Выбор падшего человека

Когда Мара натягивала свой лук, Дилюк, не спускавший глаз с пëстрого тетерева, приметил для себя одну странность: за неровным каменным выступом, пряча мохнатую лапу, затаился огромный зверь. Охотник обернулся на женщину: казалось, кроме птицы она более не замечала никаких движений. Долго Дилюк не раздумывал: лапа эта могла принадлежать как и обычному монстру, так и Кэйе, плутавшему в поисках пищи. Но что-то, что можно было бы обозвать разумом, подсказывало охотнику не спешить с выводами. Конечно, довериться немому призраку, пропавшему без вести ещë десяток лет тому назад, стало бы последней из тех крайностей, на что готов был пойти Рагнвиндр. Но подозревать Кэйю в шпионстве или, того хуже, в кровопролитных планах Дилюк бы не стал: в самом деле, у монстра было достаточно времени, дабы добраться до них с Морфеем. А вот спланированная слежка не несла бы никакого смысла, не с его-то незавидным положением. Так что теперь Дилюк думал, а знает ли сам монстр, что рядом с ним затаились люди? Не выпрыгнет ли ненароком под острые стрелы, вгрызаясь зубами в плотные перья птицы? Охотник знал не по наслышке, что хиличурлы, хоть и не были людьми, но весьма походили на них. И даже Кэйа с его внушающим размером и крепкими мышцами мог остаться калекой после яростной схватки с кем-то, кто нëс в руке оружие. Примером могла стать хотя бы его спутница, ярая охотница до голов мохнатых чудищ. Или, что было бы хуже всего, Кэйа ясно осозновал, что был здесь не один, но из скуки или же глупого авантюризма решил протянуть руку помощи своему брату, как то было со злосчастным обрывом. И в этом случае Дилюк совсем не ведал, на чью сторону ему стоило бы встать: с самого начала его главной целью была расправа с предводительницей группы бунтовщиков — тем более, что случай для этого выдался как нельзя удачнее, — но юноша внутри него, не раз ставящий жизнь свою на кон во имя мондштадской крови, кричал ему сквозь мутный разум не отнимать будущее у своего народа. Но вот Мара уже выпустила стрелу, и та метко пробила вскрикнувшего тетерева. — Бежим скорей смотреть, — проговорила она с азартом, а в глазах еë блестел радостный огонëк. Но только женщина подскочила с земли, Дилюк тут же схватил еë руку, пристально всматриваясь в огромную глыбу, за которой прежде видел он чужую лапу. — Давай-ка я сам проверю. А то что же, вся работа и на одну лишь девушку. Дилюк хотел придать голосу побольше беспечности, уподобясь лëгкой манере его спутницы, но вот взгляд выдавал в нëм растущее беспокойство. Было трудно сказать, заметила ли то Мара или же её поджатые губы были лишь отголоском разочарования, но спорить с охотником она не стала. — Ну ясно дело, всë интересное — мужчинам, — только и сказала она. Тогда Дилюк, слегка похрамывая, побрëл за кусты, где и была ранее сбита птица. Он нашëл еë неживой, со стрелой в груди, но показывать тельце ловкой охотнице не спешил. Вместо этого Дилюк повернул голову в сторону камня, за чьими изгибами прятался зверь. Его сапфировые глаза искрились в темноте — он был готов кинуться на очередную жертву, впившись когтями в гладкую человеческую спину. Но искры угасли, как только Кэйа завидел знакомую фигуру. По вороватому взгляду Дилюк лишь подтвердил свои догадки: его брат, как он и боялся, устроил за ним слежку, видимо, добродетельно помогая расквитаться с общим врагом. И в ином раскладе охотник не стал бы припятствовать. Как ни посмотри, он ведь ненароком провернул удачнейшую аферу: с лëгкостью вывел главаря из круга своих прихвостней, так ещë и привëл еë в лапы огромного монстра. Подумать смешно, ему даже не пришлось бы руки марать, а от женщины не осталось бы ничего, кроме обглоданных косточек — если, конечно, Кэйя в действительности смог бы кого-то съесть. Но бурный разум заставлял тело каменеть от одной лишь мысли об этом. — Ну что ты так долго? Неужто найти не можешь? — послышался женский голос. Кэйа насупился, готовый