Ночные совы и летнее небо

Мой отец держал руки снизу большого рулевого колеса. Это выводило меня из себя, потому что, когда он пытался научить меня водить машину (и потерпел неудачу), он все время твердил, что нужно держать руки в положениях «десять» и «два». Но это было в прошлом, и не я вела машину целый час подряд. Я не могла жаловаться на боль и скованность в мышцах ног, по крайней мере, вслух — если только не хотел выслушать его справедливое ворчание в ответ. За пару дней до этой поездки он усадил меня за стол и сказал, что, несмотря ни на что, к концу июня мы должны съездить из Бостона в Мэн, чтобы навестить маму. Теперь, увидев пляж Йоркской гавани и счастливые семьи, выходящие из своих кемперов и пробирающиеся к каменистому берегу, я пожалела о своем решении поехать. Когда-то мы тоже были счастливы, проводили вместе жаркие дни, купались в море и ели мороженое. Нам не нужно было идти этим путем, чтобы попасть в Йорк-Хайтс, но папа словно почувствовал, что мне нужно несколько минут, чтобы осознать, что мы вернулись. Соленый бриз ласкал мое лицо из открытого окна, и воспоминания о том, как мы были единой семьей, нахлынули на меня. Побережье не могло продолжаться вечно, и микроавтобус въехал в Йорк-Хайтс, проехав мимо моей старой начальной школы и выехав на дорогу, ведущую к дому моей матери. Высокие деревья стояли по обеим сторонам, создавая ощущение уединенности. Я так привыкла к городу — высотным зданиям, людским массам, широким тротуарам, что забыла о дискомфорте «дикой природы». В какой-то степени я скучала по побережью Йорк-Бич — этой маленькой деревушке в штате Мэн — и по тому, что там всегда чувствовалось лето. Не то чтобы я многое помнила. Когда я пыталась представить себе лица своих бывших одноклассников, они были лишь расплывчатыми картинками и одним полустертым изображением моей лучшей подруги детства, Джесси. В тот день, когда мы покинули этот город, чтобы переехать в Бостон, по ее веснушчатому шестилетнему лицу текли слезы, а руки были запутаны в кудрявых каштановых волосах. Когда мы ненадолго вернулись на восемь месяцев, когда мне было пятнадцать, помогло то, что она прислала по почте фотографии. Мы с Джесси не так уж много общались — так много для друзей на всю жизнь, которых полагается заводить в шесть лет — и у меня было мало друзей. Никто особенно не запомнился. Отец остановился возле серой каменной стены высотой в полтора метра, отделявшей дорогу от дома моей матери. Как только он заглушил двигатель, шум от стука инструментов в кузове машины прекратился. Учитывая то, что он много ездил по работе, всегда удивляло, что ни одно из его столярных приспособлений или проектов не разбили кузов вдребезги. Этот синий рабочий фургон был у него уже много лет, и он всегда сиял, за ним ухаживали, как и за за мной. Мы ничего не сделали чтобы выйти из салона. Мы не могли поверить, что так можно сидеть весь день. — Хорошо, я готова пойти на компромисс, — сказала я, нарушив молчание. — Эмма, мы на пороге дома твоей матери. Я думаю, что уже поздновато идти на компромисс. У тебя будет лето, чтобы наверстать упущенное с Джесси. Это будет весело. — Папа, мы не были так уж близки изначально. Я иногда сидела рядом с ней за обедом, вот и все. — Вы же переписывались с тех пор. Возможно, вы ближе, чем ты думаешь. — Писать кому-то и дружить с кем-то — это совершенно разные вещи, — настаивала я. — Раньше вы были близки. Разве ты не помнишь? — Когда нам было по шесть — это одно. Когда нам было по пятнадцать — другое, — Я отмахнулся от него, — Я готова провести две недели лета с мамой. — Эмма, — сказал он, а затем вздохнул. — Две недели — это немало, — Надавив ботинком на его ногу, я заставила его повернуться на своем месте и посмотреть на меня. На его лице читалась неохота, и я поняла, что он не хотел меня здесь высаживать, — Две недели с тобой? Это мгновения. Две недели с ней? Могут растянуться на годы ада. Это постоянные ссоры, возможно, слезы — злые слезы, конечно, хлопанье дверьми, бесконечная ругань… — С каких это пор ты хлопаешь дверьми? — Я не хлопаю, — резко ответил я. Выражение его лица было растерянным, и он пробормотал про себя: — Таков был уговор, Эм. Если мы не пойдем на это… — В конце лета мне исполнится восемнадцать. По закону я стану совершеннолетней. Она не сможет лезть в мою личную жизнь. — Подумай об этом так: еще одно лето, и ты станешь совершеннолетней. Ни твоя мама, ни я не можем указывать тебе, что