       — Он не сумасшедший, ты это знаешь.       — Если он не сумасшедший, то мне его жаль. Терпеть всё это и остаться в здравом уме — впечатляет.       — А если он не терпел? Если он тоже действовал, как и ты?       — Какая мне разница, Чанбин? Если всё это время он был на моей стороне — прекрасно. Я бы попросил его меня прикончить, но в таком случае ему придётся сначала убить тебя, и что-то мне подсказывает, что он справится.       — Вот именно. Он очень сильный и ты это признаёшь.       — Дальше что?       Чанбин вздыхает.       — Он всё знал. Знал, зачем тебе нужен был Феликс, знал, что это ты убивал членов королевского двора, и знал, почему ты это делал…       — Надо же, — ухмыляется Хёнджин после возникшей паузы, окунает пальцы в рану и слизывает собственную гнилую кровь с руки. — Получается он гораздо лучше выполнял работу моего соулмейта, чем ты. Хотя он мне никто, в отличие от некоторых.       Чанбин сцепил зубы.       — Мне жаль. Мне жаль, что я так сильно подвёл тебя.       — Так перестань подводить. Выполни приказ.       — Хёнджин, я прошу тебя. От этого никто не выиграет.       — Я выиграю в любом случае. Удивительно, что ты до сих пор не понимаешь этого.       — Я не могу потерять никого из вас.       — И я должен посочувствовать? — глаза Хёнджина вспыхнули ядовито-алым рубином. — Где ты был, когда убили Чана? Где ты был, когда я начал гнить заживо? Где ты, блять, был?! Тот, кто должен был защищать меня, кто должен был всегда быть рядом!       Чанбин впитывает крик, чувствуя, как его мощь стирает границы тела, рассыпая кости в пепел. Тело становится прозрачным и таким невыносимо тяжёлым. Таким жалким.       — Что, если я найду, кто убил его?       — Меня уже не волнует кто из них это был, — глаза Хёнджина потухают, и он возвращается к своей работе. — Хватит искать способы отлынивать от приказа. Я запрещаю тебе это делать. И не смей пытаться убить себя, чтобы избежать исполнения. Также как и пытаться сбежать куда-то далеко в надеже найти выход. Я запрещаю тебе избегать приказа. Выполняй приказ, как он есть.       Чанбин на негнущихся ногах выходит из спальни, оглохший, ослепший, потерявшийся в пространстве. Выхода правда нет, можно больше не пытаться искать. Он действительно просрал всё: своего соулмейта, свою любовь. Свою честь и достоинство как телохранителя и близкого друга. Внутренний волк скалился, упиваясь человеческой беспомощностью. Это действительно конец.       Так хотелось к Феликсу. Чтоб обнял, погладил, устроил у себя на груди и мурлыкал свои русалочьи морские напевы, которые уносят куда-то далеко-далеко, где так тихо и спокойно.       Так хотелось к Феликсу. Чтобы всё прекратить.       Зверь рычит, бросаясь вперёд по коридору. Его когти держат человеческое сердце в ловушке, оставляя глубокие раны. Он несётся по коридору, не сразу замечая отблески и трескот. Ужасающий трескот и нестерпимый жар. Запах гари забивает нос, шерсть встаёт дыбом, мышцы напрягаются. Человеческое сознание просыпается, чтобы мыслить рационально. Кому-то нужна будет помощь. Чанбин бросается в эпицентр, пытаясь по запаху выцепить есть ли жертвы.       Жертва находится сама. Минхо сидит в круге из свечей, не двигаясь и никуда не спеша, постепенно роняя одну свечу за другой, подпитывая царящий вокруг дымно-огненный ад. На появление Чанбина реагирует молниеносно: клетка из длиннющих когтей припечатывает намертво — Чанбин даже не успевает заметить и понять как именно переплелись их разгорячённые пламенем лезвия. Ещё хотя бы миллиметр и он бы истекал кровью, будучи без одной миллисекунды мертвецом. Но Минхо не планировал его убивать, поэтому когти просто крепко держали за шкуру.       — Я не тебя жду. Не ты должен был прийти.       Так же мгновенно, как и появились, когти убираются. Чанбин рвётся вперёд, стремясь закинуть Минхо себе на спину, но тот уворачивается, шагая в пламя. Край его мантии загорается, но вампир не обращает внимания, всё так же сосредоточенный на двери. К запаху гари и палёной ткани добавляется запах обожжённой шерсти. Чанбин катится по полу, туша огонь, кашляет, вдохнув едкий дым, и превращается обратно, понимая, что его сил здесь не хватит.       — Ваше Величество, нужно уходить. Здесь становится опасно.       — Подожди.       Чанбин ждёт, прекрасно понимая чего. Разгорячённое тело обливается потом, мышцы подрагивают, готовые в любую секунду помочь броситься в безопасную зону. Горячий едкий дым дерёт и обжигает горло. Становится больно держать глаза открытыми, их выжигает жаром.       — Больше нет смысла ждать, Ваше Величество.       Кажется, Минхо позволил себя увести только потому, что поддался отчаянью. Чанбин тащил его, как фарфоровую куклу, а тот повторял, как заведённый:       — Он не пришёл. Почему он не пришёл?       — Может надо было больше ценить его? — хмыкнул Чанбин, не выдержав.       — Не тебе судить о ценности любви.       Минхо вырывается из его рук и одёргивает сгоревшую, повисшую лоскутами, мантию.       — Я найду Джисона, Ваше Величество. Но это не значит, что он захочет возвращаться к Вам. Я не знаю, что между Вами произошло, но Джисон так ведёт себя только в крайнем случае. Значит Вы сделали ему очень больно.       Минхо никак не реагирует на его слова и бредёт в сторону подвалов. Чанбин прослеживает, что он не пытается больше вернуться обратно в горящую залу, и только затем бежит созывать стаю на тушение пожара.       