выпрыгнуть навстречу, но Дилюк тут же осадил его. — Жди меня здесь, — проговорил он еле слышно, так, что то мог словить лишь его брат. Лицо Кэйи сморщилось в недовольстве, но указа он не ослушался и только сильнее приник брюхом к земле. — И чего ты там возился? Я уж было подумала, что уснул, — роптала Мара, когда Дилюк, наконец, вышел к ней с добычей в руках. — Не мог долго стрелу вытащить, — сказал он себе в оправдание. — Ты метко попала, так луком не владел даже я, хотя в молодости был превосходным охотником. Женщину, кажется, это несколько смутило. — Нечасто услышишь такие слова от господина Рагнвиндра, хоть вы мне, признаться, и льстите, — смеялась она в ответ. — Ну что же, солнце уже почти зашло, пора бы и нам возвращаться. — Не думал вас так задержать. Но вышло, как вышло. Не хотелось бы отпускать вас одну, но, дабы не держать вас ещë боле, прошу идти без меня. Я догоню вас чуть позже. — И чего же вы так решили? — удивилась Мара его просьбе. — Не боитесь опять наткнуться на ловушку? Дилюк на это лишь улыбнулся. — Вы, конечно, можете думать, что я гадкий шпион, и тем самым внесëте в дело интригу. Но запомните, есть в мире джентльменов такие вещи, о которых принято молчать в присутствии дам. Такой тон вызвал на чужом лице настоящее недоумение. Но, немного поразмыслив, Мара уже не могла сдержать своего хохота. — Помилуйте, — смеялась она, — зачем же так замысловато? Уж мои ребята при мне совсем стыда не знают, если приспичит вдруг, то и... Ну, вы уж меня поняли. — Пожалуй, понял. Но что со мной сделать, я, как-никак, родился аристократом. — Я надеюсь, вы им и умрëте. Так и быть, не стану вас ждать. Только прошу, не теряйтесь. — Если вы настаиваете... — согласился Дилюк, провожая взглядом тëмный силуэт. И вот, спустя копошение за каменной оградой, в ночной гуще показалось два ярко сверкающих глаза, круглых, как сама луна. Тяжëлые шаги монстра сопровождало шумное фырчание, в темноте он выглядел намного опаснее, нежели на свету. Большие рога змеями спускались к смуглой морде, нос пыхтел и морщился, не скрывая звериной натуры огромного чудища. Обычно Дилюка редко пугали кровожадные твари с ручищами, способными в ошмëтки сдавливать крепкие людские головы, ведь лица их, испорченные оскалом, всегда прятала пëстрая маска. Когда как Кэйа своего лица не скрывал. Когда-то и Морфей признался Дилюку, что иной раз старается не заглядывать монстру в глаза: его морда пугала юношу пуще самого охотника. Но теперь, смотря на чужую гримасу, Дилюк не мог сдержать своей ухмылки. — Что, так хотелось убить еë? Или твой внутренний рыцарь не даëт усидеть на месте? — прикинул охотник, понимая, что не услышит ответа. — Знаешь, Кэйа, очень трудно изъяснятся с человеком, не способным говорить, но я всё же не стану опускать тебя до уровня несмышлëнного зверя, кем ты, конечно же, не являешься. Так что, раз уж я вынужден лишь строить догадки обо всëм, что только связано с тобой и твоими целями, то, думаю, выслушав меня, ты облегчишь мне это бремя. Что думаешь? Чужое молчание Дилюк воспринял за мнимое согласие. Сложив руку за спину, он продолжал. — Когда ты был человеком, тебе редко нравились недомолвки, так что скажу тебе прямо и без извилин: мои планы изменились. Видишь ли, когда-то давно те люди, которых ранее мы искали, стали проблемой для недалëкой власти, так что их необходимую гибель списали на таких прокажённых изгоев, вроде меня. Ведь и я, Кэйа, изменился не меньше твоего — уж так судьба распорядилась нами. Думаю, мальчишка, которого ты благополучно бросил, рассказывал тебе немного о моëм поручении, но вот о многом послушник умолчал, — тут Дилюк выдержал паузу, вздыхая как-то по-особому тяжело. — Эти люди вовсе не дикари с неведомых земель, они мондштадцы, выдворенные из города. Прямо, как я однажды. Не могу сказать тебе, что за этим скрыто, но сам я не желаю ничего более, кроме как навсегда покончить с чужеземцами и их жалким подобием короля. Да и терять