Выбор падшего человека

Утро. Оно встретило господина яркими красками восставшего солнца, пускавшего свои лучи сквозь широкие окна винокурни. Только лишь зайчики настигли сомкнутые очи, бледное чело господина тронули морщины — он сильнее натянул своë одеяло, прячась от назойливого света. Вдруг в сознании его, полном сладкой дрëмы, разлился смех, похожий на рокот райской птицы. Следом за ним нежные руки оплели его длинные кудри, ероша голову, покуда чужое бурчание не сменит их мягкими, любящими губами. — Вставай, моë солнце, — пролепетал ему милый голос. — Или сегодняшний день город встретит без своего героя? — В Мондштадте и без меня полно героев, душа моя — город не тоскует. Пускай молодость заставит их выпрыгивать из своих постель вместе с первыми лучами солнца… Я же предпочту геройствовать у себя дома. Так, под лëгкий смех своей любимой, отвечал улыбчивый господин, носитель древней фамилии мондштадских аристократов. — Тогда мой храбрый рыцарь изволит совершить свой первый подвиг и спуститься на завтрак к принцессе? — М-м, надеюсь, за это меня прославят песнями? — Песен не обещаю, но любовь и слава тебе обеспечены. Улыбка сама собой тронула сухие губы мужчины, чтобы потом в моменте угаснуть под натиском нежных губ молодой супруги. — Тогда я готов идти в бой, — проговорил он, обнимая руками родное лицо. Его тëплые ладони тут же накрыли чужие, вечно холодные руки. С окончанием тяжëлой битвы, без жалости и сострадания, жизнь Дилюка претерпела множество изменений. Став правой рукой воссевшего правительства, он тут же заслужил немалую славу и доверие горожан. А его участие в сражении дало аристократу статус народного героя. Жизнь неожиданно заиграла новыми красками — Дилюк впервые за множество лет почувствовал твëрдую почву под своими ногами. Казалось, что сама судьба благословила его на долгий и счастливый путь. А главной еë милостью стала скорая помолвка с Мартой, дочерью одного мондштадского купца, чья семья поселилась в деревушке близ винокурни. Несмотря на положение и значительную разницу в возрасте, девчушка приглянулась Рагнвиндру своей непоседливостью и детской невинностью, которая дышала во всяком еë движении. Отец еë был Дилюку добрым приятелем и всегда рад был видеть его в своëм доме. В иные такие гостевания беглые ножки купеческой дочки сновали из разных углов, будто пряча хозяйку от строгих глаз аристократа. Отец ругал еë, мол, чего от гостя бегаешь, дом зазря суетишь. А в то время неслушница глядела на гостя, коротко ему подмигивая и улыбаясь потешно-потешно, пока Дилюк прятал улыбку за чашкой заморского чая. Когда он ловил еë белые ручки и обещал сделать своей любимой женой, ехидно щурясь, она отвечала: “И слушать не желаю!”, а затем убегала, весело смеясь ему вслед. Но Дилюк не прекращал ловить еë мимолëтные взгляды и улыбаться в ответ на редкие шалости. Заветное “да” он услышал, только вернувшись с войны, где порождения бездны вместе с древним чудовищем, ящером Двалиным, навсегда лишили молодости еë оставшихся участников. Молодая Марта, словно пышный цветок, с годами лишь больше раскрылась, и только тоска по ушедшей матери могла затмить еë красоту. Убитый горем отец просиял, увидев на пороге своего давнего друга, а мысль о славном союзе двух возлюбленных поселила жизнь в глазах старика. С той поры бесконечное счастье окружало Рагнвиндра и его молодую супругу. Он благодарил судьбу, лицезрея город в его процветании, и со смиренной душой мог оставить свой пост, уходя в спокойствие семейной жизни, как только