♱♱♱

      Яркие в предрассветных сумерках белые локоны перекинуты через лицо, волнами изрезая нежные черты профиля. Чанбин уже в тысячный раз обводит взглядом любимый образ, но остановится никак не может. Зверь внутри воет, точит когти о рёбра, грызёт нервы, оглушает рычанием — ни на секунду Чанбин не прекращает чувствовать его давящее присутствие. Именно зверь прислушивается к дыханию Феликса, внимает сердцебиению, выискивает слабые места. Чанбин же не отрывает взгляд, чтобы не пропустить ничего, выучить каждый миллиметр. Так сосредоточен, что пропускает руку с когтями, тянущуюся к лицу, и лишь в последний момент пальцы бережно убирают с любимого лица волосы, щекочущие кожу. Теперь видно больше, но он ничего не успевает сделать.       — Чанбин!       Руки обвивают шею, щека прижимается к щеке. Всего за секунду Феликс переместился из сна к нему на колени, и Чанбин проклял тот миг, когда поддался своей слабости и всё-таки вернулся на ночь к нему. Он продержался почти всю ночь, до рассвета остались считанные минуты — он бы успел уйти незамеченным.       Руки Феликса опускаются, ладони соскальзывают с плеч, и он отодвигается в растерянности. Чанбин поздно спохватывается, что не обнял в ответ.       — Что-то не так? — не сбежать от встревоженных глаз.       — Нет, всё в порядке. Прости, просто не выспался.       Улыбка Феликса ярче рассвета, озарившего небо за окном. Взгляд теплее самых нежных солнечных лучей. Грудь Чанбина пробивает клинком отвращения к себе, он закрывает глаза и упирается лбом в плечо Феликса. Руки сжимаются в кулаки, неспособные обнять. Они не заслуживают даже на мгновение прикоснуться к тому, кто так искренне и доверчиво любит. Феликс умрёт из-за него.       Не умрёт. Он не допустит.       — Ты бы хотел вернуться в море?       Феликс вздрагивает. Его руки, гладящие спину Чанбина, замирают.       — Я люблю море. — Несмотря ни на что, его голос звучит буднично и звонко. — Я люблю город. Я люблю быть русалкой, и люблю быть человеком. Но, ты же знаешь, мне нигде не будет места, если там не будет тебя… Что-то случилось? Мне нельзя больше находиться в замке?       Его глубокий голос затухает, как поверхность воды, накрытая тенью облаков. Чанбин тут же обхватывает, успокаивая. Пересчитывая рёбра и кости, тонкие и хрустящие, как сухие сучья и ветки под ногами в лесу. Их так легко…       — Просто подумал, что тебе больше не обязательно мучиться, находясь здесь. Пока меня нет, ты можешь уходить в море. Там тебе будет лучше.       — Я сам решу, где мне будет лучше, — голос Феликса внезапно сверкает, ослепляя вспышкой, которая тут же затягивается тусклыми тяжёлыми дождевыми облаками, и следующие слова падают робко, как мелкая морось: — Пожалуйста… мы… мы можем хотя бы сегодняшнее утро провести вместе? Я так соскучился. И тебе надо отдохнуть. Я чувствую, насколько ты устал.       Чанбин зажмуривается, понимая, что его следующие слова прозвучат как пощёчина.       — Я не могу всегда быть с тобой, Феликс. Я не могу срываться и отменять все свои планы только по твоему капризу. Ты должен научиться быть без меня.       — Я знаю.       Руки Феликса соскальзывают со спины Чанбина и обнимают себя за плечи. Чанбин видит, как он скрючивается, сворачиваясь в подобие раковины, уткнувшись лбом в колени.       — Я всё понимаю, прости, — раздаётся оттуда глухое. — Просто в последнее время не могу сосредоточиться ни на чём. Я знаю, чем заняться и без тебя, мне не скучно, тем более сейчас, когда я свободно могу гулять по городу — я всё равно прошу кого-нибудь из оборотней сопровождать меня, на всякий случай. Но мы так давно не проводили время вместе… и я чувствую, что что-то происходит. Ты отдаляешься.       Чанбин дёргается вперёд, чтобы привлечь и обнять, привлечь и загрызть. Он замирает, чтобы прислушаться к чувствам.       — Может мне правда стоит отдохнуть. Прости, не хотел тебя обидеть.       Зверь внутри облизывается, видя перед собой такую доступную, ничего не подозревающую жертву. Она и не заметит, как…       — Мне страшно, — пальцы Феликса впиваются в плечи. — Я не знаю почему мне страшно.       Чанбин бросается вперёд, закрывая собой, прогоняя волка, прокусившего себе язык от досады.       — Я обещаю, что больше не буду досаждать тебе, — голос Феликса трескается, как хрустальная ваза, разлетаясь на осколки. — Чанбин, я обещаю. Прости меня.       — Тебе не за что извиняться, — Чанбин кладёт его голову на подушку, гладит пальцами щёки, приникает к губам, оставляя неглубокие невесомые поцелуи. Пальцы скользят по шее — в ямку между ключиц, где лежит маленькая звёздочка, словно вросшая в кожу, ставшая её частью, выпуклой родинкой, вечным напоминанием. Ракушечный браслет на запястье Чанбина будто звенит, отзываясь на прикосновение к подвеске.       — Куда ты хочешь сходить?       Феликс моргает, сбитый с толку его внезапной переменой.       — А куда хотел бы ты?       Туда, где хотя бы на миг можно почувствовать себя свободным. Чанбин не объясняет причины, просто называет место, и Феликс уходит в ванну, чтобы привести себя в порядок. Чанбин выдыхает, понимая, что волк на какое-то время успокоился. Но эта тишина — ненадолго. У них очень мало времени.       Времени мало, поэтому успеть нужно как можно больше.       Чанбин вскочил с кровати, осознав эту простую и внезапную мысль. Руки задрожали, а сердце забилось где-то в глотке, закупорив дыхание. У него больше не будет возможности выполнить всё, о чём он мечтал. Он мечтал о многом, в основном — о таких простых и банальных вещах, которые когда-то делал с Хёнджином, но не удосужился ни разу сделать вместе с тем, кого по-настоящему любил. Мысли подорвавшимся муравейником замельтешили в голове, ударяясь и давя друг друга. Каждая желала опередить и стать первой исполненной.       — Ты чего? — Феликс, вернувшийся из ванны, недоумённо посмотрел на него, когда Чанбин схватил за руку и усадил на кровать.       — Можно причесать тебя?       Феликс убирает с плеч полотенце, глядя встревоженно:       — Хёнджин приказал что-то?       — Нет, просто… захотелось, — Чанбин кусает губы, ожидая разрешения. Почему-то такое простое действие ощущалось таким волнительным.       Тонкая зубчатая расчёска прореживает мягкие на ощупь волосы, распределяет чуть влажные пряди. Феликс прикрывает глаза, наслаждаясь заботливыми прикосновениями. Чанбин вдыхает аромат на его волосах — свежесть морского бриза, сладко-солёный запах с древесными нотками, глубокий оттенок со сливочными нотками. Поцеловав в макушку, он просит разрешения перейти к следующим действиям и садится перед Феликсом на колени. Тот улыбается смущённо, вручая ему свои ладони. Чанбин открывает жасминовый крем, кладя коробку рядом на кровать, и медленными плавными движениями втирает в нежную кожу, массируя чувствительные точки. Ухаживать за такой мягкой приятной кожей — одно удовольствие, пальцы плавно скользят по поверхности, будто танцуя на его ладонях. Слышно тихие смешки, когда Феликсу становится щекотно.       — Можно я надену что-нибудь из твоего? — тот спрашивает воодушевлённо.       — Нет, — Чанбин отказывает слишком быстро и поспешно добавляет: — Не хочу видеть тебя в чёрном, прости. У меня нет других оттенков одежды.       Феликс кивает понимающе, успокаивает добродушной улыбкой и облачается в тёплое и светлое, соответствующее погоде.       Они идут в магазины, где Чанбин скупает всё, что покажется Феликсу симпатичным. Тот недоумевает и ругается, но быстро смиряется с новым странным поведением. Чанбин не запоминает ни одного места, что они посетили: всё время он не отрывает взгляда от Феликса — ловит каждую улыбку, каждое моргание, шмыганье носом, каждое движение губ, каждый взлёт бровей. Запоминает жесты, изучает движения. Он использует каждую секунду с максимальной выгодой, каждое мгновение должно быть наполнено Феликсом. Даже стоя на крыше, он впервые не смотрит на небо.       — Ты — самое драгоценное, что у меня есть, — шепчет на ухо, обнимая со спины.       Феликс смеётся, когда Чанбин кусает в шею. Смеётся, когда они раскачиваются, стоя на самом краю. Смеётся, когда Чанбин отпускает, больше не поддерживая, и смотрит вдаль, скользя взглядом по тетрису домов разной высоты и конфигурации. Ёжится от резкого порыва ветра, и Чанбин тут же подходит ближе, вновь обнимая со спины, спасая собой от холода. И одновременно — ставит совсем близко к краю, почти выталкивая собой.       — Отсюда далеко падать?       — С самой высокой башни замка было бы гораздо дольше, — Чанбин оттаскивает его от края, крепко обхватывая за талию. — Я знаю, потому что побывал на всех высотных зданиях в городе. Ни одно не может потягаться с этим мрачным каменным монстром.       — Здесь всё равно очень красиво, — замечает Феликс с неподдельным восторгом. — И видно луну.       Чанбин вздрагивает, также поднимая взгляд. Внутри всё чернеет и скукоживается. Его измученное тело — плохая клетка для зверя, набирающего силу, чтобы вырваться на свободу. Чанбин чувствует, как волк купается в его крови и гное, старательно разрывая когтями все внутренности в нетерпеливом ожидании, когда же уже можно будет утолить свою жажду охоты.       — Скоро полнолуние, — Феликс прищуривает глаза. — Это плохо?       — Как и всегда.       Феликс склоняет голову набок, наблюдая за ним.       — Мне надо будет уйти в море на это время?       Вопрос выбил из равновесия. Чанбин почувствовал, как по спине пробежали липкие мурашки, а сердце пропустило удар.       — Что?       — Просто подумал, что это всё из-за полнолуния. Ты так сильно переживаешь о чём-то.       Чанбин старается сделать лицо непроницаемым.       — Да, я… я могу быть не в себе. Слишком много всего навалилось. Так будет безопасней.       Феликс кивает и разворачивается к нему. Обхватывает его лицо ладонями и, наклонив голову набок, чувственно целует, закрывая глаза. Чанбин кладёт ладонь ему на затылок, впиваясь пальцами в волосы, когти упираются в шейные позвонки. Это так просто — перелом позвонков, повреждение спинного мозга, вскрытая позвоночная артерия. Чанбин стонет в поцелуй, убирая руки, боясь сделать что-либо лишнее. Боясь, что не уследит за зубами, не пускает в рот, смыкает губы, и Феликс следует его желанию, продолжает целовать, только прижимаясь губами, скользя медленно и вдумчиво, будто стараясь запомнить контур и форму. Отстранившись, долго смотрит в глаза. Чанбин боится, что он увидит в них горящий взор зверя, но Феликс видит что-то своё. Улыбается доверчиво и трепетно.       — Я сделаю всё для тебя, хён.       Чанбин прижимает его к себе напоследок, и они возвращаются в замок. Феликс, уставший после целого дня на ногах, сразу же заваливается в кровать и засыпает. Чанбин, проверив по дыханию, что тот точно спит, бросается в ванную, запирается изнутри и слышит, как трещат кости, которые выламывает изголодавшийся разъярившийся волк. Есть только один способ его удержать. Он уже делал так несколько раз, когда не было сил терпеть. И он будет делать так снова, если это поможет ещё ненадолго отсрочить неминуемое.       Рука прорывает плоть, когти разрывают мышцы, добираясь до кишок и внутренних органов, застревая и оставаясь внутри. Так он останется раненным, но не сможет регенирировать. Волк не будет в состоянии что-либо сделать. Чанбин почти не чувствовал боли, но силы быстро покидали — он рухнул на пол, прижавшись спиной к двери и подтянув колени к себе. Развороченные внутренности хлюпали, кровь вытекала сквозь пальцы.       Он не знал, что Феликс в этот момент сидит по другую сторону двери, зажимая руками себе рот, чтобы не издать никаких звуков. Его колотит и трясёт в судорогах горьких слёз.       Феликс знает, что сегодня он действительно уйдёт. Но не в море, как обещал Чанбину.       Не вставая с колен, он поворачивается к двери, прижимает ладонь к её шершавой поверхности, будто надеясь прикоснуться так к Чанбину в последний раз, целует точно так же, шепча одними губами: «Я люблю тебя», и встаёт на трясущиеся ноги. Возвращается к кровати, но только для того, чтобы вытряхнуть из наволочки спрятанные там остатки таблеток. Тех самых, которые Чанбин пытался до этого несколько раз скормить ему, растворяя в воде на ночь. Чтобы подействовало, нужна гораздо большая доза, которую Феликс сейчас глотает, а если вдруг не поможет — он подстрахуется, уйдя в лес. В лес позади замка. Горный лес с дикими волками.       Он вышел без тёплой одежды, и пальцы на ногах тут же стали ледяными. Резиновая подошва ботинок пропускала через себя холод промёрзшей земли. Лёгкие сипло втягивали в себя такой же холодный воздух, по мере поднятия в гору становящийся всё более сухим и морозно-колючим. В ночном лесу не видно ни зги, зато прекрасно ощущается сколько в этой тьме прячется ночных существ — как самых обычных, так и самых опасных. Зрение начинает расплываться из-за действия таблеток, голова кружится, превращая окружающий лес в месиво ветвей и теней.       В смазанной темноте материализовываются глаза: одна пара, две. Восемь. Силуэты мощных полутораметровых зверей чётко обрисовываются во тьме, став более плотными и осязаемыми. Феликс закусил губу, замерев. Он не мог толком сфокусировать взгляд и разглядеть волков, но этого и не требовалось, чтобы ощутить надвигающуюся опасность, перед которой тряслись поджилки. Перед глазами всё плыло, забитых ушей коснулось мерное рычание хищников. Злобно рыкнув, волки кинулись на него, и Феликс побежал назад по инерции, угодив прямо в ловушку поджидающего у него за спиной главаря. Тот одним ударом повалил на землю, окунув в морозящий снег, и следом семь мощных челюстей вонзились в излюбленные всеми волками места — голени, предплечья, ладони и бёдра. Боль от укусов была горячей, особенно на контрасте с холодом снега, но эта боль оказалась неспособной отвлечь от раскатистого рёва, разорвавшего воздух в клочья. Оглушённый болью и этим звуком, Феликс теряет сознание.       