мне уже нечего, так что любая возможность для меня сравнима со спасением, понимаешь это? Глаза Кэйи заметно расширились, он хмурился, не бросая попытки осмыслить то, что ему говорили, от этого нос его морщился так, будто бы зверь немногим ранее проглотил испорченный фрукт. — Буду надеятся, что мы поняли друг друга, — ответил за него Дилюк. — Сам понимаешь, обо всëм не расскажешь, да и зачем тебе знать всю ту ересь, что окутывает ныне Мондштадт. Уж не знаю, лежит ли к нему твоë сердце, как то было раньше. А может, оно и вовсе никогда не стучало с ним в такт — гадать не буду. Но ты, Кэйа, никогда ещё не подымал руку на здешний народ — из осторожности ли или же чего-нибудь, о чëм я не смею думать теперь, — а значит, ты не будешь противиться моему решению. Так что оставь этих бедных людей — поверь, судьба и без этого сполна покарает их. Ты пошëл за мной — не знаю, отчего и зачем, — но я не имею за собой и толики былого благородства, чтобы помочь своим же людям, и уж тем более не смогу помочь тебе. Поэтому теперь всë, о чëм я смею просить тебя, Кэйа, это ступать за мальчишкой и вернуться с ним в Ущелье: оттуда он уже сможет добраться до дома. Этот прохвост хорошо знает здешние места, раз смог когда-то меня отыскать... На этом Дилюк окончил свою речь. Он смотрел в тëмные глаза, чей блеск будто силой рассекал бархатную ночь, и только лишний раз признал, как же похожи они на глаза его пропавшего друга, бывшего брата. Только теперь, спустя столько лет, в них сложно было узнать хоть что-нибудь человеческое. Иногда, как то было у озера, их окутывала сильная тоска. А порой охотник замечал в них проблески любопытства, когда сам он, не стыдясь посторонних, потягивал свою трубку, сидя у костра. Казалось, теперь Кэйа пытался о чëм-то сказать, в бессилии разинув пасть с наверняка острыми, пожелтевшими зубами. Но заместо этого, склонив свою голову, он медленно удалился, а в ночной гуще даже его громадную фигуру быстро поглотила темнота. Оставшись один в сплошной тишине, Дилюк принялся размышлять. Эта странная встреча будто бы встревожила его, в голове толпой роились мысли с гримасами гадких насекомых, пока случаем не обратились все разом в нелепую образину. Охотник поëжился: на улице уже было зябко, а щëки тревожил порывистый ветер. Глубоко вздохнув, как делал он с возрастом всë чаще, Дилюк развернулся в сторону лагеря.

***

Морфей осторожно выглянул из-за валуна — монстр вышел на охоту уже давно, пока юноша мотал свой час, сидя в небольшой берлоге. Чувства у монашка совсем расстроились, он старался думать о чëм-нибудь домашнем, но в голову не лезло ничего приятного, от этого думать он перестал вовсе. Когда же ожидание наскучило ему совсем, Морфей набрался смелости и двинулся вслед за пропавшим, с опаской соображая, куда тот мог направиться. Ведь не мог этот Кэйа выглядывать охотника, знавшего, в самом деле, не более суток. Прежде, чем с концами уйти, юноша взял в руки сухой уголëк и написал на стене, что скоро вернëтся назад. Погода, наконец, утихла и сделалась до того солнечной и ясной, что светлые пятнышки щипали глаза. Морфей с восхищением рассматривал высокие горы, представлял себе прытких зверушек, обитавших на такой высоте. В небе, словно сорвавшийся флаг, пролетела маленькая ласточка, такая же далëкая и неуловимая, каким был сам угрюмый охотник. Тëмная спинка, красный хохолок: если бы Рагнвиндр не родился человеком, то был бы в небе свободной птицей. Морфей часто раздумывал, что же скажет о нëм королю. Что он неизменчиво зол и нелюдим, что ни на миг не жалеет об ошибках прошлого? Что, несмотря на это, совсем не лишился чувств, всë ещë добр, пускай и ненамеренно, но от этого лишь лучше? Что готов-таки защищать людей? Юноша с небывалой нежностью достал из своего кармана маленькую книжечку, Библию из материнской шкатулки. Морфей ясно помнил: его мама была человеком невероятно кротким и ласковым. Когда она учила его грамоте, то всегда доставала