делать. Но я чертовски не хочу, чтобы ты так резко исчезла из нашей личной жизни. Слышишь? — Это ни в коем случае не компромисс, — пожаловалась я. — Это все, что у меня есть, — сказал он, — Ты раздражаешься, потому что оставляешь оставляешь позади детство? — Нет, — Подавившись собственным смехом, я продолжила, — Знаешь, депрессия может удерживать людей от меня? Это даже не хулиганство. Отсутствие реакции их пугает. Кроме того, то, что я целый год была на домашнем обучении, не дало мне шанса с кем-то познакомиться. Да и вообще подружиться с кем-то. То, что отец оформил опекунство и перевез меня к себе в Йорк, когда мне было почти шестнадцать, было в конечном итоге правильным решением. Он принял меры и нашел мне персонального репетитора на дому, пока я занималась своим над психическим здоровьем. Свой выпускной год, последний школьный год, я провела дома. Он фыркнул, отвернувшись, чтобы потереть щеку. — Ты слишком остро на все реагируешь. Не закатывай глаза. Если хочешь, можешь в следующем году снова вольешься в цивилизацию, — предложил он, — Не обязательно откладывать учебу в колледже на год. — Не то чтобы не готова — я, честно говоря, не знаю, что хочу делать со своей жизнью. — Ты готова, — сказал отец, — Ты можешь приложить достаточно усилий, чтобы шутить на эту тему. Теперь ты справляешься с этим гораздо лучше. Ты позвонишь, если… что? Я всегда буду рядом с тобой. — Да, папа. Буду. — Так что, никаких подружек? — Никаких подружек, — подтвердила я. После того как мы вышли из фургона, он помог мне с багажом. Вместе с моими вещами было и его оборудование: ящик с инструментами, молотками, отвертками и гвоздями, пила с ржавой ручкой, куча черно-желтых стамесок… постоянное напоминание о том, что столярное дело — это вид искусства. И вот его последний проект: деревянная кровать. От запаха дерева и пыли мне стало тепло на душе — все было знакомо и по-домашнему. Я уже скучала по нему, даже по уродливому фиолетовому рабочему свитеру, который он настоял на том, чтобы надеть утром, хотя уже практически наступило лето. Передо мной стоял дом, который одним махом вычеркнул всю радость из моей жизни. В нем я провела первые шесть лет своей жизни и случайные каникулы, когда мама была свободна, но воспоминания о последней попытке пожить здесь были тенью, от которой я не могла избавиться. В доме всегда было очень тихо. Днем, пока я была в школе, мама проводила время вне дома, а ночью занималась неизвестно чем. Согласно плану на холодильнике, она ходила в свой книжный клуб, на дегустации вин, на всевозможные светские мероприятия, о которых никогда со мной не говорила. Единственный раз, когда я записала в ее ежедневник родительское собрание, она нацарапала на нем надпись и пропустила встречу. Отец втащил мой чемодан на порог и с такой же неохотой, как и я, позвонил в дверь. С ворчанием он повернулся на бок и ткнул плечом в звонок. Когда ничего не произошло, он постучал в него еще раз, и на этот раз он зазвонил. — Следующим летом ты сможешь лежать на диване и ничего не делать. Но ты можешь стать волонтером. Я знаю, что у Элизабет, в ассоциации инвалидов-колясочников, всегда нужна рука помощи. Побывать там, получить реальный жизненный опыт и помогать людям. Звучит немного заманчиво, не так ли? — Это не самая плохая идея, — признала я. — Зато честно. — Мама не знает, что валяться без дела — мое любимое занятие. — На ее диване будет вмятина. Пройдет неделя, и она все поймет, — Мы ухмыльнулись. Дверь распахнулась. Я успела схватиться за ручку своей сумки, прежде чем мать втащила меня внутрь. Дверь захлопнулась за нами. Последняя встреча с отцом за два месяца закончилась внезапно, когда она, не говоря ни слова, потащила меня по коридору. Дом сильно изменился с последнего раза. Новая краска, почти не использованная мебель, свежий запах хвои, а все фотографии, на которых были бы запечатлены мы с отцом, либо убраны в кладовку, либо выброшены. Здесь были только фотографии мамы, веселящейся с друзьями, и домашних животных, которых она заводила на протяжении многих лет. Отторжение цеплялось за меня, как плащ, который тянулся по спине и тянулся на многие километры. Мама усадила меня на диван в гостиной. — Эмма, дорогая, — она опустилась на противоположный диван, — как ты видишь, я немного взволнована. Мы собираемся в путешествие на лето. Волнительно, правда? Не распаковывай вещи. — В путешествие? — Да, мы уезжаем, как только приедет наш