новость о скором отцовстве покорила его будние дни. Теперь, сидя за большим столом, в компании слуг и любимой жены, Дилюк замечает большую увлечëнность Марты чем-то, что взгляд его уловить не мог. — Что так отвлекает тебя, милая? — спросил он у неë. Рассеянный взгляд еë вернулся к мужу, и Марта в смущении подавила улыбку, вспоминая о завтраке. — Снова за столом читаешь? — заподозрил Дилюк, но девушка лишь покачала головой и достала из-под стола аккуратный свëрток бумаги. — Что это? — Неужели ты забыл? Это же сказка, которую пишу я ещë с прошлой недели, — ответила Марта, передавая свои работы мужу. — Я, кажется, не вижу снов: все мысли мои погружены в эти строки. Я вспоминаю, как в далëком детстве мамаша укладывала меня в постель — о, какие истории она мне рассказывала! И всë сама выдумывала, и слова не позаимствовав у старых книг. — “Сказка о двух героях”? Кажется, припоминаю. Не думал, однако, что ты решишься строчить рассказы; да и право, не поэтому ли ты расспрашивала меня о тех страшных годах, проведëнных в сражениях? Марта слегка стушевалась, но уверила мужа, что еë фантазии ограничатся только лишь кругом семьи. — Эта история будет о двух отважных рыцарях, — говорила она, — спасающих город от лап громадного ящера. Только прошу, воздержись от критики, я пишу лишь для детских ушей… — Боги милосердные, о каком звере ты пишешь! “И были у него три головы и три голодных пасти” — какой вздор, на кой ему это ненастье? Боюсь представить, как проводит он свои завтраки, — смеялся Дилюк, наблюдая пожар в глазах супруги. — Ты ничегошеньки не смыслишь в образности. Это же сказка, выдумка! Три головы ему нужны, чтобы запугивать беспомощный люд, а три пасти, очевидно, показывают, насколько ненасытно это мерзкое чудище. — Только подумай, в какой ужас впадут твои рыцари! На их месте я бы бежал со всех ног. — Ни-ни! — отрезала Марта. — В том-то и дело, что герои… Ну, Дилюк, ну сколько можно смеяться. У тебя вкуса нет, вот что! Можно подумать, я для тебя одного из кожи вон лезу, ночи не сплю — так я тебя обнадëжу. Все мамаши, которых я знаю, мучают своих детишек книжной безвкусицей — я прихожу в ужас от фонтейской литературы, это же такая вульгарность, такая… Впрочем, нашему сыну это всë не грозит: я выбрала ему самые, что ни на есть, воспитательные книги, я, кажется, за все эти полгода перечитала всю возможную классику, на всех языках мира. Я даже знаю, в какой тональности буду петь ему колыбельные на ночь… — Бедное наше дитя, — протянул Дилюк, уперев рукой свою голову. — А ведь оно ещë не видело свет. Опуская трагическое заключение, стоит сказать, в появлении на свет мальчика Марта нисколько не сомневалась. Еë мечтой было воспитать великого человека, чего и не скрывала от мужа. Дилюк же в полном отношении полагался на судьбу: загадывать вперëд он не любил, хотя в душе и веровал, что станет отцом милой девочки, такой же бойкой, как еë мама, и такой же красивой. Конечно, свои тайные мысли он держал при себе, не распаляя капризы беременной супруги. Но как бы карты не легли — о, он знал это наверно, — его любовь к ребëнку будет безгранична. Казалось, вся доля его выпала на это дитя, оно воплощало в себе все надежды и мечты аристократа — всë то, что не купить ни за какие деньги. Марта же, как никто другой, об этом знала, и радости еë не было предела. — Ты вот смеëшься всë, — вдруг оживилась Марта. — А сам-то что? Неужели бы не спас меня, кабы меня похитело такое чудище? Дилюк улыбнулся. — Сомневаюсь, что ящерам есть толк людей