тёплый

на улице пусто, а шум дождя перекрывает все звуки. порой проезжает машина — одна, две, — и кто-то быстро пробегает мимо... топот по лужам, по скользким бордюрам, — никто не смотрит вокруг. он целует под навесом магазина. закрыто. не пройти внутрь, не переждать ливня, но можно попробовать пробраться под его рёбра и спрятаться в уголке сердца. там, должно быть, тепло, как у камина; может, там сокрыто что-то, о чем Минхо обычно не говорит, но то, о чем он однажды расскажет. однажды, в момент обнаженной, нежной близости; однажды под дождем ли, под уличным освещением или за закрытыми окнами — однажды, когда “я“ и “ты“ станет “мы“. но пока Минхо ничего не говорит. он только целует, спрятав спиной от улицы, вжимает в дребезжащие рольставни магазина и слегка дрожит. возможно, это от холода, от мокрой одежды или от нетерпения... он прерывается, прижимается лбом ко лбу и долго смотрит в глаза, переводя дыхание. Минхо забирается ладонями под края насквозь промокшей одежды — от ремня на брюках выше, выше... по линии живота, по талии — оставляет ладонь на грудине и замирает. затем едва слышно говорит: — у тебя так быстро бьётся сердце. — прижимается губами к шее — на холодной влажной коже его поцелуй обжигает до костей. — боишься? а уличный воздух такой влажный — пахнет асфальтом и грозой, — и Минхо неторопливо и неразборчиво целует у шеи, подбородка и ключиц. — я не боюсь, — хрипло ответить ему. — я не боюсь... — тогда скажи, чего хочешь. перевести на него взгляд. под навесом на этой улице с разрисованными стенами Минхо кажется единственным ярким пятном — дождь окрасил в серый всё, кроме него. однажды... однажды Минхо пустит глубже к себе в сердце — однажды расскажет о том, почему так осторожен, и о том, почему ему так трудно говорить, но так легко делать. а пока... вместо ответа притянуть его за распахнутый ворот ветровки — телом к телу, — прижаться до искрящегося, покалывающего чувства под грудью... вдруг хочется довести близость до пика — здесь, — до сорванного голоса и дрожащих ног — до оправданий Минхо за опоздание и его теплого, эмоционального взгляда. ведь когда он позволяет себе сорваться — сойти с ума, — что-то большее таится за каждым его движением, выбором и взглядом — большее, чем Минхо может сказать словами; большее, чем он может выразить собой. поэтому он разбивается и в этот раз: крепкие, сильные руки — по коже под мокрой насквозь одеждой; поцелуем он тянется к шее и ниже, ниже... когда вздох застревает у корня языка, влажный воздух ошпаривает горло, как пар; сдавленный стон тонет в шипении ливня. но похоже, что Минхо всё равно слышит. чувствует. он подаётся вперёд, протирается меж ног и по оголенному животу до трепета и дрожи в коленях. Минхо кусает за мочку уха, медленно выдыхает и тихо произносит: — мне этого мало. прислонись плотнее. он рывком обнимает, царапая кожу пуговицами на рукавах ветровки, и прижимает к себе. вынуждает прочувствовать, как он хочет, — какой он твердый, заведённый, безумный, — а затем отчаянно целует. закрепить ноги на его талии, пуская ближе, — никогда ещё одежда так не раздражала, как сейчас. липнет к телу, холодная, промокшая... за спиной дрожат рольставни магазина, — от них пахнет мокрым железом, — а Минхо прищипывает губы и касается языком языка. вцепиться в его воротник, пальцами одной руки — по тонкому свитеру, к груди... там часто, взволнованно бьётся сердце. однажды Минхо пустит глубже в свой мир, позволит узнать себя ближе, — однажды, среди тяжёлого дыхания, неровных стонов и вяжущего удовольствия он негромко, но искренне скажет: “я люблю тебя“. а пока... он обнимает, держа на руках под навесом закрытого магазина, и целует под шум дождя.