Без пяти минут в России

Покоцанное здание встречает с распростертыми объятиями, как старенькая бабушка. На вахте, именно так хочется назвать здешний ресепшен, сидит низенькая круглая тетя. Выслушивает всю ругань, что-то бурчит в ответ и протягивает пластиковые ключики, больше похожие на отмычку для детского личного дневника с замочком. — Ебаные российские авиалинии, ебаные хостелы, — агрессивно ругается очередной страдалец, не привыкший к суровым условиям. — блять, пол гардероба потерял, теперь еще и в дыру какую-то заселили. Парень громко бранится на ломаном русском. Из номеров выходят люди, дабы увидеть мученика, и кажется, что они его даже понимают.       По крутой лестнице тяжело подниматься из-за перекинутой через плечо сумки. С чемоданом было бы еще тяжелее… О боги, да он был бы согласен десять таких сумок нести, только бы вернули вещи! От мыслей о дорогих утерянных костюмах становится слишком досадно. Как жаль, что в японском языке нет подходящих матов. Надо было лучше русский учить…       Юноша доползает до нужного этажа. Ноги гудят, голова раскалывается. По лбу струится противный пот, склеивает и без того страдальческие каштановые волосы. Проникает под одежду, вымачивает слой бинтов. Ощущение грязи на теле не покидает еще с момента посадки самолета. Как там говорят?.. Он сейчас коньки отбросит.       Бедняга подходит к двери и чуть ли не плачет. Он понимает, что будет жить не один в роскошных апартаментах, а еще с каким-то бесом. «Бес» — да, наверное, самое подходящее слово для описания местных. Они все такие вульгарные, шумные, грубые. Русские. Хотя, конечно, он и сам не пушистая овечка — криминальное прошлое дает о себе знать даже после смены шести мест жительств. Да и приехал он сюда, в сельскую глубинку, не на колориты местности смотреть.       Дверная ручка дергается. Массивная дверь стремительно движется прямиком в нос. Звук хруста. Обжигающий вкус крови во рту. Щелчок зубов и шум в ушах. Резкая вспышка боли. По началу она кажется даже приятной, дерзкой и вызывающей, но потом перетекает в ноющую и долгую, отвратительную. — Блять! — ругается турист и хватается за ушибленную часть лица. Слезы подступают к горлу, и нет, совсем не от боли или обиды, хотя очень хотелось, но он ведь и не такое терпел. Капли медленно стекают по переносице. Мешаются с алым месивом в ладонях. Пачкают белоснежную рубашку. Воздух застревает в легких, вырывается громким вскриком. — О боги! — удивляется открывший дверь. Он подскакивает вперед и тянется к поверженному парню.       Он гораздо ниже, и замыленному взгляду попадается только копна огненных волос, которые, кажутся, обжигают еще больше, чем боль от удара.       Юноша заглядывает в глаза, видит красные следы от слез. Безумно стыдно. — Пиздец какой-то… Час назад заехал, уже чуть человека не убил, — он тянется, хватает за руки и оттягивает их от лица. — Сильно больно? К врачу надо? — Нет, нормально… — Явный акцент дает о себе знать. Стыдно вдвойне. Парень размазывает кровь кулаком по губам. — Ну да, я вижу, — саркастично смеется другой. — Пойдем, у меня аптечка есть.       Следующие пятнадцать минут они проводят в неловкой тишине, шипениях от боли и запахе пластырей. Нос хнычет и плачет кровавыми слезами. Ужасная головная боль теперь с комбинировалась с болью от удара.       Глаза бегают в разные стороны, цепляются за незначительный интерьер, но им приходится пересекаться. Какой-то левый чувак из деревни, чье имя все еще остается загадкой, бинтует нос главному контрабандисту всей Японии. Голову кружит от осознания происходящего. А может, и от потери крови. Нет, ну пиздец конечно! Возмущению все еще нет предела: сначала потерять багаж, потом заселиться в отель времен Ленина, теперь еще и нос разбили. Интересно, в России всегда все так плохо? — Тебя это… — юноша выбрасывает обрезки бинтов в мусорку. Через затуманенный взор все еще видно только пышную копну рыжих волос. — Звать-то как? — Меня?.. — ответ как у человека с звдержками в развитии. Ну да, блять, а кого еще? Ковер на стене? Просто, знаете ли, непривычно, очень непривычно, когда в родной стране от тебя шарахаются и закрывают глаза детям, когда ежедневно видишь свой портрет в розыске и думаешь «блин, неудачно сфоткали», когда знаешь, что ищет тот подозрительный тип в траве, а тут слышать о том, что твое имя не знают. Может, оно и к лучшему? Меньше рисков. Ну, или, шанс начать новую жизнь… — Дазай Осаму. — А, японец? — слышать это безумно больно и обидно. Он не какой-то японец. Он правая рука сильнейшей мафии в стране, дилер и бизнесмен. Но, увы и ах, эта страна не в его власти. Остается только смириться, преклонить колено и благодарить за то, что еще не раскрыла его личности. Отдохнуть от всей этой буржуйской суеты тоже хочется. — По акценту понял, да я, на самом деле, тоже не русский. Метис скорее. Лет до десяти в Японии жил, само собой, ничего не помню уже. Мама русская. А звать меня Чуей. Чуей Накахарой, если прям так официально…       Почему-то от этих слов становится легче. «Свой» — мелькает в голове. Дазай оглядывает паренька. Черные джинсы в облипку, ядерная красная футболка и огромное количество украшений. Но больше всего, конечно, Дазая волнуют эти яркие, почти светящиеся волосы. Самая что ни на есть русская внешность — эталон в азиатских странах.       Чуя, Чу. Лаконично и просто. Дазаю нравится. Возможно, Россия его не так уж и ненавидит…