Я люблю тебя, я убью тебя

      — Милый мой, я так рада, что ты наконец-то проявляешь инициативу! — королева ласково царапает щеку, оставляя на коже зудящие следы нежеланной похвалы. — Организовать целый бал по поводу твоего скорого восхождения на трон! Это отличный повод для поданных узнать тебя получше, а для тебя — присмотреться ко всем, наладить нужные связи, сделать себе репутацию. Обращайся ко мне за любой помощью и советом, я с радостью помогу!       — Да, мне как раз нужно твоё мнение, мама. Я планирую организовать необычную активность — совместное написание картины: каждый должен будет поучаствовать в создании общей работы. Получится что-то хаосное, но при этом цельное.       — Я думаю молодежи такое будет особенно интересно, а взрослые понаблюдают. Надо будет подумать над организацией. У тебя есть идеи? Нужно будет придумать что сделать полотном и где его разместить.       — Полотном будет весь бал, мама, и все его гости.       — О, это как иммерсивный театр? Очень хорошая идея, Хëнджин!       Х-орош-ая идея — орошение. Хëнджин сам знал. Это его театр безумного художника, рисующего кровью. Его лучшее произведение, самое масштабное и фантасмагорическое. Страсть как хотелось воплотить в плоть смерть. Он изнывает, со вкусом предвкушая множество последних минут своего торжества. Ещё не скоро, но во рту уже привкус железа с рубином. Что-то изысканное, блистательное, текущее рекой и трухлявое.       До кровати дополз со скоростью вьющейся лианы, с трудом перекатывая длинные руки-ноги. Он так иссох и измучен. Плетущиеся розы, когда-то заменившие собой мышечный каркас, давно истлели. Мëртвые цветы-сухожилия крошатся, осыпаются, заставляя руки и ноги хрустеть, а кости выпадать. Он уже не так подвижен, как был всего год назад. Из живого в нëм только шипы, искалывающие тело изнутри. Постоянно тошнит крошевом, в горле сухо — бескровная пустыня, тут же до последней капли впитывающая в себя всю попадающую извне влагу. Никогда ещё он не был настолько мëртв. Любовь убивает.       Хорошо бы достать все свои корни, застрявшие в земле, вытянуть всю их хилую тонкую паутину с налипшей грязью и иссохнуть окончательно, без следа, завалившись комьями почвы и перегноя, из которых же и вылез. Телесная оболочка лопнет и истлеет сразу же, облегчив подземной жизни доступ к травяной пище: кто-то доест его мышцы, кто-то похрустит сухожилиями, кто-то поселится в костях. Хотя, глядя на отца, Хëнджин сомневался, что после смерти в вампирах остаëтся хоть что-то съедобное. Такую гниль не едят даже падальщики. Вампиры — мусор, которому нет места в круговороте жизни.       — Я даже не смогу увидеться с тобой ещё раз, Кристофер.       Розовое сердце, когда-то сжимающееся, сокращающееся, бегущее, взлетающее и падающее (когда-то в прошлой жизни), сейчас напоминает о себе лишь непереносимой тяжестью, несносной, недоношенной. От звука столь важного имени эта тяжесть углубилась и стала бездонной, а кто-то внутри неë истошно взвыл. Он не сможет увидеть, не сможет помнить, но пока он всё ещё помнит. И может ощутить.       Хëнджин вырос, вытянутый ввысь идеей. Можно заставить своего сторожевого пса изжевать плоть, пососать косточки, истечь горячей слюной в раны — у него это неплохо получится. Если закрыть глаза и настроиться, боль перенесëт его туда, где есть Кристофер, где их любовь нерушима и крепка. Где они единое целое в трисаме, триптихе в сине-алых тонах, святая троица (они двое и освобождающая, связывающая и благородная боль). Где он не остался в одиночестве доживать себя в мучениях и агонии. Это существование невыносимо. Остаëтся только жить как полутруп, горящий в ледяном пламени, питаться ненавистью и дышать воспоминаниями, причиняющими боль.       Мутным взглядом Хëнджин зацепился за алеющую во тьме ползучую жизнь и сорвал с мраморных колонн розовые вены. Розы принадлежат ему — он их хозяин, он их раб, он их могила. Когти-иглы, к которым привязал растительные нити, пустил себе в руки, накрепко связав себя, проткнув плоть. Аккуратно, чтобы не порвать хрупкие стебли. Розы, вошедшие под кожу, на краткий миг напомнили о сладости чувства, когда он отдавался космосу боли и ведущему его режиссëру, его исполнителю, его истравителю, его искупителю, его возлюбленному, его спасителю.       В этом космосе внезапно пролетела вспышка, которой быть не должно. Отвратительная светлая аномалия, превратившая ночь в день. Феликс горел падающей звездой, неизвестно как долетевшей до этой вселенной. Его здесь быть не должно, он и знать не мог о космосе, принадлежащем Хëнджину.       — Мне позвать Чанбина?       — Не смей, — хрустом вылетающей из горла кости.       — Я так и думал.       Феликс держал его за руки, не позволяя розам уйти далеко, но и не мешая им расти, вращиваясь, врастая в плоть. Глупая кукла, серебряная рыба, умеющая дышать в космосе. Да что он может знать?       — Скажите, как я могу Вам помочь?       — Оставь меня одного.       — Вы и со мной один. Я о другом. То, что Вас так мучает. Что убивает и вдохновляет одновременно. Что заставляет… рисовать. Писать картины.       Веки подняло в воздух как лепестки ветром. Хëнджин наконец сфокусировал взгляд, напоровшись на бесстрашную уверенность и блистательную серьëзность. Ему идёт. Аж хочется взять в расчёт. Русалочий маленький искрящийся мозг, заросший морским илом, внезапно зашевелился. Что ж, можно и ответить.       — Мне нужен жемчуг для последней картины.       — Вы знаете как сделать его ингредиентом для красок?       — Просто растоплю.       Феликс поправил розы в его руках. Задумчиво пощекотал лепестки. Любовался словно настоящим произведением искусства. Хëнджину не нужны были зрители, но этот малыш внезапно оказался хорошим ценителем прекрасного.       — Даже когда я умру, ты не сможешь быть с Чанбином. Он умрëт вместе со мной — такова сила Прозрения. Так что взаимовыгодной сделки не получится.       — Мне не нужна выгода. Я хочу заплатить за то, что отнял у Вас.       — Ты не отнял. Наоборот, подарил. Столько эмоций. Я даже на какое-то время почувствовал себя живым и переделал всю комнату. Помнишь, тот шедевр из чистого хаоса? Ты тогда был очень поражëн моим искусством.       Феликс озарял взглядом его лицо, будто пытаясь просветить насквозь, найти и подсветить ответ. Хëнджин поморщился.       — Да. Можешь не спрашивать. Большую часть времени меня не существует. Я просто тень прошлогоднего себя. Сосуд закупоренных воспоминаний. Вот и весь я. Я больше не могу любить — не могу жить. Ты наверно можешь понять что это такое. Ты бы тоже умер от любви.       — Спасибо.       — За что?       — За то, что не приказали Чанбину помочь.       — Его это и не касается. Это только моя месть, моë произведение. Я один буду вкушать выращенные плоды. Предсмертное погребальное пиршество.       Феликс кивнул понимающе:       — Душа не может успокоиться и отойти в мир иной, пока обидчики не будут наказаны.       — Думаешь, у меня есть душа?       — Без души не было бы искусства. Это же она кровоточит, еë кровью Вы и рисуете. Не их.       Хëнджин выдохнул гнилой аромат, перемешавшийся с запахом вживлëнных роз. Надо же, речи русалок и вправду магические. Феликс отдал ему дыхание. На очередной короткий миг Хëнджин услышал стук в груди, которого не может быть у вампира. Жаль только это просто Феликс бессмысленно постучался в глухую стену. Дверь там найти невозможно, но есть множество трещин, из которых закапали мелодичные алые капли, дрожащие, крохотные и уставшие. Феликс обвил его руками, впитывая объятьями слëзы. Розы медленно свернули лепестки.       

♱♱♱

      Джисон задыхался в зелëном коконе. Так глупо попался, словно беспомощный кролик-инвалид в кольца удава. Растения стремились выколоть глаза, он отплёвывался от листьев и выламывал свои руки и ноги, пытаясь выбраться, но живые ползучие твари тут же переплетались в новые сети, создавали новые конфигурации и ловушки. Сколько их тут, десятки, сотни тысяч? Почему вообще они так взбесились? Они реагируют только на опасность, угрожающую Минхо, они не должны напасть на него! Что он сделал, почему они посчитали, что он — угроза? Он всего лишь собрался продолжить расследовать нелегальный рыбный трафик, пробрался в заброшенный сарай, начал принюхиваться, и в ту же секунду на него хлынуло зелëное море.       — Минхо! — рискнул крикнуть, освобождая грызущий рот.       Хищные растения тут же хлынули внутрь, заползая вниз по пищеводу. Джисон сосредоточил все мысли на уходе домой, отбросив затею расследования, — его последний шанс, — и — сработало! Растения отступили, чуть ли не вывернув его наизнанку. Отплевавшись от листьев, лепестков, шипов и почек, Джисон без секунды промедления рванул вперëд, попутно вдыхая запахи. Он учуял! Растения неслись за ним, но он уже сравнял силы, став с ними единой частью природы — дикий зверь, дикие травы, дикая охота. Все инстинкты на пределе и подчинены обонянию. Он метнулся прямо в арочный проход, натянув и порвав зелëную сетку, скатился по лестнице и ударился головой. Растения отступили — они не живут в подвале, как и Минхо. Минхо не любит сырость и холод.       