транспорт. — Лаааааааадно, — протянула я, — И надолго это путешествие? ******* «Две недели», — ответила она. «Потом мы, скорее всего, поедем отдыхать в другое место до конца лета. Может быть, в Испанию? Рим тоже звучит неплохо, правда? Может быть, мы поедем и туда, и туда». «Наверное, да». Она суетилась вокруг, собирая туалетные принадлежности и зарядные устройства для телефонов, и складывала их либо в один из многочисленных чемоданов, разбросанных по полу, либо в свою сумочку, стоявшую на журнальном столике. По телевизору передавали прогноз погоды, так что не было никакой неловкости. Отсутствие разговоров не было большой проблемой, потому что мы не смотрели друг другу в глаза. Более того, из-за отсутствия общения моему мозгу было проще представить, что в комнате больше никого нет. Когда машина у входа посигналила, мы с мамой потащили свои вещи на улицу. Водитель был достаточно любезен, чтобы помочь нам запихнуть все в багажник. Я отвлеклась, пока они болтали друг с другом, и забралась на заднее сиденье. Мама забралась на пассажирское сиденье, а не на заднее вместе со мной. «Какого черта?» — Я много слышал о тебе, Эмма, — сказал водитель, — У тебя будет веселое лето. Свежий воздух, чертовски много солнца… — Полагаю, мама часто пользуется твоими услугами? — Практика светской беседы могла быть подготовкой к тому, чтобы оказаться в открытом море на гигантском плавучем отеле, где я буду торчать в крошечной комнатке с мамой, — Конечно. Может быть, когда шок пройдет, я смогу лучше это воспринимать. — Услуги, — пробормотал он. — Кстати, о сюрпризах, мам, ты должна была сказать мне об этом круизе, когда я звонила тебе на прошлой неделе. Нужен ли мне мой паспорт? — Сумка на моих коленях становилась все тяжелее, — Правильно ли я упаковала вещи? Есть ли у нас время пройтись по магазинам? Черт, куда мы едем? Это прекрасный сюрприз, но было бы неплохо подготовиться. — У меня в сумочке твой паспорт, — сказала она. — Он еще не истек? — спросила я, — Я почти уверена, что он истек в марте? — Он не просрочен, Эмма. Расслабься, у меня есть все, что нам нужно. Ее спокойный тон не успокоил мой мандраж. — Куда плывет корабль? Где мы садимся? Куда мы плывем? — Маршрут у меня здесь, одну секунду… — Она не спеша достала из сумочки брошюру, — Вот, пожалуйста. Мы вылетаем из Бостона, не сердись на меня, Эмма… — Она заслужила это — я могла бы подождать дома, пока она заберет меня, чтобы устроить мне этот грандиозный сюрприз, — …который отправляется в четыре. Сейчас одиннадцать, не так ли? У нас полно времени. — Ты планируешь, ты и говори, — спросила я, — А куда мы едем? В круиз? — Карибы (Сент-Томас), Виргинские острова; Сент-Джонс, Антигуа и Барбуда; Бриджтаун, Барбадос; Кастрис, Сент-Люсия; Бастер, Сент-Китс и Невис; и снова Тортола на Виргинских островах, — прочитала она по списку, — Будет несколько дней в море, это будет весело, правда? Тревожная яма в моем желудке медленно рассеивалась, а голова наполнялась цирковой музыкой и мелькающими образами долгих дней, когда я исследовала различные острова с песчаными пляжами и ела экзотические фрукты на прекрасных курортах. — Я давно от тебя ничего не слышала, — Мама проигнорировала водителя и повернулась на своем сиденье лицом ко мне, — Есть новости? Есть ли у тебя бойфренды, о которых я должна знать? — Все еще гей, мам. Наверное, правильнее было бы сказать лесбиянка, но мне больше подходит гей. — Эмма, пожалуйста. Только не перед нашей компанией. — Он возит людей в разные места, и я уверена, что он слышал много худшего, чем девушки, любящие девушек. Да и вообще, я где-то читала, что если собрать всех лесбиянок в стране — получится второй Нью-Йорк! Водитель уставился на дорогу, и атмосфера в машине стала неуютной. Я не мог его винить — быть зацикленным на спорящих клиентах — это отстой. Мама включила радио и вставила случайный диск. Видимо, слушать рождественскую музыку в июне было лучше, чем говорить о своей сексуальности. Должно же быть в этой ситуации хоть что-то положительное. Например, пребывание на круизном лайнере означало постоянную активность, исследования и простор. Количество времени, проведенного в замкнутом пространстве, где мы с мамой кричали и орали друг на друга, было минимальным. Особенно в те дни, когда мы занимались исследованиями и, надеюсь, были слишком уставшими, чтобы разговаривать, когда мы возвращались с того места, где нас ждали приключения. С этими мыслями сон вскоре взял верх.