святое писание — книгу, обтянутую чëрной кожей с золотистыми узорами и сверкающим крестом посередине. Тогда они открывали еë и медленно, очень аккуратно переписывали каждое слово. Эти странички, написанные малой детской рукой, он хранил и по сей день, собирал их в цельную книгу, оформлял еë скромным переплëтом. В ней умещалось не столько много, сколько было написано в оригинале, но книга эта не станет храниться нигде, кроме как у самого Морфея. Как талисман, как доброе воспоминание чего-то далëкого и сокровенного. Рагнвиндр не мог знать, что, спускаясь с обрыва, вернëт юноше его детство. Однако достал-таки Библию, измазанную и помятую, но, несомненно, самую ценную, что была на свете. Морфей прошëлся пальцем по тëмному переплëту, попытался стереть с него пятна чужой крови. Как ни посмотри, а его придëтся-таки менять. Послушник улыбнулся, обещая себе, что обязательно займëтся этим, когда вернëтся домой. Морфей шëл дальше, не замечая, как далеко теперь был он от места привала. Вдруг мысли его занял новый образ: он представил себе высокую и мрачную фигуру Егеря. Интересно, какими были эти дикари? И отчего король так боится их возникновения? Как же, наверное, тяжело им жить в бесприрывных скитаниях. Теперь Морфей думал, что не более чем небывалое везение помогло его людям найти себе дом, ужившись вместе с ветреными, но добродушными жителями Мондштадта. Тут из мыслей его вывел громкий возглас. Посмотрев вперëд, послушник увидел высокую башню, на которой толпились люди. Они махали и кричали, а затем в спешке принялись спускаться вниз. Миг, и на Морфея со всех сторон наставили мечи и копья, в круг вошли мужчины со взглядом злее дикого волка и тут же принялись выпытывать, откуда тот явился. Получив в ответ короткие мольбы о помощи, люди в оборванных одеждах схватили монашка под руки и повели куда-то в сторону, пряча голову его в пыльный мешок.

***

Возвращение в лагерь обернулось охотнику новым бедствием. Под гомон звонких голосов и едкий хохот толпа мятежников кружилась вокруг невысокого дерева, где в страхе сжимался пленный мальчишка. Как только главарь, довольствуясь видом, гаркнула что-то своим товарищам, вокруг все засуетились, и Дилюк, наконец, увидел, как несколько человек тащили бедолагу за шкирку. За пленником волочилась чëрная рубаха, а белые ручки сжимались в замок. Охотник почувствовал, как внутри него всë сжалось и замерло от страха, он резко поднялся с места, подбегая к пришедшим. — Что же вы, над людьми издеваетесь? — крикнул он, не выдавая, что человек этот ему очень знаком. — Нашли его у башни, всë высматривал что-то, точно королевский шпион, — хвастались мужики, толкая послушника на обозрение. — Да посмотрите только, на нëм же подрясник. — Какой шпион, он мальчишка, — проговорил Дилюк, грозно осматривая людскую свору. — Привяжите его пока к дереву, — скомандовала женщина, с каким-то презрением косясь в сторону пленного. — Я поговорю с ним. После Морфея связали, мешок так и остался виснуть у него на голове, зато он всë ещë мог слышать голос охотника. На миг Дилюк испугался, что монашек, на радостях, кликнет его, но юноша смиренно молчал и лишь в страхе оглядывался по сторонам. Поравнявшись с бедным послушником, женщина грубо, как то было с самим охотником, схватила его плечи, заставляя сжаться, словно испуганный кролик, в широкое дерево. Послушника обступили со всех сторон, разглядывали и смеялись, но главарь отмахивалась от особо буйных и смелых выскочек. — Говори, кто ты и откуда пришëл. Не подумай, я пойму, если ты соврëшь. — Да здесь и так всë видно, — сплюнул рыжий здоровяк. Один из тех, кто привëл с собой Морфея. — Пускай говорит, — потребовала женщина, снова сжимая его щуплые плечи. Признаться честно, охотнику смутно представлялось, что мог испытывать сейчас бедный мальчишка. Однако Морфей не растерял духа. Он весь подобрался для особой уверенности и начал надумывать, что говорят пленники в подобном нестандартном