Джисон вернул себе человеческую форму и побрëл вокруг, внимательно осматриваясь. Чëткий рыбный запах привëл его сюда. Даже человеческим носом можно было учуять кучу свежей рыбы. Нонсенс — целая рыбная свалка в вампирской обители. Пройдя арку за аркой, выбирая нужные повороты, Джисон наконец прошёл подземный лабиринт и оказался в просторном зале, по стенам, полу и потолку которого гуляли сотни голубых огней. Определив их источник, Джисон замер, споткнувшись о свой шок.       Русалки. Четверо русалок, каждая — в отдельном аквариуме, достаточно широком, чтобы можно было плавать не только по кругу. Все смотрели на него со скучающим видом. Подойдя к ближайшему аквариуму, Джисон всмотрелся в лицо одной из русалок и шарахнулся назад, не веря своим глазам: это была одна из убитых вампирш-аристократок. Остальные две тоже были убитыми во дворце вампиршами. Убитыми и воскрешëнными.       — Ты всё-таки нашëл их.       Голос из-за спины заставил подпрыгнуть и ощетиниться. Но рефлекс тут же сошëл на нет, когда Джисон разглядел Минхо — как всегда изящен, как греческая скульптура, и бесшумен, как туман над морем, иногда может быть таким же бестелесным. И пугающим.       — Минхо, что происходит?       Тот вздохнул, прикрыв прозрачные глаза. Голубые отливы переливались на его лице, гуляя по точëнным чертам и соскальзывая с гладкой кожи.       — А как ты можешь это объяснить?       — Ты превратил их. Как-то. Зачем-то.       Минхо молча смотрел слепыми глазами, создавая паузу, в которой можно было подумать и в которую можно было сбежать. Джисон видел, что он совсем не растерян и не застигнут врасплох, просто смирён и тих. Будто стоит на краю пропасти и знает, что следующий шаг — последний.       — Это связано с тем планом, о котором ты мне говорил? Что я должен убить тебя, когда всё закончится? Когда всё закончится… Когда закончатся все убийства? Верней, ни одного убийства, они же живы… Чëрт, я запутался.       — Нет, вампиры взаправду убиты, — не моргнув расставляет все точки Минхо. — Они теперь другие существа. Такие, какими их изначально создала природа.       Джисон развернулся к аквариумам, недоумëнно рассматривая хвосты, плавники и жабры.       — Ты хочешь сказать вампиры произошли от русалок?       — Все вампиры — и есть русалки, когда-то заражëнные болезнью, которая привела к опасной мутации.       — Не, — поспешно мотнул головой Джисон. — Вампиры же произошли от людей. Ну, там, укусы, всë такое.       — Настоящие бессмертные вампиры произошли от русалок. Остальные вампиры, созданные от людей, — лишь следующая ветвь мутации, побочный эффект укуса. Ты сам знаешь во что в итоге превращаются люди, заражëнные вампиризмом. Если носитель по эволюционной цепочке был близок к русалкам, укушенная жертва проживает дольше и не сходит с ума. Если же человек был укушен таким же лжевампиром, он либо умирает сразу, либо становится существом, которых вы называете дикими вампирами.       — Но как вообще такое могло произойти? Вампиры и русалки — совсем разные.       — Я же сказал: мутация. Верней, эпидемия, создавшая особый вид мутации.       Джисон смотрел в его каменно-невозмутимое лицо, не понимая как ему во всём разобраться и чему верить. Он не может не верить Минхо, но всё это слишком… неожиданно.       — Ну допустим. Но с чего ты всё это взял?       Минхо вздохнул и протяжно замолчал, будто подчёркивая, что ответ на поверхности.       — Ты был русалкой?       — Да. И я был тем, кто запустил эпидемию.       — Но зачем? И как?       — Случайно. Я был лекарем в своей стае, любил возиться с прибрежными травами, водорослями и цветами. У одного из подводных цветков было удивительное, очень полезное свойство — он помогал сгущать кровь и быстрее залечивать раны. Конечно, мы все ели эти цветы в больших количествах, особенно наши воины, и спустя время обнаружили наличие побочных эффектов — например, мы стали лучше чувствовать запах крови. Это помогало избегать акул, можно было за десять миль проплывать мимо очагов с сильными скоплениями крови, куда обязательно наведаются акулы и другие хищники. Мне всё это показалось занятным, я стал изучать цветок дальше, подробно ознакомляться с его свойствами и наконец придумал как их усилить. Всего-то надо было найти мёртвую летучую мышь и добавить её кровь в настойку. Это стало началом конца.       