похищать. Скорее, он съел бы тебя на месте, а тут уже… геройствовать проку нет. — Какой ужас! — возмутилась супруга. — И что же, ты бы так ничего и не сделал? Вопрос этот был шуткой — Марта тут же забыла свой прежний запал и возмущалась, скорее, для женского приличия, нежели из искреннего чувства. Прожив с ней не один год, Дилюк ловко умел отличать такие скачки, но счëл нужным отбросить шутки и подойти к ответу сердечно, как делал он не так уж и часто. — Запомни, дорогая, если твою жизнь кто-нибудь оборвëт, я сделаю всë возможное и невозможное, чтобы отомстить этому мерзавцу, будь это чудище или человек — значения не имеет. Так он говорил, и по нежному взгляду супруги Дилюк понял, что ответ еë более, чем устроил, так что завтрак они провели в благостной тишине. Множество лет спустя Ночью, когда вокруг всë стихло, а люди давно уже погрузились в глубокий сон, Дилюк, наконец, открыл глаза. В темноте он мало что мог видеть, но звуки храпа и чужого дыхания давали ему непрочный ориентир. Бесшумными движениями охотник поднялся с земли, сразу чувствуя, как ногу его охватывает болезненное мучение. Качнувшись в сторону, он наскоро вернул себе равновесие и дальше уже брëл с особой осторожностью, пробираясь между тëмными силуэтами спящих людей. Прихрамывая и ругаясь, он щурил глаза, пытаясь выследить высокое дерево, где так и остался тянуть ночку связанный монашек. Дилюк ясно помнил, как перед всеобщим отбоем один парнишка нëс в том месте молчаливый караул. Пройдя чуть дальше, он смог-таки разглядеть его тëмную фигуру. — Эй, кто идëт? И как бы охотник не желал обратного, сном злоупотреблять он не собирался. — Это я, Рагнвиндр. — Чего поднялся-то? — По делу. — По какому такому делу? — спохватился дозорный. — А ты сам подумай. — Давай-ка мы всех тут подымем и вместе подумаем. Охотник тяжело вздохнул, но решился гнуть до самого конца. — Нужда разбудила, понимаешь? Мог бы, в самом деле, и не спрашивать. — Вона как, — усмехнулся молодой голос. — Так здесь свои только. Сказал бы сразу, а то нашëл, чего стыдиться. — Не знаешь, как дальше пройти? — Знаю, знаю. Стой на месте, я к тебе сейчас подойду. Паренëк шустро пропрыгал ряды спящих и цепкой рукой ухватился за охотника. — Слушай, мужик, а ты прямо-таки взаправду Рагнвиндр? — спросил он, глуповато посмеиваясь. — Сказал же, что я. — Вона дело. Ты уж не злись за недавнее, сам знаешь, осторожности везде. Уж с этими шпионами... — А что, собственно, за шпионы? — О, это такое дело, их вроде бы никто и не видел, да мать наша говорит всë, что они, как тараканы, тучами водятся. И в большом количестве, прямо от короля. — Неужели таки есть? — Я думаю, что всë-таки... — он слегка наклонился и продолжил уже шëпотом, — что всë-таки их нету. — Чëрт с ними, ты взялся вести меня, так веди уже молча. — Да как могу я молчать? — вскинул руками дозорный. — Ведь такой человек рядом. Знаете, а вы для всех тут, точно древний Созедатель. Всë верим, да сами ни разу и не видели. Паренëк остановился и прыснул со смеху, весело стуча охотнику по плечу. Дилюк его радости не разделял вовсе и держался в мнгновении от того, чтобы оттолкнуть весельчака прямиком на тела его спящих товарищей. — А правда это, ну... что вы один пятерых человек убили. Дилюк так и замер, убирая от себя чужую руку. Пятерых человек... Скажи он "рыцарей", его слова звучали бы, как подвиг. Но правда ведь таилась в другом, она закопана в загадочном и мудром "человеке", этом сильном слове, являющим всю тяжесть того, что только мог унести охотник на