Слушай тишину

Москва,

11:26

Запах лучшего в мире напитка и слабый свист гейзерной кофеварки разбудили мгновенно. Арсений вскочил и не сразу разобрался в высоте. Ах да, он на столе. Только к тому же укрытый пледом. Это уж точно не он притащил. Стоп, он что, уснул?! Вот же... Не давай огневикам повода, сами тебя найдут. Неужели... Попов закрыл глаза и вслушался, вроде изменений никаких. Но прямую воздушную трансляцию прервал Антон с полотенцем на голове. – Доброго утречка, а чего это я тебя тут обнаружил? – Надеялся, на столе не усну. – И как? – хохотнул Шаст. – Теперь надеюсь, что кислород не воровал. – Не переживай, думаю, я бы проснулся и прибежал к тебе в ту же секунду. Ещё раз доброе утро! Антон подошёл и еле коснулся губами виска всë ещё сидящего на столе в жёлтом махровом пледе поверх себя. Арсения от тактильности как волной накрыло. Во-первых, почувствовалась вся энергия водного. А во-вторых, что более важно, Попов вспомнил, что сегодня предстоит. Нет, что предстоит прямо сейчас. Прямо сейчас, пока Шастун бросает себе сахар в чай и в соседнюю чашку заранее для кофе. Пока Шастун лезет за бинтиком. Пока Шастун увлажняет его и зачаровывает воду. Пока Шастун перевязывает Арсу руку. Прямо сейчас. Или он снова струсит, или он снова не справится, или он снова сбежит. Прямо сейчас. – Шаст. – М? Пусть мужчина перевязывал максимально сосредоточенно, вкладывая при этом всю душу, но в любом случае следующие слова Арсения заставили выронить только что отрезанный моток бинта из рук и потерять всë самообладание в одну секунду. – Нам нужно расстаться. – Что? – Ты хочешь, чтобы я повторил? Губы поджаты, а взгляд Арсения устремлëн в пол, там катался несчастный моток, чуть поодаль назад шагали босые ноги Антона, который пятился, чтобы найти на что опереться и не упасть. Шокированный внезапной новостью Шаст запустил одну руку в мокрую копну собственных волос, пока другая держалась за тумбу, и надеялся, что сейчас проснётся. Глаза потеряли всякий цвет и бегали по кухне. Вскипевший кофе начал капать на плиту. Арсений скосился на пропавший напиток, который предназначался ему, к тому же с заботой. – Я не понимаю. Что тебе не так? Что, вам всем, воздушным, вечно не так? – Никто не виноват, что ты такой фетишист, раз встречаешься только с... Попытка пошутить у Арса провалилась как только Антон треснул кулаком по той же тумбе, за которую держался. Передёрнуло всех. Кофе продолжал капать, плита обидно шипела. Шастун издал неприятное «Ха» и продолжил. – Нет, ты мне ответь, что тебе лично не понравилось в пяти годах совместной жизни и чуть больше самих отношений. – Я не воспринимаю тебя как партнёра на всю жизнь. – Готовился, да? – Антон нервно рассмеялся и уселся на корточки. Он словно искал линию поведения. – Нет, просто какое-то время не чувствую к тебе того, что должны в нормальных любовных отношениях. – Ох, ну и что же мы чувствуем?! – выбрана была агрессивная, дабы скрыть всю боль и тоску. – Семью, наверное. Подняв руки перед собой, Арсений засмотрелся сначала на почти зажившее, вскользь перевязанное ранение, после на ладони. Кулаки вдруг сжались как-то самостоятельно без дополнительных сигналов от мозга. – Я не знаю, как объяснить, – Попов всë ещё не поднимал взор, но отчётливо слышал, как Антон барабанил пальцами по бедной тумбочке, как капал готовый кофе. – мне с каждым днём казалось, что наши отношения больше похожи на отношения родителя и ребёнка. Ну или братьев. Я знаю, ты прекрасный человек и я определённо люблю тебя. Но совсем