Джисон ошарашенно смотрел, переваривая услышанное откровение. Он по-новому смотрел на Минхо, пытаясь увидеть в нём всё то, о чём раньше даже не догадывался. Он всегда понимал, что Минхо сильно отличается от других, но чтоб настолько…       — Окей… Тогда, ты, типа, запускаешь обратный процесс? Хочешь возродить русалок? А… зачем? Ты скучаешь по семье?       — Свою семью я забыл ещё несколько веков назад, Джисон, — резко отрезал Минхо. — Мне нечего больше тебе сказать, если ты не понимаешь, почему вампиров не должно существовать.       — В смысле не должно? Вообще? Но если они есть, значит так надо, природа так решила. Случайности не случайны, ты мог просто стать инструментом для запуска эволюции и создания нового вида существ. Это же круто!       — Какой же ты бестолковый легкомысленный щенок, — прозвучало очень хлëстко и Джисон подавился, прикусив язык. — Ты не видишь всю опасность этой мутации? Вампиры истребляют человечество, почти уничтожили популяцию русалок, взяли под контроль оборотней. Вы, тупые псины, в очереди на вымирание. И это только если говорить о том, что творят аристократы. Низшие вампиры куда большая угроза, скорость распространения вампиризма ужасающая. Церковь Святой Марии, открытая под моим попечительством, сдержит эпидемию в городе, но что насчёт других городов и стран? Ты не думал о том, что творится в мире?       Джисон потупил взгляд, сгорбившись.       — Прости… Но я всё ещё не понимаю зачем полностью уничтожать… это же целый вид, множество живых существ, среди которых могут найтись и те, кто хочет жить в мире вместе с другими существами, в равных правах.       — Я прожил очень много веков и долго наблюдал за развитием эволюции. Нет, Джисон, шансов нет, есть лишь одни риски. Испокон веков существовало только две расы, не нарушающие баланс природы, — люди и оборотни. Оборотни подводные, оборотни земные: вода и луна — две стихии, связанные между собой. И все жили в гармонии, не мешая друг другу.       — Но вампиров можно научить жить в гармонии…       — Это невозможно, Джисон. Это против их природы: вампиры — неугомонные хищники с неутихающим чувством жажды. Они всегда голодны, им всегда мало крови, и чем больше они пьют, тем сильнее разгорается жажда. Они не могут себя контролировать, любые ограничения сводят их с ума. Отсюда их алчность, властолюбие, надменность, цинизм. Они несут энергию разрушения, а не созидания.       — И ты хочешь истребить всех до одного, — Джисон уже не спрашивал, а констатировал, чувствуя, что подбирается к той же пропасти, у которой стоит Минхо.       — Я не истребляю, я возвращаю к истокам.       — Но почему тогда ты говорил о своей смерти? Разве ты не можешь так же — вернуться к истокам?       Сердце замерло — его стук сбивал мелкие крошки, летящие в бездну, и Джисон чувствовал, что если сейчас начнёт дышать, у него закружится голова и он непременно рухнет туда же, в бездонную тьму. Минхо в то же время бесцеремонно, безапелляционно и бессердечно сталкивает:       — Я слишком стар, Джисон. Мой организм не выдержит таких сложных метаморфоз. Да я и не хочу. Я должен выполнить свою миссию, исправить то, что натворил, и на этом мой путь закончен.       — А как же я? — вырвалось жалкое, отчаянно цепляющееся за край пропасти сломанными пальцами.       Минхо с громким хрустом наступает на них.       — Я уже говорил, что ты всё портишь. Я понимаю твои чувства, Джисон, но и ты должен понять мои. Я не хочу больше жить. Хватит. Я устал. Всю свою жизнь я тащил на себе тяжкий грех. Я — создатель эпидемии, я погубил миллиарды жизней. И ты просишь, чтобы я прожил ещё ради одной?       — Но как же наша связь? Разве любовь не ценнее жизни?       — Для меня нет. Для меня уже давно любые социальные чувства и эмоции стали не важны. Я умею только притворяться. И делаю это хорошо.       Джисон всем телом уже летел в пропасть, но последней возможностью — отчаянным требовательным взглядом — уцепился за Минхо, схватился прямо за окаменелую бездушную маску на его лице. Минхо всё равно не упадёт, пока не решит, что пора.       — Ты только что сказал, что никогда не любил меня?       — Ты ждëшь честного ответа. Я не знаю, Джисон.       Джисон фыркнул, переступив с ноги на ногу. Ему не больно. Минхо не может сделать больно — Джисон слишком сильно любит его, чтобы это было возможно. Поэтому он может принять и понять.       — Хорошо. Мне нужно подумать.       Минхо не стал останавливать, но, когда Джисон ушëл и исчезли все намёки на его присутствие, — рухнул на колени и обнял себя за плечи.       