своей бренной совести. — Да вы только не сердитесь. В самом деле, какие из рыцарей люди? — Самые натуральные, — прошептал Дилюк, да только дозорный его не расслышал. — Знаете, отец мой сразу сказал, что вы — гражданский герой. Миронова нога то и дело подпинывала нас, только вы и были спасением, на вас лишь молились. А помните вы моего отца Теодора? Вы нашей семье ещë налог простили, помните? — Не смогу точно сказать... — Да как же? Хотя не нам одним вы деньги прощали. Если б не вы, разве народ наш справился бы с этим кровопийцей? Вас, поди, за то и выгнали с городу-то... — В самом деле, ведь я ещë терплю... — Конечно, конечно. Вы уж извиняйте, не каждый день ведь... такого встретишь... Оставшийся путь шли они молча, дозорный редко хватался за разговор. Теперь, куда не глянь, а людей больше не было видно, лишь деревья давались лишнему взору, засыпая в мирной тишине. — Ну вот мы, собственно, и пришли. Обождать вас где-нибудь неподалёку? — Это можно, — согласился Дилюк. — Я в темноте, как крот на свету. Погоди только, сниму ботинок, а то нога больно уж сильно ноет... Парниша выпрямился, подставляя крепкое плечо, и охотник медленно спустился к своей ноге. Когда же он поднялся, дозорный в страхе своëм держался за живот, хрипя и жмурясь от шока. Дилюк и тогда не отпустил его плеча, толкая спиною на землю. Вот и конец. Таков был настоящий Рагнвиндр. Морфей, конечно, сильно сглупил, назвав его добрым человеком, давая, между тем, письмо с просьбой пойти истреблять людей. Знакомое чувство вновь поселилось в его чëрной, как смоль, душе. Злоба, словно сильнейший рычаг, снова возродила в нëм непоколебимую волю и желание взять от жизни своего. Это чувство тяготило Дилюка, лишь оно убивало в нëм возлюбленного всеми героя, но такова была его природа. То, против чего он не в силах пойти. Вернувшись на место, Дилюк, не растрачивая время, прокрался к повязанному у дерева послушнику. На вид юноша спал: его голова, укутанная мешком, обессиленно пала на грудь, ноги прижались к туловищу, будто бы всем телом своим он уподобился малому эмбриону. Но руки, сжатые в кулак, всë ещë были охвачены верëвкой — с неë охотник и начал. — Боже мой, кто здесь?... — пролепетал Морфей, дëргаясь в сторону, но не в силах высвободить руки. — Тише ты, это я, — прошипел охотник. — И как ты так изловчился, что попал прямиком в плен? Мгновение, и верëвка пала на землю. Морфей победно выпрямился. — Признаю, здесь виновата моя глупость. Не уследил, куда шëл. Дилюк сдëрнул мешок с его головы, и Морфей встретился с его глазами, полными гнева и насмешки. — Высечь бы тебя, да вроде бы не маленький. Впрочем, опустим… нет времени на разборки. Кэйа-то не с тобой был? Не уследил, поди? — Как он наружу вышел, так я его и не видал. Я оттого и вылез, чтоб за ним идти, вдруг беда какая… — Да какой бы прок от тебя был, коли и беда, — чуть не вскрикнул охотник, но вовремя себя осëк. — Значит, так: беги-ка ты отсюда к своему королю. Скажешь ему, что беда случилась, а я тебя от смерти спас — что, собственно, справедливо. А тебя мне не надо, довольно ты мне голову морочил. Ты и дикари твои — да, да! Знай, что я раскрыл вас, мелочные души, и живите теперь с тем, что я согласен, согласен резать глотки своим людям. — Боже мой, Боже мой! — вскинул руками послушник. Взгляд его искрился ужасом. — Я и подумать такого не мог, что эти… эти… О, как я обманывал себя, вверяясь такому страшному делу, но вы не знаете теперь всего ужаса, что предо мной открылся, ведь эти люди, эти