Рассыпаясь на части

L-M-1708. Вообще-то это даже не было полным его «именем»-номером. У него в памяти весь код просто не отложился полностью – только характерное текучее «эль-эм» и следующее за этим на одном дыхании «семнадцать-ноль-восемь». Когда его окликали надзиратели, он отзывался именно на это самое «эль-эм-семнадцать-ноль-восемь», а остальная часть номера ему была не нужна, а потому и не интересовала. Эль-эм, эльэм… Элем. Кем я был?.. Надзиратели зовут его всё реже – он знает свои обязанности, не нарушает никаких правил, а как цель для их злобных нападок он абсолютно неинтересен. Большинство из них – такие же брошенные сюда гнить души, как и он. Кто-то здесь даже родился. Эта работа, это общественное презрение – их способ искупить свои долги. Какой долг у меня?.. Ржавые трубы повсюду. Их постоянно нужно чистить, обрабатывать, латать, шаг влево, прочь с пути ликвидаторов, шаг обратно, и снова варить очередную заплатку. Покинуть рабочее место, отстоять в очереди за пищевой канистрой, употребить в пищу, вернуться… С консервации мозгов не возвращаются. «Побочные эффекты консервации мозга – послушание, потеря инициативности, воли и желаний, когнитивные нарушения, галлюцинации различного характера и эмоциональные дисфункции. Рекомендована для рецидивистов и безнадёжных должников, неспособных более принести Прибыль иным способом.» Кем я был?.. Консервация мозгов. О таком говорят шёпотом, глухо и обречённо. Он ведь тоже оттуда вышел – и ничего, живой… Я хотел что-то сделать. Многие трубы до того проржавели, что их больше не используют. Полые трубы хорошо проводят звук. Он слышит многое, что происходит на других уровнях и на фабрике сверху: возгласы, рабочие песни, разговоры шёпотом… Слушает и молчит. Его это не касается. Труб здесь много. Вся система климат-контроля Венеры – это сеть труб… Древние системы, в которых даже лучшие из техников Корпуса с горем пополам разбираются дай Бездна если на 50%. Одно понятно точно – их постоянно нужно поддерживать. Даже золото ржавеет. Этот факт камнем падает на дно его памяти и более не тревожит. Я что-то совершил. Он тоже поддерживал. В другом мире – чистом, упорядоченном, благополучном, в отличие от того, что окружает его сейчас. Следил за тем, чтобы что-то оставалось в безопасности. Техник средней категории по вопросам безопасности. Точно. Он бы забраковал к Бездне все системы колонии и завода над ней. Гнилые трубы ни на что не годятся, только проводят все звуки, какие только можно. Даже в самые тихие часы – что-то скребётся, словно маленькое эхо, едва услышишь. Не разобрать. Его раздражает постоянный гул фабрики сверху, если б не он, можно было бы попробовать услышать загадочную неразборчивую речь… «шу-шу-шу…динение Солярис в Фортуне…шу-шу-шу…они помогут…выкупит долг…ТЭННО…шу-шу-шу» Это не тот шёпот, который он пытается выслушать – это обычные заговорщицкие переговоры, за которыми рано или поздно последует наказание – дополнительные рабочие часы, конфискация имущества, изъятие конечностей. Но в этот раз он не пропустил обычный разговор мимо ушей. На краю поля зрения – очень узкого, кстати, и его впервые это заботит – чёрно-синяя вспышка. Он волнуется, но плохо пока понимает, почему. Трубы плывут перед глазами, визор мутнеет. По носу головы, запрятанной в железный ящик, стекает капля влаги. Тэнно. Это слово о чём-то ему напомнило. О том, как он попал сюда. Он – впервые за его личную маленькую пустую вечность четыре полных годичных цикла – вспоминает.

***

Она была очень милой. Бескорыстная любовь – грех по учениям Храма. Но… Она была такой милой. История древнее всех доктрин Корпуса. Они никогда не пересекали грань рабочих отношений. Но когда она пришла к нему… «Ты же поможешь мне?» Тэнно. Она просила за тэнно и за себя. Она больше его ни о чём не просила. Она ничего не обещала. Если бы она обещала себя – это ещё можно было бы оправдать. Но она только хотела сбежать с тэнно, и для этого пришла к нему.

***

В колонии всегда царили шум и суета. Нормальный ход вещей. Чуть громче, чуть тише. Не будь он так поглощён самим собой, может и обратил бы внимание. Но суета прошла мимо.