и, несомненно, неприятном положении. — Я послушник. Из монастыря, — добавил он без причины. — Мой учитель, отец Фанурий, он сильно болен. Совсем... захворал. Сказали, ему нужны лечебные травы, а в городе ни у кого нет. Вот я и искал... за городом, — добавил он совсем уже тихо. "Соврал, а сам ведь почти монах, " — подумал про себя Дилюк. С другой стороны, было бы интересно посмотреть, что случилось бы, скажи он правду. — Лучше и придумать нельзя, — смеялись мужики на его робкие слова. Охотник стоял, сложив руки за спину, выглядя при этом совершенно охладевшим к чужой судьбе. Вдруг главарь обратилась и к нему. — Как думаешь, врëт он или нет? Дилюк не совсем понимал, как лучше сказать, и ответил так, как действительно считал. До тех пор, конечно, пока лично не столкнулся с королевским подкидышем. — Думаю, король не настолько безнадëжен, чтобы отправлять в ш-п-и-о-н-ы обыкновенного послушника. Да ещё и такого малолетку. — И что же теперь? Пускай он и не шпион, а всë равно чужак. Убить бы его за крестик-то, — толковали со стороны. — Мать, достань-ка у мальчишки крестик. Дилюк ожидал, что женщина снова отмахнëтся от выступающих, но она, напротив, вдохновилась этой идеей и с нескрываемым торжеством перерезала хлипкий гайтанчик, поднимая его высоко над собой. — Вот, друзья мои, семья моя, наш общий с вами враг. Сколько крестов сожгли мы, сколько ещё втопчим в землю? — Покуда не закончатся, — выкрикнули из толпы, и слова эти проводил громкий, тявкающий хохот. Вожак тоже смеялась, показывая ряд жëлтых, как янтарь, зубов. — Верните, пожалуйста... — жалостливо умолял их юноша. — Это мамин крестик... — Смотрите, как жалобно заблеял. А чего, не слышно. — Я прошу вас, добрые люди, — проговорил Морфей уже громче. — Вы ведь не злодеи, сделайте добро человеку, верните крестик. — Да вы только послушайте, — женщина злобно и брезгливо указала на привязанного. — Мы ведь не злодеи... Ты прав, мальчик, злодеи тут не мы. Вы и есть настоящие, что ни на есть, злодеи, только кому из ваших людей не плевать на это? Наверное, никому, если даже мондштадскому королю дела нет до мондштадцев. Это ли не злодей, это ли не подлец? Я скажу тебе, что, пожалуй, и подлец. — Мондштадцы теперь единый народ. Мы все живëм на одной земле. И дальше будем жить. — А знаешь, что думают об этом сами мондштадцы? — спросила она, вновь садясь напротив него. — Что вы не совсем понимаете, чья это земля. — Если же вы так говорите, не значит, что и другие жители поддержат вас. Впредь это место принадлежит двум народам и лишь одному единому Богу. Склонив голову, главарь покрутила в руке серебряный крестик, затем сжала его и гордо выпятила свой острый подбородок. — Думаешь, мондштадцы верят? Ну, в Бога-спасителя твоего. — Таких больше, чем вы можете себе вообразить. — Тогда посмотри внимательней, — проговорила она, указывая рукою своей на всех присутствующих. — Мы здесь все, без исключения, мондштадцы. От мала до велика, как говорят, только взгляни. Это вот Вилл — Вилл, мальчик мой, подойди сюда. Скажи мне, ты веришь в Бога? — Если б видел, и то не поверил бы, — отозвался малой. — А ты, вон у того куста. Скажи мне, веришь в Бога единого или нет? — Ни секунды не верил. — Хорошо, теперь сменяем тактику. Поднимите-ка руки те, кто взаправду верит. Только умоляю вас, спрячьте стеснение, мы тут все, так или иначе, люди честные. Все в округе стояли молча, руки своей не поднял никто. Вожак на это лишь шире щерила зубы — очевидно, эти слова приносили ей небывалую радость. — Твой король, дорогой мальчик, тоже считает себя честным человеком. Он с честью сел на трон, пуская в город своих людей, честно пользовался нашей глупостью и наивностью, ведь сами мы сущие дураки. Кто скажет мне, что мы не дураки? — Глупее нас, наверное, только натланцы, — усмешливо крикнули из толпы. — Вот и я о том говорю. Мы зовëм короля подлецом за ложь его и обман. Да ведь ложь таким законченным глупцам, какие мы есть, и вовсе