***

Машина резко затормозила, выведя меня из быстрого 15-минутного сна. Сна — явно недостаточно долгого для того, чтобы добраться до какого-либо порта в Бостоне. Я чувствовала нетерпение, потому что уже провела достаточно времени в машине в то утро, и не была готова к этой лишней поездке. Собрав сумки вокруг себя, я вышла с заднего сиденья. Машина въехала на большую, широкую, травянистую стоянку лагеря «Мэпплвуд», самого отвратительного места на земле. Полусонная и только сейчас сообразившая, где мы находимся, я не хотела в это верить. Может быть, для того, чтобы я понял, о чем идет речь, нужно было, чтобы мама наклонила мой подбородок вверх, чтобы я увидела знак. Слишком знакомое чувство предчувствия вернулось с новой силой. Лучший способ избежать разочарования — не ожидать ничего ни от кого. Однако мама привела мой мозг в неистовое возбуждение перспективой путешествия, а затем слишком быстро отняла ее. Мои ожидания были вывалены в грязь и растоптаны, пока не оказались глубоко закопанными. — Я ведь не поеду в круиз? Вы хотели сказать, что едете, — спокойно констатировала я. — Ну… — Она похлопала по своей сумке, лежащей в багажнике, и закрыла его, — Не совсем, милая… Водитель вышел из машины, прислонился к одной из дверей и сказал: — Я не тот водитель, которого возит твоя мама, Эмма. Он взял мамину руку, и свет прекрасно отразился от их колец. К счастью, я могла свалить вину за свои туманные глаза на блики серебра. Не успела я отпрянуть, как мой голос издал придушенный, похожий на ураган звук. Оскорбленное выражение лица водителя не вызвало у меня ни малейшего чувства вины. Он был совершенно незнакомым человеком. Неприятно было, что такой важный в жизни мамы человек знал обо мне, а я о нем не знала. Они были женаты. У них была свадьба. Я не получила приглашения. Как бы ни было обидно, что она не догадалась пригласить меня, не говоря уже о том, чтобы рассказать мне об одном из самых важных дней в ее жизни, еще больнее было то, что это не стало для меня шоком. О том, что мои родители развелись, она тоже не узнала, а только от папы. Большинство новостей так и было. Это был не просто круиз. Это был медовый месяц. Еще один удар, еще один топот, и свет окончательно погас. Повороты продолжали нагромождаться, и вместе с ними моя грудь вздымалась, пытаясь вздохнуть. Лицо моего нового отчима, кольца, удушающие, возвышающиеся деревья — все это горело в моем мозгу, пока я не увидела «мир в багровых тонах». — Давай-ка проясним ситуацию, — прошипела я, стиснув зубы, — Ты едешь в круиз со своим водителем. С твоим мужем. Ты бросаешь меня здесь? В лагере «Мэплвуд»? Когда я у тебя только с июля по август? — Дорогая… — Перестань игнорировать меня — суть. Ты оставляешь меня в лагере. Какое место ответственно за мое посттравматическое стрессовое расстройство? За знаком была совершенно другая планета. Все в ней пугало меня, от свиста ветра под лунным светом до капель дождя, которые стучали по листьям или по верху ткани палатки. Даже крыши домиков под звездами вызывали у меня крапивницу. Список можно продолжать бесконечно, и все это способствовало появлению мрачного чувства в животе. Может быть, это было постоянное напряжение в шее, когда я готовился к нападению. А может быть, дело в жутких ползучих тварях, копошащихся в темноте. — Я думала, что ты уже выросла из этого сложного периода, — сказала мама. Это высказывание вызвало резкий толчок в середине моей груди. Прозвучал еще один выстрел. Она бросила на своего мужа, имени которого я до сих пор не знала, взгляд, как будто этот незнакомец вообще меня знал, — Твой отец всегда слишком сильно опекал тебя. Он забрал тебя из школы. Он забрал тебя из Йорка. Он никогда не поощрял тебя расширять свои горизонты, Эмма. — Он сосредоточился на более важных вещах, таких как получение мной помощи и проявление заботы — о моем психическом здоровье! — Это возможность для тебя наконец-то завести друзей, снова увидеть Джесси. После нее, ты вообще ни с кем не общалась! Начни разговаривать с окружающими. Я хочу чтобы это случилось без вмешательства отца и его опеки. — Это было необходимо, мама. Я была зомби, когда жила здесь. — По-моему, ты в порядке. — Да, сейчас… после того, как папа оказал мне помощь, — Молчание. Кстати, о помощи: где мои противотревожные препараты? Я порылась в сумке и нашла флакон. Хорошо. Даже если я планировала продолжать использовать методики, которые дал мне психотерапевт, приятно было знать, что они помогут мне на короткое время, если понадобится. Я призналась, — Мы с Джесси друзья лишь по переписке. — Это хорошо, что вы поддерживаете контакт, но общение лицом к лицу гораздо лучше. Поверьте мне. Это пойдет тебе на пользу, — пообещала мама, — Итан, помоги Эмме донести сумки. — Конечно, — согласился ее муж.

