тёплый

— замолчи и послушай, — говорит он, или приказывает, или одними лишь словами вызывает дрожь в ногах и трепет по плечам. — замолчи и послушай, — шепчет в губы, касаясь пальцами изгиба поясницы, — никому не говори, что было этой ночью. большой секрет и страшная тайна, то, что никогда не должно быть раскрыто, — Минхо напоминает об этом каждый раз, когда находит возможность уединиться в постели. в этом мире, состоящем из вспышек камер и отслеживания каждого шага, Минхо — главный герой, над которым повис секрет. он этому секрету — раскрытыми ладонями по бедрам... он этому секрету в прихожей дорогого отеля прикусывает сережки до скрежетания их у него на зубах. он этому секрету говорил о любви столько раз, что посадил голос — и сказал бы ещё, только гораздо тише. он этому секрету шепчет... — замолчи, послушай... никому не говори. о том, что будет после, — о звонком голосе, отражающемся от стен упругой вибрацией, или о его губах под коленом, или о его словах, резонирующих под грудью... столько нельзя сообщать, что кругом идёт голова, — или, может, это сбивчивое дыхание Минхо доводит до пика. или это ночь середины августа, утонувшая в чувствах, ощутимых каждой клеточкой тела, — из-за них невозможно дышать, и впиваются они в лёгкие, как тонкие иголочки по альвеолам... до тошноты хочется Минхо прямо здесь и сейчас — рядом и внутри. он сегодня до безумия страстный, до сумасшествия раскалённый — и Минхо, крепко прихватывая, приподнимает, вынуждая проехаться спиной по стене, просит крепко держаться за шею и разворачивается на пути в комнату. не теряет времени. дальше — постель, простынь в дрожащих пальцах... после — одежда на полу и контакт кожа к коже. и Минхо протирается торсом по обнажённому животу, вынуждая ощутить жар его тела, распаленного до нейтронной звезды. здесь, в мире, где Минхо хранит большой секрет, он, усаживаясь на кровати, целует по внутренней стороне бедра все выше и выше... влага от его губ холодит кожу до трепета, мурашек и головокружения, как в первый раз. с ним чувства выкручены на максимум, как спидометр авто, и голова пустеет так же, как на большой скорости на пустом шоссе. Минхо прижимается губами чуть выше лобка, щипает зубами, крепко сжимая ладонями под коленями... он слегка хмурится, и невозможно сдержать стон, когда Минхо не снова, но вновь, смотря исподлобья, целует по линии живота выше, к груди. он закидывает ноги себе на плечи и пристально долго всматривается в глаза, когда тянется за поцелуем, когда шёпотом просит — на изломе и болезненной истоме, — быть потише... и сохранить этот секрет. но “потише“ — невыполнимое требование. не сейчас, когда он, оставляя всякие сомнения позади, обеими ладонями — от косточек таза по талии, к клавишам ребер, нетерпеливо кусая губы. он просит разрешения. слегка отстраняется. во тьме августовской ночи его глаза сверкают ярче света в окнах многоэтажек. вырисовываются линии его скулы, крылышко носа, мягкость губ... на одном выдохе, полушепотом, словно рассказывает самую страшную тайну на свете... — можно..? да. до рассвета. до сорванного голоса, который с таким усилием пытались подавить... до боли в пояснице. скрипа постели. до секрета, который больше невозможно скрывать.