вишнёвый

когда Хёнджин говорил, что планирует поездку на выходные, он не уточнял про планы посетить монастыри. остановились в небольшом лагере глубоко в горах: завтра — очередной виток путешествия к старейшим постройкам корейской истории. день на ногах даёт о себе знать тупой болью в пояснице, в лодыжках и общей усталостью в теле. поздно ночью он зовёт с собой. — посмотри, какое небо. Хёнджин крепко держит за кисть, слегка сжимая. секундой позже раскрывает ладонь, мягко поглаживает и берет замочком. в синеватых оттенках слабо освещенной природы появляется лёгкое ощущение сказки, а наверху, там, куда никогда не дотянуться, рассыпан млечный путь, точно кто-то опрокинул баночку белого бисера на темно-синий вельвет — так ярко, что волнует глубоко внутри до искреннего восхищения. какие созвездия здесь спрятаны — разве это имеет значение, когда прохладный ветер забирается под края одежды, поднимает и сминает; когда посреди лета внезапно чувствуется февраль... когда всё прошлое превращается в несуществующее, а будущее растворяется в крупинках вселенной, тогда и теряется время: есть только мир, поделенный на “до“ и “после“. мир до него и с ним. Хёнджин тоже смотрит? повернуться. он смотрит. только не наверх. на мгновение его взгляд обескураживает и удивляет. возможно, в этой мимолётной детали любви больше, чем кажется поначалу. Хёнджин сегодня — в рубашке с закатанными рукавами, расстёгнутой на первые две пуговицы и неаккуратно заправленной в свободные джинсы. днём он был одет гораздо проще, а сейчас, похоже, просто хочет быть красивым в чужих глазах. романтик. он улавливает эмоцию и мягко спрашивает, опустив глаза: — почему улыбаешься? люблю тебя. разве нужна ещё причина? качнуться в сторону, прижаться к плечу. Хёнджин принимает это за ответ и лишь целует в макушку, на некоторое время замолкая. когда заходит солнце, становится непривычно холодно. безлунная ночь давала иллюзию абсолютной темноты, и не было никакого желания выбираться за территорию лагеря. кто же знал, что звёзды способны осветить каждую травинку, как и острые вершины гор: они по краям — в слое снега, словно в глазури. где-то кричит дикая птица. — я так привык к одиночеству, что поначалу вышел без тебя. Хёнджин говорит приглушённо, понижая голос почти до шёпота. слышится шорох ткани, когда он отпускает ладонь и притягивает к себе за талию, не вкладывая в этот жест ничего кроме желания быть ближе. — но не успел провести здесь и получаса, как понял, что из раза в раз возвращаюсь мыслями к тебе. — он мельком смотрит в сторону расстилающейся равнины внизу в серо-синих тонах, затем обнимает и касается губами кончика носа. внезапно Хёнджин затихает, вглядываясь в лицо, и колеблется. почему-то эта тишина беспокоит. — что-то случилось? — погладить его по плечам, притронуться к шее — кожа у Хёнджина холодная, как отполированный мрамор, и в освещении одних только звёзд кажется мертвенно-бледной. — случилось. он слегка покачивается вперёд, словно хотел поцеловать, но передумал. ещё несколько секунд Хёнджин выдерживает это молчание. он отнимает ладонь от талии и касается щеки, угла челюсти, подбородка... затем тихо говорит: — я впервые осознал, что не одинок больше. — ты никогда не был один– он большим пальцем слегка надавливает на губы, прерывая. — никто не шел со мной, когда я выходил на прогулки. ни в музеи, ни по достопримечательностям, даже в рестораны. в какой-то момент я так привык к этому, что перестал звать. — Хёнджин обеими руками прихватывает за лицо. — но ты... даже не зная, куда я собрался, идёшь за мной. не спрашиваешь, а просто следуешь. почему? на такой простой вопрос, оказывается, так трудно ответить. схватиться за его запястье, погладить кончиками пальцев. — потому что доверяю. на долю секунды его лицо меняется, но эмоцию прочитать не удается: Хёнджин только подаётся вперёд и глубоко, чувственно целует. кружится голова. немеет под грудью, сжимается возвышенное внутри — почему он спрашивает, почему ему нужно услышать ответ, неужели сомневается, что за ним пойдут... Хёнджин отстраняется, влажными губами касается виска и улыбается с такой печалью, что невольно обрывается дыхание. — как ты можешь смотреть на меня с такой любовью... — фраза в конце смазывается, становится почти неслышной, потому что он прячет лицо у основания шеи и наконец замирает в объятиях. поднять голову. там — млечный путь. миллионы звёзд, тысячи световых лет, сотни крупинок бисера и десятки созвездий... у Хёнджина едва ощутимо дрожат плечи. внутри больно трепещет сердце. — ты не один больше. он сжимает в ладони одежду на спине и ничего не отвечает.