тёплый

под ладонью дрожит его грудь — тенью ложится его взгляд. держать оборону никогда не бывает легко: вот среди всех остальных он оказался единственным, кто так легко отворил все двери и сломил стойкую защиту — клятва “я никого больше к себе не подпущу“ рассыпалась легче песчаного замка. и в попытках спасения хотелось броситься в море, потеряться в небе, спрятаться в стволе дерева — хотя бы на час, минуту, секунду думать о нём реже... но под ладонью дрожит его грудь. и когда глаза закрыты, вместо тьмы — его лицо... каждое движение, вздох и удар сердца отзываются неспокойным чувством внутри, а его мягкое “привет“ становится тайфуном в мелкой луже. раньше — замки, закованное в металл сердце и несгибаемая воля. раньше — клятвы “ни одного мужчины рядом“, обещания никогда больше, ни с кем дальше... но сейчас это всё рассыпается, как песчаный замок. Минхо целует в кончик носа. никогда больше, никого ближе... он прикасается к талии, неторопливо и осторожно обнимает. слегка качнувшись, прижимается торсом. — скажешь что-нибудь? провести по его груди в сторону, к плечу, под край широкого воротника рубашки. ближе к концу вечера Минхо расстегнул две пуговицы — теперь же тёплый вельвет его кожи обжигает пальцы до онемения. — что говорить? — поднять на него глаза. он так и остаётся в прихожей — даже не скинул обуви, — но и отпускать, похоже, не хочет. Минхо молчит так долго. перебирая складки одежды пальцами, от талии двигается выше, к лопаткам. сжать зубы, нахмуриться... но его нежность находит отклик во всём теле — вслед за лёгким трепетом кидает в ледяную дрожь. вздох становится поперёк горла. нет... нельзя. близко — никого, никогда, ни в коем случае... снова совершить ошибку, вновь сойти с ума от чувств — до благоговения, унижения, — значит ошибиться. очень больно ошибиться. — скажи, что ты чувствуешь ко мне, — говорит Минхо. хочется сказать “ничего не чувствую“, “между нами ничего не было и не может случиться“, “нам не стоило увлекаться“, — хочется уколоть его, оскорбить, сделать неприятно. хочется причинить боль прежде, чем ранит он. ведь всё всегда кончается одинаково, как бы ни начиналось: в завязке — любовь до могильной плиты, в финале — разодранное в пыль сердце. столько раз это было прежде, так будет и сейчас. но Минхо ждёт. он больше не произносит ни слова. в тускло освещённой прихожей солнцем сияют его глаза. здесь, дома, где была дана клятва не подпускать близко ни одного мужчину, все принципы рассыпаются, как песчаный замок. под ладонью дрожит его грудь. вдруг приходит осознание: это так бьётся его сердце. быстро-быстро. он волнуется. может, даже любит... но даёт время. скрепляет руки на лопатках, склоняется и молча прижимается щекой к шее. Минхо кладёт подбородок на плечо и тихо вздыхает. — если ты скажешь мне уходить, я не обижусь, — говорит он вдруг. — честно. только скажи сразу, без всяких игр. Минхо звучит строго, но вместе с тем удивительно участливо. провести от его плеча выше, до затылка, до мягких осветлённых волос... пальцы — меж прядей, второй рукой зацепить его за бляшку ремня. в следующий раз нужно будет сказать ему уйти. обязательно. признаться, что на самом деле никакой любви не может быть; попросить, чтобы больше никогда не искал встречи... но не сейчас. в мгновение лёгкого сомнения рушатся все принципы, точно песчаные замки, и трепещет необъяснимое чувство точно под лёгкими, до тошноты и головокружения, — это не симпатия, не увлечение, точно не любовь... это лишь попытка взять себя в руки. но волнами накатывает дрожь вдоль позвоночника, снизу вверх, и сомнения ослабляют сердце. это не любовь. не симпатия. в этом точно нет никаких чувств и никакого будущего... но не даёт покоя желание распахнуть эту рубашку и разбить все правила приличия о стон — и поэтому, прежде чем Минхо успевает среагировать, отстраниться от него, сжать волосы на затылке и, на секунду заглянув в его глаза, поцеловать. вкусный. такой же, как запретный плод в эдемовом саду — такой же, как проклятье и грех. и Минхо поддаётся, отвечает; в момент он замирает, а затем, практически не отрываясь, двигается лаской от губ до уголка рта и ниже, ниже... по скуле к мочке уха, по шее к воротнику... бледнеет мир. туманится взгляд... в мыслях, где не было ничего, кроме запрета, колоколами бьётся его имя. в груди, где не было ничего, кроме холода, от жара сворачивается кровь. пока Минхо сминает одежду на спине, покусывая кожу у ключиц, с кончика языка срывается неровное — останься. меж пальцев выскальзывают пряди его волос. Минхо рывком прижимает к себе плотнее. — Минхо... пожалуйста, останься... с ближайшей тумбы с грохотом падают вещи, звенят ключи. в зеркале мелькает его отражение. иссушены моря, заледенело небо — не осталось и ни одного песчаного замка. лишь бы только остался он.