вишнёвый

Хёнджин, обложившись защитными шипами, как у стеблей роз, упокоил своё серце на краю солнца — в местах, где свет ослепительней самой большой звезды, бог искусства возводит стрелу. Хёнджин перепробовал лезвие за лезвием, щит за щитом — среди божественного нет места чувствам земным. и все же он колеблется. не поворачивается спиной, не показывает слабостей — он стихами бы сражался, если бы мог; взял бы кисть на смену луку и стрелам... но вместо первой проигранной битвы он выбирает остриё под кожей; вместо отчаянных попыток сопротивления он выбирает пасть искусством под фотонами звезды. и Хёнджин обкладывает свое сердце защитными шипами, прячется на свету, возводит стены из музыки и картин и складывает ладони, как в молитве. тонкая стрела холодит пальцы и направлена в грудь. но его волос касаются — кто же знал, что существует кто-то, кто не боится жара солнца, — а следом тает его сердце — кто же знал, что существует кто-то, кто не боится ран до крови... Хёнджин тронут. и он правда пытался защититься от земного — ведь бог не может опуститься до смертного, — но когда вместо удара его обнимают со спины, вся защита трещит, не успев окрепнуть. он так старался закрыться. но его сердце в смятении, душа задета, — под ребрами из пустоты создан олимп, а под руками греются чужие чувства. Хёнджин стоял до последнего, как самая надёжная крепость; сопротивлялся до отчаянного, как самый праведный бог, — и он сдаётся сдаётся сдаётся, когда поражает не удар, а объятие; когда раскрываются не сомнения, а уверенность; когда проявляется не безразличие, а любовь. и он тоже любит, и он в честь этого напишет картину, а может, песню, две, три — он бы отрекся от своей божественности в обмен на прикосновение тонких пальцев к линии его шеи и мягких очертаний плеч. под солнцем на самом высоком из холмов бог искусства и света склоняет голову, цепляясь за выскальзывающую одежду; стрела потеряна в густой траве. Хёнджин знает, что потерян тоже. ничего не стоили его попытки защититься; оказалось, что и сердце его совсем не каменное, а нежное. оказалось, оно может таять от слов и ласк; от действий, а не громких обещаний, — оказалось, что раны, которые Хёнджин нанес своим шипастым щитом, заживают от одного “прости меня“. за поцелуем рано или поздно последует расплата — он знает, — за трепет и обожание — тоже, но Хёнджин прихватывает за щеки и целует, а затем, безуспешно пытаясь унять дрожь, запускает пальцы в волосы, едва сжимает на затылке и теряется совсем. и если бы на нем была металлическая броня, она бы песком посыпалась тут же. все ноты, написанные им, каждый штрих и мазок кисти — из всех проявлений искусства истинным остались лишь чувства и безусловная любовь. и спустя годы сопротивления, боли и отчаяния; спустя тысячи выигранных битв... его оборона наконец пала. Хёнджин впервые проиграл. за этим последует наказание. за чувства на свету, за каждый поцелуй и касание — за право любить ему снесут голову и опустят на колени. он знает. но он прячет лицо в изгибе шеи и тихо, на изломе произносит: — ты – моя уязвимость. и Хёнджин так рад наконец быть слабым.