from the archives

[Щелчок] [ГРИАН] Заявление Айвори Сэлло, относительно её побега из одиночного заключения. Оригинал заявления расшифрован 20 января 2014 года. Заявление начинается. [ГРИАН (ЗАЯВЛЕНИЕ)] Вероятно они следили за мной какое-то время, прежде чем наконец поймали меня. Хотя трудно сказать наверняка. В то время я была бездомной, и многие люди, которых я знала, также были подвержены мании преследования. Люди всегда будут пялиться, поэтому я никогда не была до конца уверена, насколько серьезно относиться к тому, что мне кажется, как кто-то наблюдает за мной. Не то чтобы меня это беспокоило. Я просто старалась быть настолько осторожной, насколько могла. Больше делать было нечего. Перспектива быть преследуемой никогда меня не тревожила особо. Меня пугала мысль быть пойманной. У меня всегда были некоторые проблемы с… клаустрофобией. Я ненавидела чувствовать себя в ловушке. С тех пор как я была ребенком, я росла в доме, из которого не могла сбежать. Не хочу слишком углубляться в свои травмы, но– как только я выбралась оттуда, то пообещала себе всегда выбирать улицы вместо комнаты, которую не смогу покинуть по собственному желанию. Уязвимость этого была ценой, которую я была готова заплатить, что бы ни случилось. Это произошло весной. Я чувствовала облегчение, так как погода улучшалась, и я снова могла избегать укрытия. Они мне никогда не нравились, даже самые лучшие. Я сидела на скамейке в парке. Я помню это очень отчетливо– птиц, маленькие зеленые бутоны на деревьях, проходящих мимо людей. Я просто хотела насладиться погодой. Было солнечно. Я люблю солнечный свет. И помню, как начала дремать. А когда проснулась, уже была в камере. Она была крошечной. Всё бетонное– пол, потолок, стены. Размером примерно со шкаф. Там стояла прикрученная к полу раскладушка, занимающая примерно половину пространства, и тяжелая железная дверь без окна и дверной ручки. Потолок был достаточно высок, чтобы я не смогла дотянуться до него, даже если бы подпрыгнула с койки. Там была голая лампочка, свисающая примерно на дюйм со шнура. Единственный источник света в комнате. Сначала я подумала, что меня арестовали. За праздношатание, или как там по-новому, «ночевка в парке». Это было бы не в первый раз, хотя комната, в которой я находилась, не была похожа ни на одну камеру предварительного заключения, в которой я когда-либо бывала раньше. Обычно они больше, для содержания групп людей, и спроектированы так, чтобы копы могли заглянуть внутрь. Поэтому я решила, что подожду, и в конце концов им придется просто отпустить меня с предупреждением. Я сидела там часами, ожидая, когда меня выпустят, но никто не приходил. Даже слышно ничего не было снаружи– ни шагов, ни чего-либо ещё. В конце концов я начала колотить в дверь. Не знаю почему я ожидала, что это что-то изменит. Ничего не произошло. Очевидно. И чем дольше я там находилась, тем больше осознавала, насколько неуютно маленькой была эта комната. Это быстро стало сводить с ума. Стены были слишком узкими, чтобы я могла полностью вытянуть руки. Не могла расхаживать взад-вперед. Не могла прыгнуть. Комната будто была создана неприятной только ради причинения боли. Никто не пришел. Никто так и не пришел. Ни охранник, ни надзиратель, никого. Было… думаю, прошло около суток, прежде чем я поняла, что нужно как-то следить за временем, иначе я сойду с ума. Ну, я начала считать. Шестьдесят секунд в минуте, триста шестьдесят секунд в часе, восемьдесят шесть тысяч четыреста секунд в сутках. Я считала вслух просто ради того, чтобы слышать человеческий голос в тишине, пока у меня не пересохло в горле, затем продолжила мысленно. Подсчет не давал мне сойти с ума, но и помогал думать. Я всегда была хороша в математике и логических головоломках, и вычисление времени и того, как долго это продолжалось, было хорошей разминкой, чтобы начать думать, как я собираюсь выбраться. Вы могли бы назвать меня упрямым человеком. Наверное, так оно и есть. Я не люблю сдаваться. Никогда. Мне кажется, отчаяние — это самый страшный враг, который только может быть у человека. Я потратила, по-моему, около двух с половиной дней, бросаясь на дверь. К тому времени, когда мне пришлось отказаться от этого как от потенциального пути отступления, у меня были ужасные синяки по всем рукам, но не то чтобы я питала больших надежд. Если оттуда и был выход, то он никогда не был бы через дверь. Дано… всё, что касается этого места, я почти сомневаюсь, что по ту сторону двери когда-либо было что-то, кроме бетона. Понимаете? Дверь существовала для того, чтобы запереть меня внутри. Никакой другой причины. Так что мне нужно было найти другой выход. Когда я была ребенком, меня запирали в моей комнате за плохое поведение. Это был очень старый дом, и все двери были из цельного, тяжелого дуба. Непоколебимые, даже если бы у меня хватило смелости попытаться сломать их– а я делала это множество раз. Но всегда был выход. В том доме были радиаторы, и поэтому в некоторых стенах были маленькие дверцы для легкого доступа к древним водопроводным трубам. Мои родители установили современную систему отопления, так что никто никогда не обращал внимания на эти двери, но одна из них была спрятана в моем шкафу, закрашенная за грудами одеял. Я содрала краску с маленькой ручки и защелки, с трудом открыла её, обнаружил, что могу протиснуться мимо труб и спрыгнуть прямо в подвал, а оттуда вылезти через одно из окон, и