Чанбин повторяет рёв, на этот раз предупреждающий. Волки растерянно отшатываются от добытой в честной охоте пищи, восемь пар глаз настороженно впиваются в его сторону, губы нерешительно подрагивают. Они чувствуют его силу, но понимают, что он один, поэтому сопротивляются. Чанбин, не теряя драгоценных секунд, бросается вперёд, легко переламывая хребет первому зверю, но преимущество быстро заканчивается — семеро остальных бросаются в бой, нападая по очереди парами: два броска удаётся отразить, в этот момент он пропускает третий, но продолжает рвать, кусать и метаться. Отомстить за Феликса, спасти Феликса. Убить за Феликса.       Кровь течёт ручьями. Чанбин отряхивается, не давая ей затечь в глаза, и не сразу замечает новый вой от очередной раны — кто-то ещё вступил в драку. Рыжий всполох сразу подсказывает, что теперь его шансы на победу увеличены вдвое. Когда остаётся только два волка, Джисон даёт понять, что сам закончит с ними, и Чанбин срывается с места к лежащему на снегу Феликсу, залитому кровью. Тычет носом в щёку, внюхивается, пытаясь понять состояние, лижет холодную кожу и воет, чуя только слабые остатки жизни. Протискивая голову под талию, запрокидывает себе на спину, проверяет насколько крепко держится и мчится сквозь лес. Но до замка слишком далеко, а кровь Феликса заливает спину и бока, склеивая шерсть в застывающие на холоде коричневые комки и алые сосульки.       Увидев под огромными разлапистыми елями проход, Чанбин врывается внутрь, убивает лисицу, разрывает нору до размера пещеры, затаскивает внутрь Феликса и сворачивается вокруг него, усаживая на себе, как в колыбели. Скулит и вылизывает раны, очищая их и пытаясь ускорить процесс заживления. Это бесполезно, это бессмысленно. Феликс не дышит.       Рыжий волк протискивается под еловыми ветками, но остаётся на пороге и превращается в человека.       — Чанбин, он не волк. Ему не поможет вылизывание.       Чанбин отодвигается, освобождая место для превращения, и возвращается к Феликсу, осторожно подтягивая его в свои объятья. Щёки щиплет от слёз, руки вымазываются в крови. Чанбин утыкается носом в его горячую шею.       — Почему он не регенерирует?!       — Регенерирует. Просто медленно. Ему что-то мешает. Нужно подождать, Чанбин. Не паникуй, лучше дай ему почувствовать себя. Ты ему нужен. Нужен в здравом уме.       Чанбин пытается дышать. Но ужас столь силён, что не получается даже вдохнуть. Дрожащими губами он прижимается к румяной щеке Феликса.       — Я люблю тебя, малыш. Слышишь? Пожалуйста, останься со мной. Я всё сделаю, только очнись, прошу тебя.       Чувство дежавю бьёт по затылку. Он уже говорил такое. В похожей ситуации. Только Феликс был в ванной, и изодран Хёнджином, а не волками. Что произошло? Почему Феликс оказался в лесу? Хёнджин заставил его? Не имеет значения. Причина не важна, важно только, что Чанбин снова не справился, допустил подобное снова. Феликс снова пострадал из-за его недосмотра.       — Прости. Я опять не смог спасти. Я не в силах спасти тебя ни от кого.       Ни от них, ни от себя.       Чанбин взвыл, глуша крик в тонкой бледной шее, измазанной кровью. Разрывающая боль будто проделала в теле огромную дыру, сквозь которую просвечивает бездонная пустота.       — Прости меня. Прости, прости, прости…       Джисон вздрагивает и отворачивается, неспособный выдержать столь душераздирающую картину. Поправляет надетый впопыхах комбинезон и смотрит снова только заметив краем глаза лёгкое движение. Вглядывается, пытаясь понять, что это было. Уловив, что Феликс дёрнул мизинцем, выдыхает удовлетворённо и отворачивается снова, сосредотачиваясь на защите и отслеживании врагов. Вряд ли сюда кто-нибудь припёрся бы, но на всякий случай стоит проследить.       — Ну давай же, малыш, ты должен исцелиться…       Феликс слушается, и даёт ему ещё один шаг. Ресницы трепещут, нос втягивает тонкую струйку воздуха, и Феликс кашляет, выплёвывая остатки крови. Чанбин целует его в лоб, задыхаясь от счастья и прижимая ближе к сердцу.       — Всё хорошо, всё хорошо. Ты молодец, ты умничка.       Феликс прислоняет ладони к его груди и снова закрывает глаза, засыпая. Чанбин наконец замечает, что всё это время они были не одни.       — Ты хоть знаешь, что произошло в замке? — бросает в спину сидящему у входа Джисону.       — Знаю, — тот дёргает плечом. — Они все живы. В каком-то смысле. Ну, кроме одного вампира, смерть которого послужила… Не важно. Я потом всё объясню, клянусь.       — Джисон!       — Будешь так рычать — разбудишь Феликса, — Джисон поднимается на ноги, отряхиваясь от снега. — Мне надо идти. Я вернусь, как только закончу со всеми своими планами. Дай мне ещё немного времени.       Чанбин морщится, понимая, что у него сейчас нет сил спорить.       — Минхо очень ждёт тебя.       — Не сомневаюсь. Ладно, я пошёл. Надеюсь, Феликсу станет лучше. Следи за ним. И не просри всё снова, пожалуйста.       Чанбин крепче прижимает к себе Феликса, чуть меняя положение затёкших рук. Тот перестал быть таким горячим, остыв до своей нормальной температуры. Дыхание ровное и размеренное — Чанбин прислушивался к нему в перерывах между сосредоточением на обстановке снаружи их укрытия. Никто больше не посмеет прикоснуться к тому, кого он должен защищать.       Он принёс Феликса обратно в замок под утро. Их встретил Хёнджин, почти умилённо наблюдающий как Чанбин пересекает порог со своей ношей на руках.       — Ах, так он ещё дышит? Какая жалость.       Чанбин чувствует, как густеет воздух, пропитавшийся недобрым предчувствием.       — Не смей.       Хёнджин зевает и скучающе пялится куда-то поверх плеча Чанбина.       — И долго ещё ты собираешься протянуть? Я вижу у тебя был отличный шанс, но ты почему-то просрал его.       — Феликс не заслуживает смерти.       — Да мне насрать. Хватит избегать приказа. Я устал ждать. И чтобы избавить тебя от мук выбора, облегчаю тебе задачу: хочу, чтоб ты застрелил его. В сердце или мозг — не важно. Думаю, это самый гуманный способ, который ты сможешь выбрать. Быстро и эффективно. Позаботься о своём любимом, как ты умеешь.       Губы Хёнджина трескаются в усмешке, когда он затыкает за пояс Чанбина серебряный револьвер. Чанбин молча доносит Феликса до своей комнаты, молча раздевает, молча идёт в ванную. Он существует просто как функция, не думает и не чувствует, просто выполняет алгоритм действий: найти полотенце, намочить его, смыть засохшую кровь.       Ночь проходит тяжело: Феликса лихорадит, ему снятся кошмары, но он не просыпается. Утром Чанбин отводит его в ванну, где того долго и мучительно выворачивает на изнанку.       — Прости, — бормочет Феликс, когда Чанбин поднимает его, чтобы донести обратно до кровати. — Я попробую снова.       — За что ты извиняешься?       