♱♱♱

      Красные махровые хризантемы в небольшом горшочке заняли половину подоконника. Феликс потыкал пальцем в грунт и, убедившись, что земля подсохла и нуждается в поливе, побежал за маленькой лейкой в ванну.       — Я сегодня сделал очень плохое дело. — Большой секрет — маленькому растению. Конечно, он должен рассказать Чанбину, но пока решается признать вину только своему новому молчаливому другу. — Я ещё не знаю, к чему это приведёт, но предчувствие ужасное.       Чанбин всегда ненавязчиво наблюдал за ним, когда он возился с цветами. Феликс совершенно забывал об этом, ровно как и о том, что Чанбин вообще был сейчас в комнате.       — О чëм вы там шепчетесь? — произнёс тот с шутливой обидой в голосе. — Я тоже хочу послушать твои секреты.       — Цветам нужно говорить комплименты, чтобы они лучше росли и не болели, — улыбается Феликс и кидает виноватый взгляд на хризантемы, осознав, что давно не говорил ничего хорошего, только травил своими мутными переживаниями. — И доверие. Ещё им нужно доверие и искренность.       — Есть что-то, о чëм нам нужно поговорить? — Чанбин отошëл от шкафа, улавливая недосказанность в атмосфере. — Ты обещал говорить мне, если что-то случится. Феликс, я прошу тебя, я должен знать, если у тебя что-то не в порядке.       — Всё хорошо. У меня всё хорошо, — Феликс тут же обнял, глядя открыто. — Тебе не о чем переживать. Не хочу отнимать у тебя время, ты должен готовиться к балу.       — Нет, — взвыл Чанбин, возведя глаза к небу, тут же превращаясь в капризного щенка-подростка, которого родители принуждают присутствовать на занудном семейном празднике. — Я так ненавижу эти светские мероприятия, меня тошнит от запаха вампирских сборищ, и я постоянно теряюсь в бальных залах. Серьёзно, Ликс, мне даже нюх не помогает — я потеряюсь в трëх колоннах. Стоит мне повернуться, и я уже не помню в какую сторону я смотрел до этого. Веду себя как полнейший идиот, а должен быть начальником королевской охраны.       Чанбин стянул с шеи галстук, который в пятый раз безуспешно пытался завязать, и накрутил его на кулак, натянув ткань до треска.       — Ты теперь альфа, — напоминает Феликс, улыбаясь согревающе. — У тебя будет лучше получаться.       — Угу, — Чанбин не особо взбодрился и скомкал тканевую полоску в руках. — Ещё больше ответственности, теперь ещё и перед стаей.       — Сосредоточься на них, не на себе. Это поможет отвлечься и сконцентрироваться.       — Хорошая идея. Я попробую. Чëрт, как же меня бесит эта штука!       Чанбин, снова попытавшийся завязать галстук, рванул его с шеи, замахнулся, но оборвал порыв и тяжело выдохнул, заново смяв аксессуар в руках.       — Это выглядит и чувствуется, как поводок, а я будто глупый шкодливый щенок на привязи, — произнёс, доверчиво жалуясь.       Феликс хмыкнул и задумался.       — Подожди, я кое-что принесу.       — Ты далеко? Я провожу тебя.       — Не надо, я быстро!       Феликс вернулся с галстуком-бабочкой в руках.       — Это тоже удавка, но хотя бы выглядит по-другому, не как поводок.       — Пока не понимаю разницы, — Чанбин повертел новый аксессуар в руках. — И как это надевать?       Феликс повесил галстук на шею, аккуратно завязал, соблюдая все правила этикета, и поправил, чтобы выглядело симметрично.       — Вау, — Чанбин повертел шеей, понаклонял голову, проверяя свои ощущения, затем подошёл к зеркалу, убеждаясь в визуальной привлекательности. — Почему я раньше не знал о существовании этой штуки? Хëнджин меня впихивал только в поводки.       — Рад помочь, — мягко улыбается довольный Феликс.       Чанбин с протяжным выдохом хватает его за плечи и прижимает к себе.       — Я так хочу пойти с тобой. Я бы всё равно нервничал не меньше, но с тобой хотя бы мог бы успокаиваться ненадолго.       Феликс положил голову ему на плечо.       — Я могу посидеть в коридоре рядом, где-нибудь на верхних этажах. Ты сможешь выходить ко мне и отдыхать.       — Ни в коем случае. Тебе опасно находится так близко к вампирам.       — Я всё равно хочу пойти. Мне неспокойно.       — Ликс, я приду к тебе сразу же после бала. Здесь ты будешь или в спальне Хëнджина — я приду, обещаю.       Феликс кивнул и дал отпустить себя. Чанбин повернулся к зеркалу, проводя последние приготовления, оставив перед взором гороподобную необъятную линию плеч, и Феликс прикусил губу. Если он сорвётся всего на чуть-чуть, то не сильно задержит Чанбина. Тот вздрагивает, ощущая губы на своих плечах. Замирает и ищет руками ладони Феликса, прося спустится ниже и обнять со спины.       — Ты можешь залечить мой укус, — находит глазами в зеркале нелицеприятные шрамы на его шее. — Ты не обязан ходить с ним, меня это не обидит.       — Я хочу оставить его. Мне так спокойнее.       — Хёнджин ничего не сказал об этом?       — Нет, ничего. Он в последнее время… затихший.       — Мне это не нравится. Он давно ничего не вытворял.       Феликс опустил голову, уткнувшись лбом в плечо Чанбина.       — Почему он должен что-то вытворять?       — Потому что капризный и неугомонный.       — Или же одинокий и отчаявшийся.       — Одно другому не противоречит. Я рад, что ты пытаешься понять его, но, Ликс, оно того не стоит. Не надо, он делает тебе больно, он неоправданно жесток к тебе.       — А ты понимаешь его?       — Мне всегда казалось, что да. Но чем больше я узнаю, тем меньше в этом уверен. В его голове — совершенное безумие, в которое он не хочет меня посвящать. Надо же, а раньше я был уверен, что между нами не может быть секретов.       Феликс сильнее стиснул объятья, закусив губу. Сказать сейчас — натаскать Чанбина, заранее пробудить его чутьё, а значит помешать Хёнджину. Сказать или промолчать — одинаково опасно. Феликс сжимает веки, вжимает губы в рубашку, надеясь, что слова сами прорвутся сквозь ткань и кожу, передадутся внутривенно, и ему не придётся делать выбор.       — Я должен идти, — Чанбин разворачивается, обхватывая его лицо ладонями, и целует совершенно беспечно и недогадливо.       Может, оно и к лучшему. В любом случае Чанбин не сможет сделать ничего, но чем больше будет пытаться, тем большей опасности себя подвергнет.       

