тёплый

а ему до космоса — рукой подать. ему до каждой звезды — два шага, два метра, два вздоха. у Минхо в ладонях — вся вселенная, остывающая, расширяющаяся... по крайней мере, он хочет в это верить. сиять, пульсируя, сверхновой кажется отличной идеей, пока ты не начинаешь разрушаться внутри. пока ты не начинаешь чувствовать, что что-то идёт не так, не по тому сценарию, который был у тебя в голове: и в моменте наибольшей слабости Минхо пугается. и в момент наибольшей слабости он приходит. чтобы просто посидеть рядом, помолчать; может, немного пошутить, чтобы разбавить обстановку... чтобы в этом уединении не было слишком неловко. но в какой-то момент Минхо слабеет. прислоняется плечом к плечу, склоняет голову, прикрывает глаза... тихо выдыхает, позволяя себе вспороть швы души и открыть ее навстречу. кто-то же должен знать, каков он на самом деле. он слегка поворачивает голову, губами — по шее, мягко, сверху вниз. одной рукой скользит поперек ребер, прижимает к себе, крепче, ближе... и в груди пульсирует его сверхновая: она готова вот-вот взорваться, исчезнуть, разлететься на миллиард частиц и навсегда раствориться в темной материи. а он подминает под себя, беспорядочно руками забираясь под одежду; а он прижимается тёплыми губами к линии ключиц, по коже вниз, утыкаясь носом и не произнося ни слова. а любви в нем столько же, сколько жара у сверхновой. и чувств больше неисчислимых фотонов — свет тысячи солнц не сравнится. Минхо не знает, как назвать эти ощущения под ребрами. как можно в одно слово вместить все что происходит с ним прямо сейчас; как можно из тысячи букв сотен языков сложить определение этому... а внутри — пульсация звезды, готовой вот-вот взорваться. и в определённый момент, когда Минхо за час целует уже в сотый раз, когда он разлетается миллиардами частиц в любящих руках — в это мгновение его сверхновая погибает, взрываясь, оставляя после себя лишь раскалённое тяжёлое ядро... и перерождаясь в нейтронную звезду.