тогда я была бы на свободе. В этой камере не было ничего более удобного, чем потайная дверь, но это не означало, что там что-то есть. Была раскладушка, и была лампочка, свисающая с потолка на проводах. А где провода, там и электропроводка. А электропроводка всегда должна к чему-то подключаться. Мне просто нужен был способ добраться до неё. Раскладушка была прикручена к полу, но не так надежно, как могла бы быть. Кто бы ни создал эту… тюрьму, я не думаю, что они были готовы к тому, что кто-то всерьез попытается сбежать. Это как дверь. Цель состояла в том, чтобы создать что-то, что казалось безнадежно неизбежным. Я уверена, что это работало на многих, очень многих людях до меня. Знаете, мне всегда было интересно, были ли там другие заключенные. Есть ли там кто-то, кто всё ещё может быть где-то похоронен на глубине многих миль в бетонной коробке. Я не особо хочу говорить, что мне повезло. Наверное, правильнее было бы сказать, что я была готова стереть себя в порошок, если бы это означало выбраться оттуда. Мне потребовались недели, чтобы оторвать эту койку от пола. Я толкала её взад-вперед часами напролет, напрягая металл до предела. В конце концов она начала скрипеть. Звук, с которым первая ножка начала освобождаться, был самым прекрасным звуком, который я когда-либо слышала. Это уже было что-то. В этом месте была какая-то реальность, и была какая-то сила, которую я могла приложить к тому, чтобы взломать её. После этого я работала только усерднее. Одержимо. Не то чтобы мне больше было что-то делать. Я до крови ободрала руки о металл. К тому времени, как я освободила ножки кровати, на них были красные отпечатки пальцев. Но все-таки у меня получилось. Последний этап был самым легким из всех, и мне показалось, что вся комната содрогнулась, когда я наконец отодрала раскладушку. Каркас был металлическим, поэтому она была тяжелой, но не настолько, какой могла бы быть. Я просунула под неё плечо и подняла вверх, подтолкнув так, чтобы она вертикально прислонилась к стене. Думаю, именно тогда они поняли, что я пытаюсь сбежать, потому что комната сразу начала сжиматься. Стены просто зашевелились… двигаясь внутрь, медленно, но неуклонно, начиная с нижней части комнаты и продвигаясь вверх так, что она сузилась почти как конус. И я– знала, что если они сомкнутся надо мной, это не убьет меня, но поймает в ловушку и удержит там, навсегда, а это было бы намного хуже. Я вскарабкалась по каркасу кровати на самую высокую точку в комнате, когда стены сомкнулись вокруг меня, я наконец смогла дотянуться до лампочки. Прыгнула к ней, обхватив руками, она была такой теплой, что мне показалось, будто мои руки горят, но я не отпустила её. Я знала, что если сделаю так, то на этом всё закончится. Я бы никогда не выбралась. Я протянула руку, обхватив проволоку пальцами, и потолок начал трескаться у меня под руками, словно он был недостаточно реальным, чтобы держаться вместе. И я начала корабкаться. Камера сомкнулась у меня за спиной, обломки бетонных стен лязгнули друг о друга, как зубы. Ползти было некуда, кроме как вверх, и ничего, кроме проволоки в моих руках и камня, разваливающегося вокруг меня. Ладони были в крови, а предплечья горели от напряжения, но я не могла их отпустить. Я не могла, не могла, не могла. Я не отпустила. Я увидела свет над собой. Он был слабым, но после нескольких недель, когда не было ничего, кроме уродливого желтого свечения лампочки, я сразу поняла что это. Солнечный свет. Я выбралась на свежий воздух. Видимо, я потеряла сознание, когда наконец выбралась. Когда пришла в себя, я лежала на спине, на траве, раскинувшись по-орлиному, смотря в небо. Это было самое прекрасное, что я когда-либо видела. Я смеялась. Не могла остановиться. Я была просто так счастлива быть живой, свободной и чувствовать солнце. Судя по дате, я пробыла там три года. По моим подсчетам, для меня это было ближе к двум месяцам, но после всего остального, не думаю, что у меня даже был повод удивляться такому. Ничто другое в той камере не имело смысла. Конечно, время тоже не имело. Честно, меня это даже не беспокоило. Я с трудом могла сосредоточиться на чем-либо, кроме облегчения, что я свободна. Как оказалось, я умирала с голоду. Голод не беспокоил меня в камере, хотя никто и не приносил еду, но как только я выбралась оттуда, мне потребовалось много времени, чтобы прийти в себя. И места на моих руках, где содралась кожа, до сих пор не зажили полностью. Не знаю, заживут ли когда-нибудь. Вы, вероятно, подумали бы, что моя клаустрофобия усилилась после подобного опыта, но на самом деле с ней стало легче справляться. Если я смогла выбраться оттуда, я могла бы выбраться откуда угодно. [Щелчок] [Щелчок] [ГРИАН] К сожалению, здесь не так уж много можно сделать. Нигде, насколько я могу найти, нет записей о человеке по имени Айвори Сэлло, но, по-видимому, во время своего интервью она рассказала, что это было выбранное имя, под которым она начала ходить совсем недавно, так что я не думаю, что это веская причина сбрасывать со счетов её историю. Единственное поддающееся проверке доказательство, которое у нас есть, это то, что, похоже, Ито сфотографировал руки Мисс Сэлло после её интервью. На них видна коллекция больших, полу заживших порезов и ссадин на её ладонях и пальцах. Очевидно, что подобные травмы могли быть получены из любого количества источников, но они определенно подтверждают её слова. [Щелчок]