Ответа не следует — Феликс снова засыпает. Вот он, идеальный шанс. Рука тянется к револьверу, но Чанбин одёргивает себя. Надо пойти проветриться — уйти куда-нибудь, где очень шумно и можно хотя бы на полчаса перестать слышать рычание в голове.       Он так и не смог придумать куда ему деться в полнолуние. Завтра от человека ничего не останется, и Феликс пострадает. Чувств уже никаких нет, только бесконечный, неутолимый, отупляющий голод.       Что-то идёт не так. Комната совершенно пустая и холодная. Феликса в ней нет. Небо за окном плотное и давящее. На нём будто никогда не было и не будет солнца.       Чанбин морщится из-за внезапно проснувшейся головной боли. Странно то, что Хёнджин был удивлён произошедшим, он будто не знал, что Феликс пошёл в лес.       «Я обещаю, что больше не буду досаждать тебе».       «Прости меня. Я попробую снова».       «Отсюда далеко падать?».       Феликс говорил всё это. Голова кружится, и Чанбина ведёт в сторону, как при тяжёлом похмелье. Взгляд выхватывает валяющуюся на полу упаковку снотворного. Пустую, хотя в последний раз, когда он использовал таблетки…       Дыхание перехватывает, и по телу проносится дрожь. Дыра в груди расширяется, сквозь неё задувает ледяной ветер, обсасывающий мерзкие склизкие слипшиеся органы, покрывшиеся заиндевевшим слоем мурашек. Чанбин на полной скорости преодолел коридор и взлетел по лестнице. Вверх, нужно скорей добраться до самой высокой башни замка.       «Я не могу обещать, что спасу тебя, но я обещаю, что постараюсь стать для тебя тем, кому можно довериться. Кто станет для тебя комфортом и безопасностью».       «Пожалуйста, что бы ни случилось, всегда выбирай жизнь. Всё можно исправить, всегда можно постараться найти выход. Смерть ты не исправишь никогда».       Чанбин был тем, кто говорил всё это. Он был тем, кто уговаривал Феликса выбрать жизнь. Он был тем, кто обещал обеспечить безопасность. Он был тем, кто обещал защищать. Он был тем, кто постоянно лицемерил и выбирал удобную для себя позицию. Когда всё, что делал Феликс, — по-настоящему заботился о нём.       — Нет, нет, нет, нет…       Сердце колотится так, что его движения становится невозможным отследить. В глазах темнеет, и к горлу подбирается волна тошноты. Феликс стоит на самом краю.       — Нет! Отойди. Малыш, отойди. Пожалуйста, я прошу тебя.       Чанбин подбирается к нему, выставив вперёд руку. Феликс оборачивается и, видя его, улыбается, как и всегда, но эта улыбка переполнена тоскливой нежностью и вымученной виной:       — Я больше не могу видеть, как ты страдаешь.       — Прекрати, я прошу тебя, — Чанбин сжимает руку с пистолетом. — Я найду способ, я обещаю тебе. Феликс, пожалуйста, подойди ко мне.       Феликс отходит от края крыши и идёт к нему, не обращая внимания на волосы, которые ветер кидает ему в глаза и рот. Чанбин дёргает уголками губ, но тут же вздрагивает, когда Феликс кладёт ладонь на его руку с револьвером и направляет дуло себе в лоб, не прекращая улыбаться, так ласково и утешительно, будто ничего такого не происходит, но выдаёт себя словами:       — Это очень больно?       — Феликс, нет. Не надо.       — У нас нет выбора. Это должно было произойти рано или поздно. Но я всегда буду с тобой: вода всегда тянется к луне. Давай встретимся снова. Там, где не будет больше боли.       — Нет, Феликс, нет. Я не смогу без тебя. Нет.       Чанбин силком вырывает руку и отбрасывает серебряный револьвер, леденящий кожу. Перед взором всё плывёт, но он очень чётко видит перед собой глаза-океаны, затуманенные усталой сокрушающей болью.       — Видишь? Я могу. У нас есть выбор. Всё не закончится, Ликс-и. Так не должно быть.       Феликс улыбается, но эта улыбка полна безысходного смирения. Что-то со свистом, как какое-то насекомое, пролетает, врезаясь в его висок.       Чанбин ещё какое-то время смотрит прямо перед собой, не понимая, почему видит пустоту. Ноги подкашиваются, и он снова там, где Феликс. Тот лежит, будто его небрежно смахнули с шахматной доски, как ненужную фигуру. На тёмном каменном покрытии башни не видно стремительно растекающейся крови. Чанбин ложится рядом, запуская пальцы в намокшие волосы, прижимает безвольно повисшую голову к своей груди и кричит. Прежде, чем он потеряет голос от безудержного отчаянного рёва, он вспоминает, что должен был сделать.       Не думать. Не чувствовать. Действовать.       Чанбин спускается в свою комнату, легко находит оружие, которым никогда не пользовался. Проверяет лезвие на остроту и возвращает обратно в ножны.       Его больше ничто не держит. Теперь он может отдать долг.       — Тридцать две минуты, — Хёнджин демонстративно смотрит на часы на руке. — Ты не особо спешил.       Чанбин останавливается за его спиной и прижимает меч к его горлу. Хёнджин не меняет позы: так и остаётся сидеть, расслабленно развалившись в удобном бархатном кресле, наблюдая как колышется алый тюль.       — Видишь? Я всегда выигрываю. Я хочу умереть так же, как и он, и я этого добился. Удивлён, что ты всё-таки сообразил.       — Нет, Хёнджин. Ты проиграл.       — С чего бы?       — Его убил Ли Минхо.       Глаза Хёнджина распахиваются в немом шоке, но в них не успевает вспыхнуть ненависть и отчаянная злобная досада — Чанбин справляется за считанные секунды. Тело вампира, когда-то бывшего человеком, наполовину сгнившее, легко рассыпается пеплом. Чанбин голыми руками собирает серую пыль и добавляет её в уже стоявшую в комнате урну, закрывает крышку и кладёт сверху вечно цветущую алую розу с шипами.       — Я только одного не понимаю, Ваше Величество, — обращается к кому-то, стоявшему в тени комнаты. — Почему Вы сами не рассказали Хёнджину? Он бы с радостью Вас прикончил, узнав об этом, и не пришлось бы искать другой способ.       — Он не смог бы. Меня может убить только Джисон.       Минхо приближается к нему, и Чанбин впервые не чувствует ни страха, ни благоговения по отношению к нему.       — Проконтролировать меня пришли?       — Я не был уверен, что ты всё поймёшь правильно. Но, как оказалось, в предельно критической ситуации ты умеешь соображать. Ты исполнил свою роль.       Слепые глаза пытаются прорваться в душу, но натыкаются на камень. Однако Минхо одним чётким ударом разрушает преграду.       — Феликса ещё можно спасти.       Тело вспыхнуло, как раскалённый металл.       — Вы пожалеете, если это всего лишь очередная Ваша манипуляция.       — Это всего лишь очередная моя манипуляция, но я не пожалею. Я расскажу тебе. Если заставишь Джисона убить меня.       — Конечно, — Чанбин измученно прикрыл глаза. — Очередной выбор без выбора.       — Который ты не обязан делать.       Минхо встрепенулся, услышав этот голос, — всем телом потянулся в сторону двери, но не решился двинуться. Джисон стоял на пороге, напряжённый, взъерошенный, с безумным, но твёрдым, взглядом.       — Я всё улажу. Беги в ванную в его спальне — Феликс уже там, живой. Минхо не стал бы рисковать, упуская время.       Минхо прикрывает веки, качая головой, и цедит сквозь зубы:       — Может, хотя бы расскажешь, что для полного воскрешения нужна вампирская кровь?       — Или же всего пара литров Прозрения, в составе которого та же кровь и которое я уже добавил, — поджал губы Джисон. — Иди, — произнёс с нажимом, обращаясь к Чанбину. — Феликс будет напуган, ты должен быть рядом.       Чанбин уходит, доверившись ему.       — А то, что Феликс навсегда останется русалкой? И про другие побочные эффекты? Не знаешь или не хотел расстраивать?       — Сам разберётся.       — И почему же ты ведёшь себя так самоуверенно?       — Потому что я сделал выбор, Минхо. Всё оказалось очень просто.       Джисон закрывает глаза, замирая на несколько секунд, а затем быстро подходит к Минхо, никак не отреагировавшему на его приближение, и втыкает шприц в его шею.       — Всё, всё, всё. Всё хорошо, — шепчет скороговоркой, ловя в объятья рухнувшего вампира, задышавшего часто и судорожно. — Я здесь, я рядом.       Минхо хрипит, хватаясь за его руки. Рассеянно вертит слепыми глазами, совершенно позабыв, что может полагаться только на другие органы чувств.       — Минхо, я не послушал тебя. Я всё равно сделал по-своему. Но я не знал концентрацию, поэтому всё решит судьба.       Минхо косит глазами в сторону его голоса, полностью оседая на руках.       — Ты или умрёшь, или станешь человеком, — шепчет Джисон. — Это же хороший вариант, правда? Будучи человеком, ты всё равно умрёшь рано или поздно, но своей, естественной, смертью. Никому не придётся убивать тебя. Так я смогу помочь тебе и при этом избегу необходимости причинять тебе боль.       Минхо улыбается слабо и тянет руку к его щеке.       — Невыносимый, — шепчет еле шевелящимися губами.       И его голова падает набок, а дыхание останавливается. Джисон замирает, готовясь к худшему.       

♱♱♱

      — Давай же, давай!       Дыхание со свистом вырывается сквозь зубы. Вены на руках вздулись от усердия. Феликс в русалочьем обличии гораздо тяжелей, чем в своей человеческой форме. Дотащить его до моря оказалось сверхзадачей, которую Чанбин поклялся выполнить, даже если сделает это на последнем издыхании. Он спасёт Феликса чего бы ему это не стоило. Он не потеряет свой последний шанс.       На самом берегу он падает, лишь чудом удерживая Феликса на руках. Локоть простреливает болью, колени трещат, но он упёрто поднимается на ноги, заходит в воду и опускает Феликса, позволяя очередной волне накрыть его. Феликс лежит, не двигаясь. Чанбин сидит рядом, поглаживая его по спине. Может, надо затащить глубже, но он совсем обессилен и не сможет даже подняться.       Проходит время, Феликса по очереди укутывает несколько новых наплывов волн, и он, наконец, шевелится: пальцы зарываются в песок, плавник разворачивается веером.       — Ликс…       Чанбин не успевает договорить - его валят на спину, силой пригвождая к мокрому песку. Шею пронзает острая знакомая боль. Феликс пьёт жадно, с громким хлюпаньем, ему мало одного укуса — он продолжает вгрызаться, высвобождая больше крови, рвёт сухожилия, не встречая сопротивления. Чанбин лежит на спине, поглаживая его по лопаткам. Этого следовало ожидать. Чуда не бывает без последствий.       — М… м-мм…       Он пытается сказать, но развороченное горло мешает. Обессиленные руки соскальзывают с мокрой спины. Веки тяжелеют, не замечая, как над ним нависает испачканное в крови лицо с перепуганными алыми глазами. Раздаётся встревоженный захлёбывающийся русалочий трескот, Феликс накрывает рану ладонями и прижимается сверху губами, пуская лечащие вибрации. Чанбин кладёт ладонь ему на затылок, когда боль проходит.       — Мне уже лучше.       Феликс откатывается от него и залезает за невысокий камень неподалёку, наблюдая за ним оттуда, зажав обеими руками рот.       — Всё хорошо, можешь вернуться и попить ещё, — улыбается ему Чанбин. — Я знаю, что ты очень голоден, это нормально для первого раза. Ликс-и, иди ко мне.       Тот качает головой, извиняется тараторящим щёлканьем и уползает в воду, оставляя Чанбина на берегу.       — Я приду в следующее полнолуние, слышишь?! — Чанбин кричит вдогонку.       И сразу же жалеет о сказанном. Он не знает, что будет в следующее полнолуние. Скорее всего, они видятся в последний раз.       Месяц одичалой жизни сводит с ума. Дни летят за днями, охота за охотой. В волчьем обличии существовать гораздо проще. Он уже и не помнит что и кому обещал. Волк тоскует по Хозяину, а человеческое сердце упорно тянет к морю.       Чанбин приходит на берег, особо не понимая, зачем ему это нужно. Полная луна притягивает взгляд магнитом, волны лижут голые ступни. Громкий всплеск воды обращает на себя внимание.       — Феликс…       Чанбин наклоняется вперёд, позволяя русалке обнять себя за шею. Феликс трещит так радостно и быстро-быстро говорит о чём-то: Чанбин не слушает, не отрывая взгляда от луны. Быть человеком тяжело. Быть волком без Хозяина ещё хуже. Не помогает даже охота.       — Прости. Я так ничего для тебя и не сделал…       Феликс говорит впопыхах: пытается успеть напомнить, что ничего и не нужно было, Чанбин уже сделал самое важное и нужное — полюбил настоящим, до самого конца позволил быть рядом с собой, каждый раз заботился, спасал, вылечивал раны.       — Не плачь, хорошо? — Чанбин не может сфокусировать взгляд.       Феликс трясёт головой, отказываясь принимать ситуацию. Он что-то урчит, прижимается к груди, создавая какие-то новые вибрации. Чанбин устало закрывает глаза. Даже вина не может заставить барахлившее сердце завестись вновь. Он так никчёмен — он подводит Феликса вновь. Бросает его, несмотря на весь пройденный путь. Такой, как Чанбин, не заслуживает, чтобы его любили так сильно. Смерть — хорошее наказание для него. Проклятье оказывается сильнее.       Феликс вскрикивает и спешно прокусывает зубами своё запястье, высасывает кровь и наклоняется ко рту Чанбина. Проводит пальцами по горлу, заставляя проглотить. Торопится, высасывая очередную порцию, давится собственной кровью, но усердно набирает снова и передаёт ещё, пытаясь языком протолкнуть глубже. Чанбин думает, что тот сошёл с ума с горя, сладко-солёный вкус наполняет рот. Он больше ничего не понимает. Так хотелось ещё что-то сказать и сделать, но…       Дыхание обрывается. Феликс обессиленно роняет голову на застывшую грудь Чанбина, глотает слёзы, утирает запястьем кровь с губ, зажмуривается и пытается уловить звучание организма, настроиться на эти волны, не дать жизни окончательно покинуть тело. Подобрав частоту вибраций, старается звучать как можно громче, подключает весь организм, старается изо всех сил.       Когда он заканчивает, энергии не остаётся совершенно. Феликс сползает с Чанбина, падая в воду, и роняет голову ему на грудь в надежде услышать новый ритм сердца. Он сделал всё, что мог.       