***

Я скрежетала зубами и дрожала, когда мы вошли на территорию лагеря и встали в очередь к столу регистрации у главного корпуса, недалеко от машин. Многих детей высаживали родители, и мой не был исключением; со стороны все выглядело так обычно, но это было совсем не так. Я осознала, что должен позвонить отцу, и достал из кармана телефон. Он планировал остаться у брата в деревне, чтобы работать вместе с ним. Телефонная связь там была ужасной, поэтому набирать нужно было сейчас, пока он не добрался до дома моего дяди в ближайшие несколько часов. Я уже собиралась набрать номер, когда мать выхватила у меня из рук телефон. — Эй! — запротестовала я. — В конце концов, ты мне за это спасибо скажешь, — пообещала родительница, — Когда-нибудь поблагодаришь.* — Ты не можешь заставить папу дать тебе доступ ко мне на лето, и тут же сбагрить меня в лагерь, ограничивая мое общение с ним. А сама с мужиком, сбегаешь валяться под пальмами. — Я понятия не имею зачем ты строишь из себя «королеву драмы», Эмма, — фыркнула мать, выключая телефон. Она держала его в руке, пока мы двигались вглубь лагеря. — Я забрала у тебя телефон, потому что по правилам кемпинга на территории не должно быть мобильных телефонов. — «Драматично»? Мам, это не я по прихоти вышла замуж за Итана и не сказала об этом дочери. Это была ты. Я хочу поговорить с папой. Он меня выслушает! — Мы не хотели, чтобы это стало большой проблемой, Эмма. Мне очень жаль. Я не думала, что ты захочешь услышать такую новость. — Ты нашла парня, который делает тебя счастливой, я рада за тебя. Но разве ты не понимаешь, почему я злюсь? Одно дело — не пустить меня в круиз, и я бы не обиделась, если бы ты позволил мне остаться с папой, но я в лагере, черт возьми, «Мэплвуд». — Я плачу огромные деньги за то, чтобы ты была здесь, Эмма. Это возможность. — Я никогда не просила тебя об этом! — воскликнула я, — Это твоя идея без моего ведома. Не ставь это себе в заслугу! — …И, кто знает? Может быть, ты найдешь себе парня. — Что?! Пятнадцатиминутная поездка на машине не сделала меня вдруг натуралкой! Я тебе уже не первый год говорю — я лесбиянка, пора бы уже запомнить! Она скорчила гримасу и замолчала, пока мы шли к началу очереди. Мама передала мой телефон директору лагеря, мистеру Блэку, который руководил лагерем в последний раз, когда я была здесь. Мистер Блэк положил телефон в лоток, заставленный разнообразной техникой других участников лагеря. Взамен я получила регистрационную анкету и расписание на день. Успешно зарегистрировавшись, я сдала свой багаж вместе со всеми остальными в коридоре главного корпуса. Я смотрела, как мой единственный путь к свободе уносится прочь и исчезает из поля зрения — единственный способ выбраться из этой передряги, оставленной мистером Блэком. Маман обняла меня, и тепло и забота, которые остались от отца в то утро, растворились в воздухе. Не осталось и следа от отцовской уверенности, чтобы составить мне компанию. — Это пойдет тебе на пользу, — сказала мама, — Я клянусь. — Ты ведь не передумаешь, правда? — Боюсь, что нет. Будь умницей, хорошо? Улыбайся, милая, это начало приключений! Это были ее последние слова перед тем, как она скользнула обратно в машину и уехала с Итаном — парнем, который был не только ее водителем.