мятежники, они!... — Полно, полно! Довольно этого пустого шума. Я ведь не убью тебя — я, может, тебе верю… — заключил Дилюк, но бледное лицо его, кажется, скривилось в отчаянной тоске, и тëмные глаза сверкали чем-то немыслимо далëким, болезненным. — Помнишь ли, Морфей, как сказал мне слова эти : “Пока жертвуешь ты во имя других, пускай лишая жизни брата своего, покуда грех твой не станет страстью твоей, душа твоя очистится на небе”. Признаюсь, я… тогда вовсе этого не понял. Хоть и запомнил твою речь, как-будто крылась в ней тайна всей жизни моей. Но сейчас, сидя перед тобой, я понимаю одну лишь истину: какой бы путь я не выбрал, ему не суждено составить мне спасения, ведь ни один конец не будет в полной мере счастливым. Однако что-то, что неистово стучит внутри меня, всë никак не найдëт покоя, оно хочет очиститься от всей той грязи, какой я наделил своë сердце и душу. Поэтому, вверяя себя словам твоим, я совершу очередную глупость, коих за жизнь сделал множество… Но лишь слепо буду надеяться, что не для своего эгоизма подниму я нож, а во благо убийцам своим, которых, может быть, и не прощу вовеки, но пускай делом хотя бы огорожу их от мне подобных животных… без веры и совести. — Как же… — лепетал послушник, — как же мне покинуть вас после такого горя? Что только с вами будет! — Ничего, ничего! Я с тобой не прощаюсь — глядишь, увидимся, коли судьба сведëт. А королю скажи, чтоб ждал меня. Я для него подвиг вершу, так и передай!... А впрочем, проститься лишним не будет. Ты уж обо мне вспоминай, слышишь? Да извини меня, если что… — Я извиняю вас, и Бог вторит моим словам. А помнить… помнить я вас буду, молиться за вас буду, за душу вашу, за ваше прощение. Вы, кажется, излечили меня, а в чëм — не ведаю, но знаю наверно. Молю только, помните: вы больше не оставлены этим миром, вы ещë поживëте на свете, знайте это!... — Ну, ну, ступай давай. Довольно с нас сантиментов, — махнул рукою охотник. — До скорого свидания, — ответил ему Морфей, опуская излюбленное “прощайте”. — Скажу лишь только: на короля зла не держите. Он не виновен в гибели вашей семьи. Я давно уже намеревался сообщить вам, да только… вы бы меня и слушать не стали. Глаза охотника опасно сверкнули — юноша поник головой. — А кто же? — проговорил он одними губами, сжимая в кулак единственную руку. — Вы не поверите моим словам… — Так пусть же Мирон знает, что я спешу к нему с горькими слезами раскаяния. Так говорил Рагнвиндр, одним взглядом своим прожигая сердце послушника. Покуда возвращался он в кучу сонных бродяг, Морфей не мог сдвинуться с места. Он, кажется, вовсе забыл, что должен бежать как можно скорее, что жизнь его в опасности — нет! Он думал лишь, как много, как горько страдает это существо, сколько же мук судьба свалила на плечи этого человека, и сколько, сколько ужасов предстояло ещë ему пережить. Он тихо помолился и побрëл в темноту, увы, не ведая, в какой стороне находится его далëкий дом. <...> На утро, как и ожидал Рагнвиндр, зачалась шумиха. Убитого нашли ещë задолго до того, как он успел глаза открыть, чего уж говорить о пропаже пленника. Но разбудил охотника отнюдь не гул напуганных бродяг. Его короткий беспокойный сон нарушили назойливые руки, трясущие его, словно бревно, и чей-то грубый, далëкий голос, повелевавший ему проснуться. — Да сколько можно спать, кремень ты неотëсанный? Али правда такой твердолобый, али только притворяешься? — кричали ему в ухо, на что Дилюк, обеспокоенный несладким пробуждением, лишь сонно хмурился. Тогда щека его заныла от