Искупление

Она никого и никогда не любила. Кроме дочери, конечно же. Всегда находилась в гармонии. Даже когда ангел на плечах шептал, что так больше нельзя. Невозможно так существовать дальше. Сложно представить, но когда демон с правого плеча нашептывал, что она погрязла во лжи, удавалось как-то сдерживаться, натягивать маску улыбчивой стервы и дальше шагать. А маски Марьяна любила. Вечно носила и снимала лишь рыдая в душе, костяшки рук в кровь о плитку в ванной сбивая. Даже наедине с собой находясь, лгала. В зеркало пристально глядела и будто не замечала взгляда потухшего. Была показательно лучшей. Вечно матери доказывая, что дочь правильно воспитывает, что живет вполне себе и что самое ужасное, и пожалуй сложное, что в браке счастлива. А он душил ее. Но чертов синдром отличницы и мамино порицание сделали свое дело. Она тихо ненавидела его, мать, себя и все живое на этой гребанной планете. Она не позволяла мужу касаться себя, а когда неприступная крепость падала, рыдала часами в ванной, пытаясь кожу мочалкой в кровь стереть. Пусть и понимала, что менее противно от себя не станет. Что грязь эта в клетки въелась и, словно виноград, лозья внутри нее плетет. Но она ведь сильная? Показательно красивая, снежная и ничуть не сломленная. Днем вполне себе приличная мама и греховная жена. А ночью? Ночью она потерявшийся человек, что пьет беспросветно и дорожки белые картой банковской равняет. И демоны внутри сидевшие сговор устраивают с тем, что на плече сидит и спутником жизни является. А тонкий писк светлой части Романовой теряется в бессовском бассе грозном. Домой под утро приходит. И душа просит спокойствия, теплого душа, любви и шоколада горячего. Но пока все, что она может себе позволить - это душ. И тоже не сильно желанный. Марьяна хотела бы теплых и мягких капель стекающих по телу, ароматного геля для душа с запахом кокоса с карамелью. А так же заветного, пусть и мимолетного расслабления. Но получает лишь ледяной град, который смешиваясь с холодом внутренним, убивает медленно. И спать ей тоже очень хочется, однако непозволительная это роскошь сейчас. Через два часа съемки, она словно мертвая, а внутри поле минное. И ведь ведьма она, а гадать на будущее не стала, и зря. Наверное. Съемки, испытания и она, что стала личным концом света стала.  Романова никогда не ломалась, ведь в щепки ее разъебали еще в юности. Очки розовые разбили, стеклами внутрь. Душу ее, до того момента светлую и теплую, в кладбище превратили. Казалось место крови внутри яд течёт и Марьяна бы охотно в это поверила, если бы лезвием тонким порезы не создавала на мертвенно фарфоровой коже. Ведь так было проще? Умереть она несомненно хотела, но Ясю на мать бросать не желала, ведь вероятность высока была, что в последствии и дочь вырастет такой же. Ущербной? Несчастной.. Если бы существовало зелье, позволяющее больше ничего и никогда не чувствовать, Романова его бы сварила и пила бы каждый день. Она же ярчайшая ведьма своего поколения. Точнее одна из двух. Присутствие Райдос добивало даже здесь. Во всем лучше блядской Марьяны. И детей у нее трое, и мужа любит, а он ее на руках носит, и с матерью отношения, пусть и натянуты слегка, но с успехом переменным. Даже препараты дурманящие бросить смогла и чувства свои, глубоко в себя запрятать. Зрители и коллеги любят ее. По всем позициям женщине этой красивой она проигрывала. А себе в первую очередь проебала в том, что вюбилась снова. Глубоко, сильно и, кажется, не взаимно. Хотя сначала чувства отрицать пыталась. Но, наверное, первый раз в жизни правду признала. Призналась, пусть только и самой себе, что вляпалась. Да так, что кости ломает, на изнанку выворачивает и в приступы лихорадки бросает. Сначала думала обманывала и убеждала себя, что это симпатия. От нехватки объятий и прикосновений теплых. И тешила себя этим. Успокаивала. Ведь блядская любовь делает слабой, уязвимой. Не позволяет жизнь свою контролировать. А Романова потери контроля ох как сильно боялась. А потом, когда за вечер вторую бутылку виски почти на половину выпила. Осознание накатило. Словно с ног до головы водой холодной облили и на мороз выбросили, словно собачку дворовую. Ненавидела себя за это, винила и наказывала. Снова курить начала, а на ручках тонких и ляжках гладких место живого не было больше. Все в порезах свежих было, запястья в пластырях и бинтах. Вещи открытые носить перестала и энергетикой смерти от нее веять начало. И Райдос любила так же сильно, как ненавидела. За то, что та снова заставила чувствовать себя мертвенно живой. В теплые прикосновения влюбилась. Когда в гримерке навзрыд рыдала и мир весь проклинала. Да так отчаянно плакала, что голос сел и еще неделю разговаривать не могла. А Райдос лекарства привезла и горячим чаем с лимоном поила. В ненавистный ею ванильный Чапман, ведь курила только крепкий кэмэл. И легкие оттого выплевывала. Когда рядом кто-то химией дымил, кричала и от себя отгоняла. А Райдос когда первый раз рядом с ней закурила, она невольно в легкие побольше химозного дыма вбирала. Пытаясь это легкое счастье на