♱♱♱

      Чанбин открывает глаза и тут же закрывает, пойманный слишком любопытным и приветливым солнцем. Тело гудит от переполняющей энергии, тишина в голове заполнена только мерным шелестом волн. Прикрывшись рукой от солнца, Чанбин садится на песке и тут же обращает внимание на лежащую рядом русалку.       — Феликс, — Чанбин трясёт его за плечо, но тот никак не реагирует. — Чёрт, ты почти весь высох.       Он подкладывает руки под шею и талию Феликса, но поднять почему-то никак не получается. Феликс будто потяжелел сразу на несколько тонн. Пришлось подхватить под руки и тащить по песку, чтобы побыстрей переместить в воду. Но и в море Феликс не спешил приходить в себя. Чанбин сел в воду рядом с ним, аккуратно придерживая его голову: посеревшие крохотные чешуйки на щеках, бледные сухие губы, плотно сомкнутые густые ресницы, кажущиеся слишком чёрными на бледном лице. Чанбин окунает пальцы в воду и смачивает его губы, надеясь, что это хоть как-то поможет.       Проходят долгие секунды прежде, чем Феликс промаргивается, слизывая с губ солёные капли, и, оттолкнувшись от Чанбина, уползает, чтобы скрыться в глубине.       Чанбин выдыхает, обрадованный, что русалка в порядке, и выходит из воды обратно на берег. И только сейчас обращает внимание на свои ощущения: мир стал каким-то плоским, потеряв глубину и объём. Чанбин оглядывается вокруг, не понимая, что изменилось. В теле такая приятная, ничем не обременённая лёгкость: все кости будто за долгое время впервые оказались на своих местах, их больше не ломит. Вдыхая влажный морской воздух, Чанбин замирает, осознавая внезапно, — он больше ничего не чувствует. Запахи больше ничего не говорят о мире вокруг. А такая тишина в голове, потому что зверя больше нет. Нет и извечного голода.       Чанбин всматривается в колышущуюся искрящуюся поверхность воды: это Феликс как-то помог ему, что-то сделал, чтобы спасти. Он должен был умереть, поскольку волк не мог существовать без своего Хозяина — оборотень, построивший крепкую нерушимую связь с другим существом, всецело зависит от своего соулмейта. Он должен был умереть, но он жив. Только благодаря Феликсу.       Все следующие дни Чанбин корит себя за то, что не сумел сделать это сам. Он должен был преодолеть силу проклятья, снять с себя искусственные оковы — если этого не получилось, значит, он недостаточно любил. Но он жив, сейчас важно, что он жив. Вот только к чему эта жизнь, если он не может найти Феликса?       Тот больше не приплывал к берегу. Чанбин сидел там целыми днями, но ничего не менялось. Он звал, он свистел, придумывал всевозможные способы как привлечь внимание, но до поздней ночи всё равно оставался на берегу в одиночестве. С каждым днём тревога в желудке всё больше сгущалась, мешая есть и пить, в животе рос ужасающих размеров ком тошноты. Феликс не мог его бросить. Что-то случилось.       Чанбин понятия не имел как согласился на предложенную Джисоном лодку, однако управлять ею оказалось проще, чем он думал. Человеческих сил хватало на гораздо меньшее расстояние, руки уставали от вёсел всего за несколько часов, но Чанбин не сдавался. Каждый день он уплывал всё дальше и дальше, но даже в открытом море не получалось услышать ответа.       Отбросив вёсла, Чанбин уткнулся лицом в ладони, не понимая, что делать дальше. Его возможности так ограничены, он больше не может почувствовать Ликса, он никак не сможет найти его. Тошнота продвигается по пищеводу, глаза щиплет, темнота перед глазами расплывается цветными мокрыми кругами.       Лодку пошатывает, как при наезде на что-то. Чанбин испуганно поднимает голову, и видит держащегося за бортик Феликса, глядящего блестящими виноватыми глазами. Лодка чуть не переворачивается, когда Чанбин подрывается к нему.       — Это ты? Это правда ты?       Феликс кивает, ластясь щекой о протянутую ладонь. Целует в ребро ладони и уязвленно щёлкает, продолжая тараторить и объяснять свою пропажу: потратил много сил на исцеление, долго спал, восстанавливаясь, а потом никак не мог утолить голод.       Чанбин замечает, что тот старательно прячет глаза и не стремится залезать в лодку. От приглашения отказывается, и Чанбин хватает за руку, боясь, что тот уплывёт.       — Всё хорошо, Феликс. Ты можешь попить.       Алые глаза смотрят пронизывающей тревогой и тормозящим смущением.       — Крови морских существ вряд ли достаточно, чтобы утолить жажду. Тебе нужен я, это нормально. Если будешь сопротивляться, жажда будет только сильней.       Феликс трещит заверения, что может себя контролировать и чтобы Чанбин не боялся. Чанбин помогает забраться на лодку и притягивает к себе всё ещё сомневающуюся русалку. Феликс прижимает ладони к его груди и прокусывает кожу на шее очень мягко и осторожно, пьёт бережно, не присасываясь сильно. Чанбин не позволяет себе морщиться, придерживает русалку за талию, поглаживает по затылку, успокаивая, когда Феликс заглядывает ему в глаза, проверяя, в порядке ли он. Напившись, он слизывает остатки крови и залечивает рану, не оставляя следов. Смущённо отодвигается, боясь смотреть в глаза, боясь увидеть страх и отвращение. Чанбин притягивает к себе обратно, успокаивающе гладя по волосам и лицу. Феликс расслабляется, обмякает в его объятьях и кладёт голову на плечо.       — Если ты так сильно переживаешь, я спрошу у Минхо что можно сделать с твоей жаждой.       Феликс кивает и прикрывает глаза, согреваясь его теплом. Чанбин заботливо опускает его хвост в воду, не давая полностью высохнуть. Они проводят целый день вместе, расставаясь только на время охоты: Феликс уплывает в поисках пропитания и возвращается, наевшись.       — Как там остальные русалки?       Феликс рассказывает, что с бывшими вампирами всё в порядке: те быстро освоились в новой среде обитания, кто-то уплыл в поисках лучших мест, кто-то образовал семьи и кланы. Никто не помнил свою предыдущую жизнь, и, кажется, все были счастливы. Феликс не особо радовался тому, что его несколько раз пытались назначить вожаком, как самую сильную и опасную русалку всего побережья. Ругался, что ему приходилось решать конфликты и останавливать драки. Чанбин мог слушать его забавно звучащую речь часами, но волнение заставило уточнить:       — Тебе нормально проводить столько времени со мной? Ты разве не должен быть со своей стаей?       