не так, как это требуется... Я эгоист. Я требую внимания, которого не заслуживаю и при этом сам вот так отталкиваю. – Давно? – Месяц. – бездумно соврал Арс. Полгода. Мерзких полгода ему было страшно что-то сказать. За эти полгода они могли бы уже жить спокойно по одиночке. Или даже найти кого-то. Но нет, полгода Арсений терзался, а Антон ничего не знал. Возможно, оно и к лучшему. Хотя и от месяца Шастун присвистнул. – Класс. Потрясающе. Невероятно. Месяц ты топил мой мозг, делая вид, что всë хорошо. А что же мы, папочка или старший братик, что тебе больше нравится, вдруг сообщили. Неужели, какое-то время тебя это устраивало, а тут что-то надоело заботиться? – Нет, я готов и дальше тебе помогать, если вдруг что-то случится. Я бы хотел, чтобы мы остались друзьями... – О, так что мы ж сразу, ещё сто лет назад не предложили? Было так одиноко? Нужна была тряпочка для пользования? – Шаст, я так не говорил. – Всë насмарку. Всë из-за одного тебя с твоими гениальными выводами. – Ничего не поделаешь. – Конечно ничего не поделаешь, ты больше ни на что и не способен. Сам себя подготовил, сам всë сказал, а я, Шастун, разбираться должен дальше сам. И доделай уже свой долбаный кофе! Резко махнув в пространстве рукой, Антон отправил одним движением весь кофе из сосуда в мойку. Часть разлетелась по стене, часть осталась на плите, но в основном содержимое долетело до раковины. Водные так редко умеют, но что то жидкость, что то. Хотя где-то были написаны книги о том, как работает их магия. Но Арс не очень много оттуда помнил, чтобы сейчас разбираться, как это так сейчас Шастун умудрился. Да и не до этого. Младший тем временем продолжал. – Прекрасно. Я столько лет смирялся с твоей увлекательной шизофренией, чтобы сейчас получить: «Ты для меня ребёнок». С каких это пор у нас разница в возрасте имеет какое-то значение? – Ни с каких. Будь ты меня старше, я бы думал тоже самое. Люди сильно с возрастом не меняются. – Ну конечно, Антон Шастун просто никчёмный безответственный ребёнок, сколько бы ему не было годиков. – Я так не говорю. – Почему?! С узкими зрачками шокированные глаза Попова осмелились посмотреть на сжавшегося в клубок Антона. Тот не плакал, но дрожал. Время от времени затылком слабо ударялся о дверцу кухонного шкафчика. Бесцветные, или так только казалось, глаза спицей впивались в голову Арсения, словно он пришёл на непрофессиональную лоботомию без наркоза. С тихим «Что?» актёр слез со стола и присел на колени перед Шастом. Водный в один миг отбил чужую руку, тянувшуюся к его плечу и поспешил ответить, пока не показал стереотипную мужскую слабость. – Что-что. Почему ты не скажешь, что со мной что-то не так? Почему ты не укажешь на мои ошибки? Почему ты называешь меня хорошим, так гнусно разрывая со мной достаточно крепкие отношения? – Потому что здесь правда нет твоей вины. Я, к сожалению, слишком требовательный к своей личной жизни. Мы же все люди, Шаст. – Все вы, воздушные, поехавшие нéлюди – огрызнулся Антон, – может не зря вас на цепь посадили... Он осёкся и, оттолкнув ногой так близко сидящего Арсения, пошатываясь, направился в свою комнату. Как только дверь захлопнулась, внутри послышались грохот. Не то вещи собирает, не то злость и обиду срывает. Попов так и остался сидеть на полу на кухне, сжимая зубами нижнюю губу до крови. Правильно. Может, так оно и есть. Правильно. И совсем не больно. Правильно. Правильно. Подумаешь, близкий тоже считает тебя ненормальным. Правильно. Правильно. Пусть так. Арс смахнул с щеки слезу. Потом