***

Тэнно. В условленное время одинокий тэнно в чёрно-синей броне залез в банк данных. Он сам впустил его. Отключил систему безопасности, на одном крохотном, незаметном участке… Не таком уж и незаметном. Благородный воин взял своё и сбежал. Оставил его сносить все последствия. Не вытащил. «Содействие воровству – то же воровство. Ты стоил Прибыли, и теперь должен её нам вернуть.» Или это она его обманула?.. Не подумала о нём?.. Или это он назвал её имя, когда его арестовали?.. Если она сейчас где-то здесь, но не узнаёт его, и он тоже слеп?.. Вдруг. Она. Оставила его?

***

Он словно очнулся. Куда делись разговоры за работой? Ворчание, песни, бесконечный скрежет? Они все ушли. Колонию законсервировали. Критическая неисправность в системе перекачивания хладагента, кричали они. Диверсия, отчаянно рычал начальник колонии. Консервация, перераспределение рабочей силы… Он слышал, запоминал, но не понимал, погружённый в отчаянные воспоминания. И его, неучтённого, безынициативного… забыли. Он огляделся. Пусто, только сумрак аварийного освещения, трубы и брошенные инструменты. Забрали не всё: дешёвые пищевые канистры, некоторые материалы, технику выгоднее было бросить, нежели вывозить. «Как меня.» Растерянный, он перестаёт думать и возвращается к привычному ритму существования – чистит трубы, латает трубы, слушает трубы.

***

Когда не осталось больше живых, кого он мог бы слушать, мёртвые заговаривают смелее. Но не мёртвые родители, не она, не кто-то из тех, кого он когда-то знал… Даже золото ржавеет, а уж дешёвые сменные конечности, сделанные из всякого хлама, и подавно. Правая рука, та, которая использовалась чаще, сыпется крошкой металлической окиси и выпадающими запчастями. Он не заметил, когда она совсем отвалилась – на тот момент она уже так долго не работала, что он об этой стороне совсем и забыл. Он продолжает «жить». Он слушает мёртвых, говорящих слова тягучего, незнакомого древнего языка, в котором слабо узнаются отзвуки современной речи. Он слушает грубый говор – наверное, как-то так звучит речь Гринир. Он слушает. И он пишет, пишет, пишет, не понимая смысла, не замечая того, что слои написанного перекрываются друг с другом, и не удивляясь тому, что начинает понимать суть услышанного. Трубы. Золото. Ржавчина. Вечность. Системы. Клапаны. Теплоотвод. Энергия. Солнечные панели. Установка климат-контроля. Циклы тепла и холода. Биосфера. Угасание. Сам того не понимая, он безмолвно принимает монашеский обет. Он хранит историю этих стен, слушает, пока может слушать, пишет, пока может поднять оставшуюся руку. Истина это, ложь? Шёпот Бездны, доносящий отзвуки прошлого, или галлюцинация гниющего похороненного заживо мозга? – Элем. Он оборачивается без удивления. Он услышал шаги наверху заранее, ржавые трубы донесли это ему. Вторгнувшийся – такой же Солярис, неопределённого пола. Металлическая коробка со светодиодным экраном вместо головы, металлические обрубки вместо ступней. Только вместо мешковатой спецовки Солярис одет во что-то, резко отличное от любой привычной взгляду экипировки Корпуса. Например, в широкополую шляпу. Он не видел таких. – Нам нужна твоя помощь. Он смотрит. Не отвечает. Ждёт. Вспоминает. «Ты же поможешь мне?» – Это место не должно умереть. Там, снаружи, есть те, кому нужно убежище. Полы одеяния раздвигаются, когда ноги делают шаг. Широкие бёдра выдают её вопреки бесполым, уродливым искусственным конечностям. Женщина. Шаги выходят изящными, словно ноги ниже коленей – её родные, а не железо. «Это не может быть она, не может…» Она так похожа… «Она? А кто – «она»? Кто – «я»? Это бессмыслица какая-то.» Воспоминания ускользают, стираются – и он вдруг чувствует непривычный покой. Боль теряет смысл без своего источника. Побочные эффекты консервации мозга – потеря памяти… Прошлое прошло. Осталось только здесь и сейчас. Он Элем. Он не один. Он нужен. Он всё ещё может сделать что-то хорошее – даже если плохо помнит, что такое «хорошо» и «плохо». – Ты знаешь, как спасти это место. Он хочет сказать – но рот онемел, запечатанный обетом безмолвия от долгих годов молчания. Он кивает.