не считается ложью, разве не так? Оно и правильно, что народ выгоняют с их земли. В конце концов, любой наш пьяница продал бы еë за лишнюю кружку шалманки. Здесь и думать нечего, нет честнее человека, чем наш король, — сказала женщина со злобным восторгом. Слова еë вызвали могильную тишину, люди наблюдали за ней, словно волки, впервые завидевшие рядом с собою костëр. — Только вот забыл он, правда, как глупцов-то выводят. Ведь они и обратно вернуться могут. Тут хохот полился со всех сторон, особенно шутка понравилась одному горбатому старикашке, стоявшему у охотника под рукой, и уродец вцепился в неë, сминая в каком-то странном удовольствии. В ответ на это Дилюк одëрнул руку с такой силой, что тот лишь чудом не повалился на землю. Вскоре гул стих и все снова уставили свои цепкие взгляды на привязанного пленника, терпеливо ожидая, что же сделает с ним их строгий главарь. Но женщина не торопилась кликать мальчику палача, она всë думала над чем-то, улыбаясь коротко, мрачно выдерживая общее ожидание. — Так мы убьëм его, мать, или нет? — в нетерпении спросил у неë ближний. — К чему нам эти зверства? Он и без того связан, оставим мальчишку себе, будет нам флагом. — Поди, пиратским? — Ну не белым же, голова! Вот войдëм мы в город — страх и ужас, — выведем его на площадь... — И секир-башка! — Прямо с концами, у всех на виду, — подхватили другие. И до того эта мысль взбодрила серых дворняг, что неистовый рëв и хохот разрывал их лëгкие, заставляя особо участливых ивой згибаться к земле. — Так и будет, точно так! — веселилась женщина, вскидывая руками. — Хотя мы и глупцы, а землю свою пускай пропиваем, ведь она наша и только лишь наша земля! Костëр всë трещал и скалился, злобно вытягивая свои лапы ко всем, кто стоял подле него. Когда же он выгнулся вперëд, вожак швырнула навстречу ему серебряный крест, и лапы схватили его вместе с гайтанчиком, пуская к небу огненные всполохи. Морфей не видел этого и лишь пугливо вслушивался в гомон вокруг себя. Однако Дилюк ещë мог наблюдать. Чувствовать чужую жестокость. Злобу. Ведь он такой же, как и они. В точности, если же вовсе не хуже. Дилюк нашëл, наконец, своих людей, семью, утерянную им когда-то давно. Он ведь должен быть сейчас вместе с ними, чувствовать то же, что и они. Но он не мог. И даже не хотел. Если бы в душе его хоть на миг появилось долгожданное ликование — он был уверен, — отравился бы на месте. Дилюк больше не мог так жить. Не мог больше ненавидеть. Будто бы лишь теперь понял, каково это — быть "грязным изгнанником". Дилюк вдруг почувствовал, как подрагивают его пальцы. Он стоял и слушал чужие голоса, приобщëнные в один большой шум. "Как люди злы, — думал он. — И отчего не замечают этого за собой? Быть может, не было бы войн, не было бы никакой разрухи, заметь хоть кто-нибудь свою злобу... Однако стою ли я того, чтобы теперь, когда всë давно уж решено, о чëм-либо жалеть? " Морфея убьют. Егеря проберутся в столицу, поднимут людей. Быть может, им вовсе не суждено свергнуть с трона королевскую семью, однако мондштадцы, наконец, увидят, во что превращается их свободный народ. Короля убьют. Если, конечно, Дилюк не изменит собственному малодушию и обезглавит бедную женщину, озлобленную и лишившуюся своего дома. Может быть, своей семьи. Однако, вернувшись с трофеем, охотник как никогда приблизится к своей единственной цели. И тогда уже сам Дилюк, наконец, будет убит. Неважно, когда. Неважно, кем. У него ведь нет права на выбор. Так же, как и нет права умереть героем, а не ужасным злодеем. Но он ещë может попытаться, может встать на сторону тех, за кого стоило бы отдать свою жизнь. Дилюк снова взглянул на Морфея — юноша, теперь уже так похожий на обычного мальчика, дышал тяжело, хватаясь за последние остатки воздуха. Он представил вдруг, как его бледное лицо падает на землю, как дождь смывает с него тëмные алые пятна. У него ещë есть выбор. И он его сделает. И больше ни о чëм не станет жалеть.