ещё одну. Он, не меняя положения, так и упал лбом в деревянную поверхность, когда-то вместе с Антоном растеленную на кухне. Когда гуглишь, что такое расставание, интернет выдаёт, что это прекращение интимных отношений в любом понимании, отличном от смерти. Смешно. Смешно и так глупо. Так-то оно так, но расставание всегда было есть и будет оставаться всего-навсего разговором, в котором два человека стремятся нанести друг другу как можно больше ранений, чтобы было легче отпустить, даже если инициатор только один. В таком случае гугл выдаёт слово «бросить». Но это такое дурацкое слово. Такое дурацкое. В доме насвистывал слабый ветерок, словно сквозняк. Правда ему не было откуда взяться, кроме как от мага. Попов это быстро просчитал, но вот так взять и успокоиться, было слишком тяжело. Никто не знал, сколько времени прошло, но погода в помещении пришла в норму, а опустошённый Арсений очень медленно и нудно оттирал вручную пятна кофе, которое раньше Антон почти каждое утро так заботливо готовил. Зубы скрипели не тише тряпки о плитку. Где-то из чужой комнаты шум затих, но послышались еле уловимые никотиновые ниточки дыма. Арс так и не понял, он узнал об этом ушами или носом. Он никогда не разрешал курить Шасту в доме. Выходи во двор, там обкурись до позеленения. Но не будет же он сейчас врываться с криками, вали на улицу и сжигай свои лёгкие там. Значит, успокаивается. Что-то думает. Попов выстирал и бросил в ванной тряпку. Не сразу, но подошёл к комнате, когда-то с улыбками на лицах выбранную для вещей Антона. Не надо было стучать, ломиться или пытаться открыть дверь. Беззащитный человек, достигавший ростом почти два метра, подпирал дверь с внутренней стороны спиной. Отчётливо видно было из-за света, огибавший преграду и сочащийся из щели. Арс присел на колени и одними подушечками пальцев коснулся деревянной преграды между ними. Было ощущение, что на той стороне Шастун вздрогнул. – Антон? В ответ одна громкая злопамятная затяжка. Да, он тоже помнит, что ему запрещали. Но из логики обиженных, запрещали парню, а не бывшему. Арсений вздохнул и повторил. Он понимал его, прекрасно понимал, но ничего не мог с собой сделать. И ему нужно было донести и последние новости. – Ты же не уйдёшь отсюда, если я не выслушаю, ну валяй. С той стороны в самый раз. – Это мой дом... – Не моë дело. Антон цедил сквозь зубы, от сигареты во рту в том числе. Как минимум, Арс именно так себе и представлял. Пальцы на двери стали ладонью на той же точке. – Я не всë рассказал. – Да неужели. – никакого удивления. Лишь ещё одна затяжка. – Серёжа попросил меня уехать. На юга. Потому что возможно у нас, да и в Северной столице начнут собирать... – Попов не придумал, как назвать себя и себе подобных одним словом. Он услышал достаточно, чтобы вновь возвращаться к расизму. – Ага, а теперь скажи, что только из-за этого бросил меня. Самый ожидаемый вопрос. И он конечно же его задал. С такой надеждой в голосе, будто они просто поссорились, и сейчас всë снова будет хорошо. – Нет, – выдохнул Арс почти шёпотом. Он зажмурился и прислонился к двери лбом. Он оборвал последний шанс на какой-то выход, какую-то тонкую грань, на которой они могли бы ещё устоять, разобраться. Но нет. Нет и всë. Больше никто ничего не говорил. Арсений стоял у чужой, теперь своей комнаты, и слушал. И не любимые мелодии воздуха, бесконечно разлетающиеся по всему белому свету, а болезненные всхлипы по ту сторону двери. Ни один мужчина не хочет, чтобы его видели в слезах. Даже такие хрупкие.

