Миазмы в очищающем свете

– Я н-не готов. Не готов, прости, подожди немного... Кроули уткнулся лбом в тёплую грудь, до треска сжимая ткань чужой расстёгнутой рубашки. Он изо всех сил старался не пугать своего ангела... архангела, но злые слёзы наворачивались на глаза сами собой. Он глубоко дышал сквозь стиснутые зубы, но в грудь врывались лишь крохи воздуха, горячего, как адское пламя. Искры пробежали по коже и закололи в уголках глаз, запламенели на губах, касающихся одного лишь ветра. Но Кроули держался. Потому что, по всей видимости, легче удержать демона от греха, чем заставить архангела согрешить. Однако любое движение сейчас было бы мучительно: отодвинуться он был не в силах, а каждое новое прикосновение к Азирафаэлю лишь продлило бы его личную пытку. Потому он лишь сменил один смертный грех на другой и скользнул в мягкие объятия ленности. Через час он уже не помнил ни нежных, заботливых прикосновений архангела к своим волосам, ни невесомых объятий шести белоснежных крыльев... Впрочем, возможно, это и к лучшему. Воспоминания о Небесах были всё так же болезненны, как и через мгновение после Падения. Ленность так же легко оттесняет похоть, как и наоборот. Потому крепкая дрёма мгновенно слетела с демона, сменяясь совсем иной истомой, когда его губ коснулись мягкие и тёплые губы Азирафаэля. Он не открывая глаз потянулся к кудрявому затылку, желая прижать своего архангела поближе и никогда не отпускать, но его руку мягко, но настойчиво перехватили. Открыв глаза, демон взглянул слегка обиженно, тут же сменив гнев на "милость", а обиду на весьма конкретное и очень плотское желание. Нет-нет, он не хотел давить... Он очень хотел, но не мог. Кажется, это было как-то связано с чем-то светлым, что само по себе отвратительно, интуитивным и чрезвычайно людским. *** – Больно? – Не то, чтобы... Не в этом смысле. Кроули сжал губы так, что они побледнели, и не открывал глаз, чтобы не видеть свои крылья... То, чем они стали. Мерзкое зрелище. Он мерзкий. Отвратительный. Липкий от мазута несмываемых грехов, пропитавших самую его душу. Чёрный от пепла и гари Ада, окрасивших даже лёгкие. Он всё помнил. Боль падения не только жгла заживо его бессмертную душу, она выворачивала наизнанку его сердце. Заставляла... Понимаете, Бог ведь создал его. Всех и всё. И он всеведущ. Всемогущ. А теперь... И ведь ни предупреждения какого, ни знака "не подходи, убьёт"... Падение заставляло ненавидеть Бога. Кроули отшатнулся, закрылся крыльями, не удержав одного-единственного всхлипа, закрываясь в собственной боли. Он не хотел запачкать Азирафаэля своим присутствием. Не хотел, чтобы до его архангела донёсся хоть отзвук кощунственной мысли. Вдруг тогда Азирафаэль падёт? Вдруг... уничтожит его? Такое не терпят, за такое топят в святой воде без разговоров. Как он будет... потом? Без него? Ему будет плохо... И боль вернулась с новой силой, пронизала лопатки, вонзаясь сквозь них в сердце раскалёнными копьями, сдавливала грудь колючей проволокой из тёрна. – Прости! Прости, я не должен был, давай я буду нас кутать, моих крыльев хватит с избытком на нас обоих, пожалуйста, вернись, убери их, Кроули... Этот заполошный, встревоженный шёпот странным образом успокоил демона. Он расслабил лопатки, позволяя ненавистным крыльям рассыпаться по полу чёрными веерами, откинулся спиной на что-то мягкое и вытер с лица какую-то влагу. Он сидел и старательно ни о чём не думал, пока руки его архангела бродили по лицу, груди, плечам. Пока его пальцы грелись в непорочном дыхании. Он даже заставил себя почти не вздрагивать, ощущая перьями осторожные прикосновения, приносящие прохладу и россыпь секундных облегчений. Тем тяжелее было открыть рот. Но Азирафаэль не должен... терпеть эту мерзость, эту открытость, трогать эту грязь своими чистейшими руками лишние мгновения. – Могу я... убрать их, господин архангел? – яд всё же просочился в голос, как он ни старался. Это было как-то не к месту. Впрочем, едва ли на такой случай существуют правила приличия, которые можно было бы с отвращением соблюсти или презрительно нарушить. – Кроули, прошу, не надо так, – голос Азирафаэля дрогнул, и демон чуть не открыл глаза. Он всё сильнее чувствовал себя беззащитным, а это чувство всегда бесило его до зубовного скрежета. – Разумеется, ты можешь делать со своими крыльями, что пожелаешь. Прости ещё раз, зря я настоял... – На что ты рассчитываешь?! – Что, прости? – Вот, опять! – Ах, это... Я, как-то, по привычке... – Дурацкая привычка. – Тогда, эм, спасибо? – Это меня-то? Ну-ну. Сплюнь за правое плечо, чтобы не дошло до адресата. – Благодарю? – Пожалуй... – демон сделал вид, что задумался. – Откажусь! – Кроули! – Что?! – Я тебя люблю. Они некоторое время сидели неподвижно, глядя друг другу в глаза и слушая громоподобный грохот пульса их земных оболочек. – Ты всех любишь, это не считается... В этой тишине даже отчаянный шёпот казался отчаянным криком. – А тебя по-друго... Поцелуй выпил остаток фразы из подрагивающих губ, как самое святое на свете вино. Действия демона всегда говорили красноречивее слов. Будто драгоценная шкатулка, запертая на сотню замков, он не открывался никому. Лишь архангел знал, что там, внутри, крохотный ларец, запертый лишь одним обманчиво-декоративным засовом. Азирафаэль был исполнен очей, но он не хотел заглядывать туда... Он очень хотел, но не мог. Потому что любил.