Феликс качает головой и обнимает его, объясняя, что ни с кем из русалок у него не получится крепкой связи: он чувствует, что они чужие, и для него нет никого ближе Чанбина. Только с ним он счастлив.       Феликс помог ему добраться до берега, научил особому свисту, который поможет быстрей найти друг друга в следующий раз, и оставил Чанбина на попечение недовольного Джисона, явно уже очень долгое время проторчавшего у пристани в ожидании его возвращения. Но в первую очередь Чанбин замечает не цвет его надутого лица, а розово-фиолетовый бедлам на его голове.       — Шерсть у тебя тоже поменяла цвет?       — Очень смешно, — Джисон щурится, фыркая, и со смаком жалуется. — Это всё Минхо! Он после того, как прозрел, вообще с ума сошёл: каждый день заставляет меня красить волосы в новый цвет, запрещает мне носить чёрное, белое и серое, из-за него мне пришлось сделать на заказ десять новых комбинезонов! Цветных! Все в стае смотрят на меня как на клоуна! А он только смеётся! Говорит, что не ожидал, что я такой урод, и поэтому меня надо перекрашивать, чтобы все вокруг за три километра меня замечали и могли обходить стороной!       Чанбин смеётся, запрокинув голову.       — Ты же знаешь, что он специально так говорит. Он теперь видит, как другие смотрят на тебя, и не знает, что делать со своей ревностью. Он ни за что не признает, что именно ты — лучшая часть его нового мира.       Джисон фыркает и закусывает губу, улетая мыслями куда-то в сторону их с Минхо отношений, но затем быстро берёт себя в руки и с упрекающим прищуром бросается на Чанбина:       — Ты когда-нибудь вспомнишь о своих обязанностях? Появляйся в стае хотя бы раз в неделю! Ребята уже начинают думать, что я выдумываю, что ты живой.       — Я больше не оборотень. Сомневаюсь, что в стае от меня будет хоть какая-то польза.       Джисон закатывает глаза и кидает ему меч.       — Но ты всё ещё наш вожак. Оружием ты же не разучился пользоваться.       Чанбин ухмыляется, но качает головой.       — Я всегда был плохим вожаком. У меня нет никаких лидерских качеств.       — И что ты предлагаешь? Соврать всем, что ты мёртв, и предложить присоединиться к стае Сынмина? Ну нет, слышь! — Джисон бьёт его своими ножнами по бедру. — Тем более стая Сынмина уходит из города. В трущобах всё нормализовалась, ими теперь занимается человеческая полиция. Вампиров больше нет, поэтому теперь Церковь направляет стаю дальше, проверять как там в других городах и странах. Минхо не успокоится, пока не истребит всю заразу.       — Вообще у меня была другая идея, — Чанбин смотрит с лукавой улыбкой. — Я знаю кое-кого гораздо более подходящего на роль вожака.       — Кого? А, ты про Чжухона? Не, стоп, он же трусишка. Минхёк слишком болтлив и пустоголов, а… Ты чего на меня так смотришь? — Джисон уставился на него широко распахнутыми круглыми глазами.       — Ты сделал гораздо больше, чем я. Благодаря тебе закончилась эпидемия. Я слышал как о тебе отзываются члены стаи, кто также участвовал в сражениях с дикими вампирами. Тебя все уважают.       — Охренел?! Я не смогу сражаться с тобой! И я слишком молод! Не, не, не, я зелёный щенок, куда мне до вожака… Ты же это несерьёзно, да?!       Чанбин понимающе качает головой, не прекращая улыбаться. Предстоит долгая работа, надо будет выслушать тонну возражений и выдержать десятки попыток сманипулировать и извернуться, однако видно было насколько Джисон польщён таким уровнем доверия. Поломается и смирится. В конце концов Чанбин хоть в чём-то может собой гордится: он вырастил достойного преемника - Джисон приведёт стаю к по-настоящему хорошей жизни.       

♱♱♱

      Феликс залезает в лодку, как обычно, чуть ли не полностью переворачивая её. Плотно прижимает к себе чешуйчатый хвост, чтобы не удариться им случайно, и ползёт к Чанбину, однако на пути поскальзывается и падает, ударяясь лбом о центральную скамейку. Чанбин спешит к нему, проверяет, не рассёк ли тот себе кожу, усаживает к себе на колени и вытирает полотенцем, чтоб обнять поскорей. Феликс бурчит, надув щёки, и Чанбин умилённо смеётся с его выражения лица.       — Я обещаю, что скоро вместо этой деревянной развалины куплю новую яхту. Хорошую, большую яхту с большой широкой палубой и удобным трапом. Тебе станет гораздо легче забираться ко мне, вот увидишь.       Феликс урчит, обвивая его за талию хвостом, довольно потягивается, ложится, устраиваясь поудобнее у него на руках, и закрывает глаза, с наслаждением позволяя щекотать себя за ухом. Чанбин вытаскивает из его волос маленький алый цветок и задумчиво рассматривает соцветие. Феликс поднимает голову, скользя беспокойным взглядом между его лицом и цветком.       — Да, Ликс. Я не скучаю по нему, но иногда думаю, могло ли всё сложиться иначе. Вряд ли.       Феликс провожает печальным взглядом улетающий за борт цветок и закусывает губу. Чанбин видит его настроение и спешит отвлечь рассказами о будущем.       — Когда Джисон достаточно окрепнет, чтобы занять моё место, я покину стаю. Мы сможем путешествовать, будем подолгу оставаться в тех местах, где нам больше всего понравится. Тебе не надо будет больше отправляться на зимовку: как только похолодает, будем уплывать в тёплые края. Тебе нравится такая идея?       Восторг в искрящихся рубиновых глазах говорит сам за себя. Феликс расцеловывает его лицо, отбивая воодушевлённые предвкушающие мотивы плавником по дощатому полу, разбрасывая мокрые холодные брызги. Когда возбуждённая радость затихает, оставляя место тихому удовлетворению, Феликс кладёт голову ему на плечо и рисует пальцами невидимые узоры на коже под распахнутой рубашкой. Чанбин вдыхает солёный аромат его волос и запрокидывает голову, глядя на высокое насыщенно синее небо.       Такое бескрайнее, яркое и ничем не ограниченное небо. Небо, всюду сопровождающее морской простор. Две стихии, дающие душе ощущение непринуждённости и свободы. Может, глубоко внутри навсегда останутся раны и шрамы, но теперь всё наконец-то будет в порядке. Как и должно быть.       По воде, слегка покачиваясь на волнах, плывут алые лепестки, напоминающие о любви, что сильнее смерти.