Владимир,

16:07

Она сидела одна в камере. Это при том, что камера не одиночная. Как и вчера, как и завтра будет сидеть. Надежду на спасение она потеряла давно. Ну и правильно. Хорошо, что никто за годы не прибежал еë спасать. Пусть девочки так и живут спокойно, в деревне, где нет огня, где есть свобода. Она вздохнула. Ну и мерзость здесь, а не воздух. Каждый день поражается всë тому же. Где-то наверху бубнили голоса. Интересно, это они придумывают, что с ней ещё такого сделать или уже грохнуть решились. Она откинула голову на холодную противно окрашенную стену, затылок мгновенно замёрз. Типичное русское древнее заведение. Никакого ремонта, никаких изменений. Мерзкий централ с его мерзкими обитателями. С одной мерзкой обитательницей. В последнее время, с внедрением в систему уголовных наказаний браслеты, стало легче, можно было обойтись и без тюрем. Да и все, кто здесь сидел раньше, либо давно умерли, либо вышли, либо их перевезли. Местное заведение оставалось на радость огненным и их весёлым экспериментам. Мерзость. Похоже на больницу эсэсовских времëн. Если бы еë тут хоть кто-то лечил. Уже можно было бы радоваться. Но зачем. Когда есть столько развлечений в виде пыток и страха одиночества. Спасибо надо сказать самой себе, что у неë стержень внутренний держится бесконечно долго. Пока она спокойна за своих, пока никого из них тут больше не наблюдалось. Волосы запутались. Она закрыла глаза и улыбнулась. Но улыбка совсем не спасала от слëз, которые ежедневно текли ручьями, пока еë никто не видит. Она не может поправить свои светлые локоны элементарно руками. Не может даже толком коснуться себя. Разве что пальцами бёдра и то, еле-еле. Она опустила взгляд на свои бесполезные тонкие кожаные палки, из которых нормально функционировали только фаланги. Блеск. Столько возможностей в мире, стольким наделила мать Природа, стольким обладает она сама, столько еë тело выдержало, столько ран залечило. Но сухожилия сами не заживают, прелесть. Глубокие хирургические порезы на обеих кистях не давали пошевелить ни волоском на руках. Профессионализм, да. Такие нынче операции на преступницах проводят. Хотя какая из неë преступница. Всего лишь не ответила, где живёт. А теперь тут торчит и молчит. Каждый день одно и то же. Интересно, какой вообще сейчас год. Она видела такие навороченные телефоны у своих мучителей. Быстро техника развивается, быстро. Девушка усмехнулась и посмотрела на обшарпанный потолок. А о чëм ещё думать, когда ты не то что кукла, почти овощ, еле способный передвигаться. По камере она ходила на коленях. На ногах тоже пытались перерезать сухожилия насмерть, но явно с инструментами работал какой-то неумеха, поэтому ноги потихоньку заживали, но ступать на них было не лучше, чем русалочке по суше. – Эй, – неприятный голос резанул по ушам с той стороны камеры, – дирижёрка, ползи сюда, водичка прибыла. Она цокнула. Достаточно тихо, чтобы еë не посчитали наглой и не запретили пить ближайшие пару суток. Не хотелось тащиться по приказу, но без воды никто долго не протянет. Она тут пленница в конце концов или кто. Стёртые колени зашаркали по полу, пока она приближалась к голосу. Вскоре стали видны и очертания лица. Еë это вообще не волновало, она привыкла к этому лицу, пожалуй кроме синевато-серых глаз, вечно жадно впивающихся в еë страдания. – Сегодня снова ты, Ванечка? – она натянула улыбку и потянулась головой к бутылке воды. Сама в руки не возьмёт, но его руки откусит, если потребуется – Сегодня снова