затрещины, поданной чьей-то ладонью. — С ума, что-ли, сошла! — воскликнул он, рванувшись с места. — Окаянная, совсем голову потеряла… — А ты мне не бранись. Ещë успеешь в земле сырой отоспаться. Слыхал, что там твориться? Нет? Да встань же ты! — не унималась Мара. Дилюк смотрел на неë, как бы не видя. Он оглянулся: из-за деревьев, словно стая изголодавшихся гиен, на него косились дикие, животные глаза бродяг. За ними следовали шепотки: “Проснулся, чëртов дезертир!”; неподалёку плакали растроганные бабы, укрывая юбками своих детей. — Дела у нас швах полный, — продолжала женщина. — Уродца этого, послушничка, и след уж простыл. А бедный Финн… О, что стало с ним в эту ночь! И все на тебя пальцем тыкают, мол, с тебя несчастье и началось. А ты… Эх! — Да погоди ты, погоди! Послушник убежал? Так что с того, что Финн этот убит, не он ли сторожил его? — Он, он! И я талдычу им без умолку, что мальчик этот не так прост. Говорила я им, говорила! Не верили мне, шкуры, так пусть теперь хлебнут жизни-то, — главарь, как полоумная, хватала волосы, сверкая красными глазами, так что Дилюк боялся на неë глядеть. — Что делать-то теперь? — спросил он осторожно, уверенный хотя бы в том, что Мара уж его поддержит. — Что делать! — вскрикнула она. — Так знамо, что. Собрание устроим. Тут без разборок не решить. Дилюк вздохнул — в глазах его была усталость, и, кажется, ей стало совестно читать упрëки. — Да ты не бойся… — тон еë смягчился. — Я знаю: ты не при делах. Да объясни попробуй этим олухам — к чужой башке своей-то не приставишь. Средь них полно израдников, Дилюк; нужда придëт, они и меня на первой же ветке вздëрнут. — Ты это о шпионах? — О них самых. Веришь ли: как в воду ведь глядела. Ты думаешь, чего они так бесятся? А это оттого, вишь, что я права была. Права! Иначе как ты объяснишь все те несчастья, что на нас свалились? Дилюк с охотой согласился. Протекция со стороны ему не повредит, да и возможно ли пасть в лапы уличных дворняг, когда сам лидер их готов прикрыть тебе спину? “И для чего я сдался ей?” — гадал охотник, не уживаясь с простодушием матëрой душегубки. “А, впрочем, это ли не счастье?” — подумал он, отбросив подозрения. — “Тем проще делается дело”. Собрание, обещанное Марой, случилось тут же: прокажëнные столпились в полукруг и ждали права слова. — Что из известного можно назвать? — спросила их главарь. — Позвольте объявить, — учтиво подался мужчина, одетый в тëртую рубаху и льняные портки. — Наш пленник бежал ночью — то бишь утром его уж не было. Заметьте, сам бежать он не мог: у дерева, где повязали вышеупомянутого, осталась лежать обрубленная кем-то верëвка. А так как я, положа руку на сердце, могу заверить вас, что никакого доступа к оружию у него не было, то вы ясно убедитесь: здесь замешан кто-то посторонний. — В том нет сомнений, но вот, в чëм наш вопрос: кто ж виноват? — Чего тянуть? — вошла в круг Мара. — Ужели не понятно? Враг кроется средь наших. — Позвольте уточнить, — охрипшим голосом проблеял старичок. Дилюк узнал в нëм мерзкого уродца, какого он, себя не удержав, имел случай толкнуть. — А кто же, собственно, такие “наши”? Вот этот господин, Рагнвиндр… ведь мы его укрыли, рискуя головой. А между тем не он ли самый в известнейшие времена был с властью на короткой, так сказать, ноге. — Оно и есть! — кивали остальные. — Ах вы мерзавцы! — возмутилась Дитрих, — Мерзавцы и слюнтяи. Да вас остановить нельзя, коли в башку чего-нибудь ударит. А нужно ведь по-человечески всë раскидать, али вы звери, чтоб так накидываться? Ужель