♱♱♱

      В бальную залу вступаешь как в церковь в ясный солнечный день, ослеплённый солнечным светом, пробивающим высокий стеклянный арочный потолок, подожённый огнями из множества свечей, расставленных по всему пространству, одурманенный благовониями. Никаких больше цветов, никакого красного — только чистое белоснежное полотно пространства. Хёнджин — икона дня, праздничная икона, лик мнимого святого, к которому идут на молитву, как на панихиду. Вампиры не могут войти в церковь, они все — грешники, совершенно не подозревающие, что, переступив порог, делают свой последний шаг. Такая концентрация нечисти в незапятнанном стерильном месте обязательно приведёт к смешению красок, организует взрыв, театральную феерию.       Чанбин мнётся за спиной Хёнджина, ворочает ракушечный браслет Феликса, спрятанный под рукавом, то и дело бросая взгляд на полоску голой кожи между укороченной белоснежной водолазкой и швом таких же белоснежных невысоких брюк, где виднеется выставленный на показ шрам. Испорченная кожа вампира, которая обязана быть идеально гладкой и чистой — позор, изъян, преступление. Хёнджин совершенно не обращал внимания на косые взгляды и продолжал с чистейшей невозмутимостью принимать гостей. Его спокойствие было каменным и нерушимым, граничащим со смертельным умиротворением. Чанбин никогда не видел его таким. Казалось, Хёнджин даже улыбается с самой естественной невесомой лёгкостью, как не улыбался никогда. Это настораживало.       — Почему Вы здесь один, где остальная охрана? — к Чанбину подобрался сухонький старичок-вампир, смердящий как гора с помоями.       — Был получен приказ не отсвечивать на мероприятии, — Чанбин уважительно склонил голову, задерживая дыхание и стараясь не морщить нос. — Не волнуйтесь, все бойцы занимают самые удобные позиции, чтобы в случае чего тут же оказаться в бальной зале и защитить гостей.       — Не нравится мне всё это, — покачал головой старик. — Держите ухо в остро, молодой зверочеловек.       Чанбин глотнул как можно больше воздуха, когда вампир отошёл, но всё равно поперхнулся. Голова закружилась. Хёнджин подобрал какие-то слишком дурманящие вонючки — запах, заполнивший зал, был вроде как ненавязчивым, но его присутствие ощущалось постоянно, проникало в организм, впитываясь через кожу. Вряд ли вампиры ощущали его так же хорошо, как Чанбин, но всё равно это был странный выбор.       Хёнджин объявил начало бала и тут же спустился к Чанбину, дерзко игнорируя все приглашения. Чанбин беспрекословно принял его, встав в закрытую позицию вальса. Спина Хёнджина была горячей, а его глаза закрыты, улыбка на губах чуть ли не блаженна.       — С тобой всё в порядке? — шепнул Чанбин ему на ухо.       — Более чем.       Наворачивая квадраты вальса (надрессированные долгими годами практики движения ног), Чанбин незаметно осматривался вокруг, пытаясь выцепить хоть что-то вызывающее подозрение. Всё было спокойно, невозмутимо и обычно. Только возмущение гостей постепенно возрастало, переходя грань этичной скрытности: Хёнджин не прекращал нарушать этикет и правила приличия, вёл себя совершенно не достойно. Специально, конечно.       — Ты будешь самым худшим королём, — ухмыляется Чанбин, чувствуя, что говорит почти что комплимент.       Хёнджин поднимает веки, просверливая его агатовыми голодными глазами. Чанбин вздрагивает, забывая какой следующий шаг и путая фигуру вальса. Хёнджин подхватывает его, ловко возвращая обратно в танец.       — Позаботься о том, чтобы это вошло в историю, — зеркалит ухмылку, кривя губами, и вновь закрывает глаза, возвращаясь в нейтральное состояние.       — Почему ты такой голодный? Ты давно не ел? — обеспокоенно спрашивает Чанбин, но его вопросы утопают в мягком безразличном лице.       Чанбин пытается остановить танец, но Хёнджин не даёт, железной хваткой направляя всё дальше. Закрытые глаза помогали ему лучше ориентироваться в пространстве. Голод не то, что слабил его силу, наоборот — оттачивал все инстинкты и совершенствовал способности. Он будто стал сверхсуществом. И так сильно напоминал Минхо. Может, вампиры с возрастом все попадают в одно и то же безумие? Чанбин перестал обращать внимание на окружающую обстановку, сосредоточившись только на Хёнджине. Страх наступал на пятки, тревога дёргала за позвонки — он не мог понять что происходит и что так не нравится чутью.       Хёнджин закончил танец ровно в центре зала, остановился и медленно повернулся к гостям, уже с неким скепсисом ожидающим его следующих действий.       — Сегодняшний бал — особенное действо. Я хочу пригласить всех вас поучаствовать в создании грандиозного шедевра.       По залу пронёсся взволнованный предвкушающий шёпот.       — Обычно структура бала подразумевает определённый порядок одних и тех же танцев, но я хочу положить конец закореневшим традициям, открыть новую эру, уничтожить вашу вечную неутолимую скуку. Приглашаю поучаствовать в создании необычной инсталляции, в которой каждый из присутствующих будет незаменимым элементом. Только при участии всех и каждого получится создать настоящее искусство — шокирующее, изумляющее, захватывающее и запоминающееся.       Чанбин чихнул, ощутив, как усилился один из оттенков здешней палитры запахов. Что-то вышло на передний план, тонкой струйкой прорвавшись откуда-то сверху. Задрав голову, Чанбин присмотрелся к потолку, не увидев там ничего нового — только те же белые двухстворчатые раковины — будто насмешка и издевательство над запертой в замке русалке, не подозревающей, что морскую эстетику так нещадно эксплуатируют ночные твари, любящие роскошь и всё необычное, вычурное. Вообще это был довольно странный выбор: нигде в зале больше не было декора, ракушки висели только под потолком и их нужно было ещё постараться разглядеть.       — Дамы и Господа, — Хёнджин застыл, легко вытянувшись в струну и охватывая взглядом сразу весь зал, словно оценивая всех присутствующих, а затем резко согнулся в поклоне, будто уже требуя овации. — Шоу начинается.       Гости с жадным любопытством оглядывались вокруг, нетерпеливо шевелясь и перешёптываясь. Чанбин отошёл подальше, к стене, чтобы не мешать готовящемуся действию. В носу сильно свербело, новый запах всё сильней рвался в ноздри, затмевая собой все остальные, — вязкий, густой, приторно-тяжёлый. Кровавый.       Перед глазами зарябили светло-рубиновые капли, моросящие по всему залу. Чанбин задрал голову, не понимая что могло протечь, и увидел, что все раковины под потолком раскрылись, выплёвывая из себя содержимое, извергая свои внутренности. Тихий шум падающих капель перекрылся возмущёнными голосами гостей, недовольных грязными пятнами на чистых белых одеждах.       — Кровь! Это кровь! — гул недовольства пронзил чей-то восторженный вопль.       Кто-то высунул язык, кто-то подставил ладонь, кто-то засунул в рот палец. Замершие в нетерпеливом ожидании лица озарились вкушающим удовольствием, алые глаза алчно ажиотировались. Со всех сторон посыпались комплименты.       — Какой невероятный подарок, Ваше Высочество! Изумительный вкус! Отменный состав!       Хёнджин всё так же стоял посреди зала, не двигаясь, будто боясь спугнуть севшего на него насекомого. Увидев выражение его лица, Чанбин рванул вперёд: пластилиновая маска лживого блаженного спокойствия скомкалась и сползла с лица, открывая расчётливый хищнический оскал и нетерпеливо кусающие губы клыки. Что, твою мать, он задумал?       Морось усиливалась, капли укрупнялись — с потолка срывался настоящий кровавый дождь. Чанбин спешил к Хёнджину, сталкиваясь с гостями, нежелающими отходить в сторону, сосредоточенными только на тихо льющемся из рога изобилия сказочном «вине».       — Что происходит? — Чанбин наконец добрался до Хёнджина и схватил его за плечо.       — Тебе лучше уйти. Счёт пошёл на минуты.       Первый крик раздался за спиной, и Чанбин резко обернулся, выискивая источник звука. Молодая вампирша, дёргающаяся в руках старика, вгрызшегося в её горло. Пространство вокруг лопнуло, как скисшая перезрелая ягода, забрызгав всё алыми всполохами. Белый плотоядно впитывал в себя кровь, вино и безумие. Крики, хрипы, стоны, звук разрываемой плоти, давка, толкотня, сумятица, переплетающиеся друг с другом вгрызающиеся зубы и тела. Окровавленные лица, руки, ноги, плечи, стекающая с подбородков кровь, слипшиеся в крови волосы, залитая кровью одежда. Бальная зала теперь напоминала поле кровавой битвы, и посреди всего хаоса возвышался виновник торжества — ликующий Арес. Хёнджин стоял, широко раскинув руки и подставив лицо орошающим кожу каплям. Внимал, чувствовал и наслаждался. Чанбин метнулся к нему, заметив, как к нему бросились сразу пять вампиров, повисли на его руках и вгрызлись в плоть сквозь длинные рукава.       — Джин-и! — за испуганным криком последовал волчий рык.       Вампиры перегрызены пополам, Хёнджин — на спине, не стремящийся держаться крепко.       — Отпусти. Я приказываю.       Чанбин упрямо мчался вперёд, к парадным дверям. Пройдя порог, взвыл, почувствовав, как длинные когти-лезвия впились в плечи и воткнулись в кости, задев сухожилия.       — Двинешься и я выломаю тебе лапы, — шипит Хёнджин, повисший на его шерсти. — Я по-любому это сделаю, если не послушаешься. Я сказал тебе уходить отсюда.       Чанбин, тяжело дыша, вырвался и вернулся в человеческую форму.       — Я не понимаю зачем ты это делаешь. Они загрызут тебя.       — И меня, и себя, и друг друга, — глаза Хёнджина дъявольски блестят. — Будут грызть, жрать и пить, пока не поглотят друг друга окончательно. Последние вышившие сожрут сами себя.       Чанбин непонимающе пялился в его невозмутимое лицо с болезненным румянцем на щеках. В голове — гул пустоты, желудок скручивает в суматошном страхе.       — Хёнджин, я не могу отпустить тебя. Спасти твою жизнь — моя первостепенная задача.       — Твоя первостепенная задача — выполнять мои приказы.       — Я не могу.       — Смоги.       — Хёнджин!       — Иди за Феликсом. Он шляется где-то тут, испугался за тебя. Защити своего истинного. Мне твоя помощь не нужна.       Хёнджин развернулся, возвращаясь к дверям, но Чанбин обнял со спины, останавливая.       — Пожалуйста, не делай этого. Я не могу тебя потерять.       — Отъебись от меня! — Хёнджин вырвался, вспоров ему руки когтями. — Ты заколебал! Бесишь до одури! Ты никогда, никогда не понимал меня! Ты уже давным-давно проебал свою первостепенную задачу — я уже давно мёртв, ещё с тех пор, как убили Кристофера! Хватит пытаться удержать меня, ты мне никто!       Чанбин сглотнул, проглотив всё услышанное.       — Ты создал нашу связь, чтобы я мог остановить тебя в такие моменты. Ты ещё можешь найти новую цель, новый смысл.       — И я нашёл. Я достиг своей цели сегодня. Я не знаю, кто именно убил Кристофера, но они все умрут сегодня, они все виноваты, я их всех ненавижу. Аристократы, жизнь по выдуманным правилам, культ власти и крови — всё это ненавижу. И тебя ненавижу, потому что ты мне мешаешь. Я говорю последний раз: исчезни, оставь меня в покое!       — Я не могу, — шепчет Чанбин и, шатаясь, делает шаг вперёд. — Я люблю тебя.       — Ты любишь свою океаноголосую русалку.       — Нет. Ты один важен для меня.       — Неужели? — плюющиеся ядом разъярённые змеи в глазах Хёнджина сворачиваются в единый плотный клубок, затихая. Их сжигает ледяной огонь холодной разумной жестокости. — Тогда кого ты выберешь: меня или его?       Во рту Чанбина пересохло, перед глазами всё поплыло.       — О чём ты…       — Если я тебе так важен, убей Феликса, — холодной сталью в голосе ударил Хёнджин. — Это мой новый приказ. Если не можешь убить его — убей меня. Это единственное, что может вернуть тебе рассудок. Хорошая дилемма, не находишь? Я даже соглашусь отложить ненадолго свою смерть, чтобы посмотреть что ты выберешь в итоге.       Чанбин оторопело смотрел перед собой. Руки дрожали из-за землетрясения внутри, разрушающей центрифуги, в которую скрутило все внутренности. Ещё немного и его стошнит смяткой из органов.       — Зачем ты это делаешь? — слова застревают в горле, он задыхается. — Я не смогу убить тебя.       — Сможешь. Потому что Феликс твой истинный. Хватит уже мучить себя, сделай то, что должен.       — Хёнджин, пожалуйста…       — Что ж, если выберешь Феликса, это даже интересно: легенды говорят, что душа русалки, добившейся взаимной любви, становится бессмертной. Ты попробуй, может ничего и не получится, тогда мой приказ отменится сам собой.       Чанбин падает на колени.       — Хёнджин, я прошу, я умоляю…       — Умолять можно лишь того, у кого есть чувства. У меня их давно нет. И почему ты до сих пор сопротивляешься? Даже Феликс помог мне, он смог меня понять, а ты - тупоголовый кретин, способный думать лишь о себе и своём выдуманном долге. Твои мучения заслужены. Делай свой выбор.       Чанбин кричит, кости ломаются, коридор пронзает дикий вой зверя. В мыслях — добрые глаза, тёплая улыбка, самые нежные объятья, кожа, пахнущая морскими кристаллами, йодом и звёздами. Он должен выполнить приказ. Душа не успокоится, пока Феликс не будет мёртв.       Хёнджин прислоняется к стене, глядя на убегающего волка и затихающий вдали вой. Ещё неизвестно сколько ждать — Чанбин сможет сдержать свои инстинкты, человек в нём сильнее зверя. Однако долго это не продолжится, рано или поздно он сломается. Тогда наступит долгожданный конец. Всё-таки Феликс умничка - так вовремя подвернулся под руку. Хёнджин удовлетворённо улыбнулся, благодаря прошлого себя, возжелавшего забрать себе русалку.       Ещё немного подождать. И скоро всё закончится.