я, Солнышко, – он дотошно спародировал еë интонацию и отвёл питьё подальше. – может расскажешь мне что-нибудь полезное. А то я устал краснеть перед боссом и всем советом, что ничего от тебя не добился. Девушка щëлкнула зубами в воздухе и напыщенно замолчала. Ей нечего терять. Столько лет ничего не сказала, чего вдруг тут разглагольствовать начнёт. И так уже у неë все нервы выпытали, все краски смыли, бесконечно унижая. Что уж теперь терять. Она даже никогда и магией пользоваться не сможет. А на ней и браслета тюремного нет. И руки на месте. Вот только невозможность ими пошевелить лишило всей хватки ручного колдовства, который и был у неë в крови. Абрамов тем временем вздохнул и начал выливать спасение от жажды в пяти сантиметрах от решётки. Она дёрнулась и ударилась лбом о железо, которое не позволяло преступникам покидать свою личную комнату. – А пить-то хочется, да? Как же жаль, что я знаю, что ты лучше сдохнешь, чем мне что-то скажешь. – Иван также бесцеремонно, как и на пол, начал заливать воду девушке в рот, – не подавись, дирижёрка. Она жадно глотала не самую вкусную, но достаточно питательную воду. Лишь напившись, она отодвинулась подальше от личного надзирателя. Одного из. Не сказать, чтобы это помогло в случае чего, но язвить ещё хотелось. – А что, если не будет удачного доклада Мягкотелой, она себе другого подлизу найдёт? Переживаешь, наверное. – Знаешь, я бы представил в голове картинку, как ты сгораешь в моëм огне, да жалко на тебя мысли тратить. – Ооо, задела мальчика, задела? Она почувствовала, как зажглись несколько волосков с еë головы. С разных сторон, но вполне ощутимо. Она даже не ойкнула. Привыкла что ли. Ко всем издевательствам, извращениям, унижениям. Уже ничего не удивляло, ничего не отвращало, почти ничего не болело. Еë всë равно не убьют, почему-то. Наверное потому что людям тут весело развлекаться. Огненные всегда задирали слабых, потому что у них самая разрушительная сила. Как же отвратительно, как же по-людски. По-скотски точнее. Буквально на днях привели толпу воздушных и убили почти сразу же всех. Некоторые ещё кричали день, но потом тоже в утиль. Забавы ради, не меньше. Театралы какие-то вроде. Совершенно незнакомые, а так жалко. Ванечка на неë ещё давить пытался, мол, вот, они из-за тебя погибли. Да ну конечно. Сообщи она им всю подноготную, всë равно бы убили ребят. – Всë, у Солнышка шутки закончились? Можно уходить со стендапа? – Когда отлижешь мне также старательно, как это делаешь Мягкотелой, тогда пожалуйста. Ну вот, плечо обожгло. Хорошо шмотьë, бывшее когда-то симпатичным платьем, которое на ней уже давно, сожжено было в этом месте раньше, а то опять дышать горелой тканью. – Какая же ты неприятная порой, Солнышко. – если бы давали оскар за лучший вздох, Ваня бы его определённо получил. – Так убей. – Да нет, зачем. С тобой весело. С твоей деревней мы и так разберёмся. – В смысле? Она напряглась. И с тем же напряжением подползла на коленях ближе к Абарамову. Ой, зря. Еë тут же схватили за остатки платья и притянули вплотную до боли к решётке. – Скажем так, есть не такие бесполезные создания, как ты. – Бесполезное обычно утилизируют, – улыбка не сходила с лица. Ей даже показалось, что это что-то нервное. – А ты просто на переработке своих прекрасных данных. Еë бросили на пол также резко, как притягивали к себе. Естественно, руки подставить, чтобы смягчить падение она не могла, ударилась спиной, сильно. Но да ладно. Всë заживёт. Со временем. Кроме рук. Кроме рук...