не глупость это, чтобы первый столичный изгнанник, убийца и отшельник, презирающий власть нашу, помогал сбежать этой… шавке королевской? Да он бы первый и убил его, мальчишку этого, вот, что я вам скажу! Кажется, еë горячие слова вполне подействовали на умы собравшихся. Охотник же, доселе молчавший, весь подобрался, слушая чужую речь. В его сознании никак ужиться не могло, как можно этой мерзостью кого-то оправдать? А впрочем, порой он забывал, в каком кругу людей он находился. — Ты уж изволь, — не унимался старый пень. — Какой бы ни был он… разбойник, в своëм роде… а ведь родился-то честнëхонький, куда ты денешь голубую кровь? Сама ведь говорила: среди богатых патриотов нет. Вот он и тянется за рученькой Его Величества. Аль я не то сужу? — Осëл ты, вот что! — заключила Мара. — А сам всë ждëшь, когда твой сын отмолит старику местечко. Да если б не был ты пьянчуга, по сей бы день коптился у камина, а тут дожился: сдуру рыцаря пырнул. А вместо каторги бежал, как трус. Твоë везение, что сын твой в городе остался — поди и вытащит отца. — Извольте… милочка!... Оно, конечно, тем и кончилось, что старика на смех подняли. А кто-то начал утверждать, что уж горбач этот совсем заврался. И то, небось, о чëм-то говорит. А Маре за еë глагольства выдали аплодисменты: уж больно ладной всем казалась еë речь. Как только смех еë утих, она вернулась к Дилюку; в лице еë читалась гордость. “Пустого я не обещаю”, — так и шутили тëмные глаза. — Вот это баба, — потешались люди. — С такой и на войну не страшно. Одним лишь словом свалит наповал. — Кончайте свои гоготы. Мы здесь по делу. Раз подозрения отпали, может, и мне дадите слово? Все усмирились, слушая главу их шайки. — Я вот, что вам скажу. В наших рядах таится зверь, и я надеюсь, оспорить то никто не в силах. Мы можем пальцем тыкать в небо, решать, кто прав, кто виноват — всë это пусто и лишь сбивает с толку. Но нам ли эти трудности не пережить? Нам ли не справиться с вражиной, когда она таится среди нас, еë карателей? Я вам отвечу: бывало хуже, но что нам с этого? Мы живы. Нас не задавить. Со временем, я уверяю, предатель сам себя раскроет. А до тех пор нам следует держаться, слышите? Держаться друг за друга. — Так как держаться, если друг окажется врагом? — И что же, всех подозревать? На то враг и надеется, дубина! Отставить панику и жить, как жили. Пока такой указ. Конечно же, все беспокойства не ушли. Каждый второй косился на другого, решая, может ли тот быть виновным. А Дилюка старались обходить: уж больно странной чудилась его фигура. А он на то не сетовал, привыкший быть наедине с собой. <...> Он разложился у большого пня, прикрыв глаза от небольшой мигрени, и тут услышал тихие шаги. Охотник и глядеть не стал: он знал, что никому не сдался, кроме одной лишь Мары; та села рядышком, толкая его в бок. — Ты знаешь, мне сегодня сон приснился, — вдруг начала она. — Как будто надо мной нависла Смерть. Теперь вот думаю, а сон ли это был? Вдруг злоумышленник хотел зарезать и меня? Я чëтко это ощутила: вот он ко мне подходит, шагает мягко, словно кот. А вот уж надо мной и нож его… не знаю только, почему он не закончил дела? Неужто испугался? Дилюк застыл. — Как знать? — ответил он, сжимая потную ладонь. Они сидели так с минуту. Главарь смотрела на его лицо, худое и бесцветное, а он боялся встретится с еë глазами. Тут, не сдержавшись, она прыснула. За ней последовал Дилюк. Их нервный смех привлëк внимание бродяг, а те, на них смотря, плечами пожимали. “С ума сошли”, — условились они.