Москва,

6:32

Багажник захлопнулся слишком громко, хотя Арсений никакой агрессии не прилагал. Не так уж много вещей вышло, как предполагалось. Считай, в отпуск на моря едет. Если бы не все удручающие обстоятельства, можно было даже радоваться жизни. За последние дней пять Попов мог похвастаться, что отошёл одиночества в доме, а также перестал бурно реагировать на кошмары о сожжëнном театре. Он перезвонил всех коллег и ответили, к сожалению, только обладатели иных стихий, ни до одного воздушного Арс не дозвонился. Голос Насти наигранно до сих пор звенел в ушах, словно у неë правда было всë хорошо. Вот куда ребятам подаваться? Ему в бега, и то с Серëжиной материальной помощью, которую буквально пару дней назад Матвиенко подкинул другу с какого-то левого счëта. Хорошо работать во власти, нехорошо быть там крысой. Для кого как конечно. Арсений глянул на дом и решил последний раз по нему пройтись. Наследство, добротное наследство. Машину да, сам покупал, но дом — семейное достояние. И теперь он опустел. В смысле, нет, там полно мебели. Просто бóльшая часть из них накрыта тканью, часть своих вещей Арс отвёз другу, часть сестре. Первым, конечно, рекорд по избавлению вещей побил Шаст, который даже пересекаться не пытался с хозяином дома, просто выкидывал всë своë в окно. С кухни не забирал посуду. Буркнул что-то вроде «разбей, на счастье». Арсений не разбил, аккуратно сложил с остальной посудой, когда убирался. Более того, залип на добрые полчаса, утонув в приятных воспоминаниях. Здесь скол, здесь неотмываемое пятно. Всë имеет ценность. Абсолютно. Только как донести это до ребёнка, который слышит исключительно голые факты, не вникая в подробности и объяснения. Или, может, Попов сам не умеет нормально объяснять. Сейчас все полки пустовали. Оттого и что-то внутри осталось дырками. Арсений помотал головой. Ладно, всë убрано, всë прикрыто, всë вывезено по родственникам и друзьям. Ничего не осталось. Побеги от власти, они такие. Увлекательные. Да, пожалуй, нужно относиться с позитивом. Арсений же вот-вот поедет на юг, на машине, останавливаясь по городам. Мечта же. Отпустить всевозможное давление и наслаждаться тем, что дано. Запирая дверь, Арсу пришла смска. Внезапно. Не мессенджер, а смска. Почти в семь утра. Это какому спаму не спится? Номер неизвестный, а написано: «Привет, Арс, это Серый, надеюсь, ты сегодня уже уедешь. Купил одноразку, сразу после отправки выкину. И ты смс удали. Деньги на счёт должны были прийти. Скажем так, презент. Попробуй отдохнуть, не забывай о миссии. Хах, звучит смешно, но я верю, что всë получится. Удачи и постарайся со мной не связываться. У нас наверху всë напряжно, что-то опять с той непонятной девахой в централе, да и я не могу узнать, что сделали с твоими коллегами, мне жаль. Держись там, ещё свидимся! Лишь бы не в тюряге или на казни, ха-ха.» Ха-ха? Хе-хе не пробовал? Что за приколюхи. У Попова глаза на лоб полезли, чем больше он читал. Во-первых, откуда у Серëги одноразовый телефон, которых сто лет никто не изготовляет. Если он так имел в виду симку, которую купил, потом выкинул, то это всë равно звучит как-то по-дедовски. Ещё и миссия. Арс будто супергерой, чтобы кому-то там миссии выполнять. Он просто хочет жить спокойно в мире без расизма. В его сторону тем более. Помнит он, кого искать надо, но даже в прощальной смске Серёжа ни оставил ни единой подсказки. И почему ему в голову не приходит, что этой девахой с централа может быть именно его подружайка. Вот же Матвиенко, вот же наивный. По инструкции Арсений удалил полученную смс и, в последний раз оглядев наследие, отправился к машине. Внутри он закинул ключи поглубже в бардачок, один фиг не скоро пригодятся. Он приоткрыл окна и закрыл глаза. Может ему ещё совет какой Природа подкинет. Шумы в последнее время стали более разборчивые, так что особой разницы между «с» браслетом и «без» него Арс почти не чувствовал. Всë, что сегодня шептала ему на уши тишина — это удачи. Спасибо, очень логично. Кто-кто, а Арсений мог обидеться даже на обычный естественный ветер, с какой стороны он бы не шёл. Попов завёл машину, но двинуться не успел: через лобовое стекло ни черта не было видно. Насмерть размытое стекло. Как будто камера сфокусироваться не способна. Ну не село же у него за секунду зрение. Дворники не помогали, но дали мысль, что это помутнение — всего лишь вода. Высунутая рука подтвердила окончательно. И это при том, что на небе ни облачка. В боковые тоже ничего подозрительного не видно. Арсений стукнул пару раз по рулю. Ну что за напасть. Магия какая-то. Пазл сложился быстрее, чем он успел процедить сквозь зубы: – Твою мать...