приближение зимы списать. Влюбилась в руки теплые и сухие, что по спине гладили во время объятиях. А однажды в порыве страсти, эти же руки за запястье схватили сильно и наверх завели. А спустя мгновение глаза у Райдос округлились, когда со свежих шрамов кровь струйкой полилась. И голос осипший вопрошал: „ —Почему? ” Влюбилась в крики ее. Когда в голову ее больную жрица вталкивала истину. И не было надменной насмешки и взгляда гордого, когда шрамы ее увидела. Только лишь волнение, страх и не понятную, даже чертовски умной Марьяне, тоску. Кричала Райдос громко и долго. А потом аптечку достала и бережно, будто она кукла фарфоровая, что от одного лишь касания рассыпется, порезы на руках и ногах обрабатывала. Мазь втирала и каждый выцеловывала крепко, будто боясь, что Романова умереть от этого может. И права была. Только не от порезов этих ужасных. Причину гибели Романовой она в зеркале по нескольку раз на дню видела. Не подозревая, что конец и своей счастливой жизни положила. Ведь они обречены. В нежность влюбилась. Когда после нотаций, крика и первой помощи, Вика рядом села в объятия сгребла и зарыдала, как белуга. Лишь шепча нежное " Люблю... Прости... Я рядом буду Марьяша... Не оставлю тебя, дура... Навсегда со мной останешься... " И Романова плавилась и почему-то верила в эту чепуху. Верила так, словно ей было пять и вовсе не в любви ей признаются, а сказку о пасхальном кролике рассказывают. Смирилась с тем, что до конца года не доживет. О дочери просила позаботиться. Сама сердце свое вырвала и каблуками высоченными танго на костях своих танцевала. В красоте и грации ее по уши утонула. Навсегда. Бесповоротно. Без права на возращение к существованию своему стабильному, пусть и немного жалкому. А потом Вика снова порезы увидела, глаза красные и лицо исхудавшее, скулы еще больше очерченные. Будто щек и вовсе не было. И снова кричала. Кричала, молила, молилась и кажется что-то чувствовала — Можешь не тратить времени на лекции о прилежном поведении, — Марьяна искренне желала, чтобы голос в этот момент передал все то отчаяние, что копошилась в груди и шаром огненным жгло, но, вновь себе противореча, как-то даже отчаянно цеплялась за плечи жрицы и шепотом что-то непонятное несла, — Я все равно не смогу дать тебе того, что ты хочешь. Во мне больше не осталось любви. Кладбище внутри меня, не хорони себя. Ты же счастливой быть заслуживаешь, а со мной не случится такого— она даже сама себя не слышала под конец.        Предательский ком в горле становился все больше. Стоило сегодня влить в себя еще больше алкоголя, размешав его с какими-то порошками и таблетками, дабы поскорее достичь состояния живого мертвеца и совершенно полностью отключить все чувства и разум, вырубиться где-то и сдохнуть к чертовой матери.        Лучше так, чем и дальше путаться в себе и день за днем лгать всем, что все в порядке. Пересматривать фото ее и понимать, что Вика никогда не будет по-настоящему ее. Вика не полюбит ее... Никто не сможет любить такую как она. Сложную, отчаянную и неправильную.  — Ты так уверенно это говоришь, — насмешка в ее голосе слабая, но даже она способна острым клинком резануть по самому сердцу, что и без того ядовитой кровью истекает. Длинный, но неглубокий порез, что на запястьях был— это даже отчасти приятно, Марьяша. И чем ближе они подходили к спальне Марьяны, тем сильнее было желание исчезнуть, провалиться сквозь землю куда-то в пустошь разрушенного эдемского сада.       Или попросту раствориться в этой женщине, что в последние дни всегда рядом, что детей на мать скинула, что на развод подала, чтобы рядом быть, что пахнет древесным мускусом, корицей и ландышами. Весной и первой влюбленностью пахнет. А еще готова нарушить все правила этого мира ради одной истерзанной в клочья души.       Оставалось лишь только довериться ей и устало прильнуть к груди, прислушиваясь к гулкому сердцебиению, которое убаюкивало.       А после сидеть на стиралке, где обычно валяется куча грязной одежды, и мерзнуть немного, впервые заметив, как холодно в душевой и как долго набирается вода в ванну. Так отвратительно холодно. То ли потому что голой спиной прислонилась к стене, то ли потому что более не ощущала ее объятий.       Романова снова стала самой жалкой версией себя — зависимой от какого-то человека, что может уйти в любой момент. Да хоть в этот самый: выключить воду, наплевав, что ванна еще не набралась, уронить в нее баночку ароматной соли и хлопнуть дверью, чтобы от родившегося шума голова брюнетки разорвалась на мельчайшие кусочки, а после собрать свои вещи и снова куда-то исчезнуть, и пусть она хоть подохнет. Ей чисто теоритически должно быть абсолютно плевать. Да только Вика и не думала никуда уходить. Перебирала многочисленные баночки с кремами и гелями, сыпала что-то в воду, временами поглядывала на отчаявшуюся Марьяшу, насвистывая себе под нос какую-то незамысловатую мелодию. Вела себя так, будто ничего особенного не происходит, будто они в браке уже лет десять и могут понимать друг друга без слов.       Но Романова отчего-то все равно не понимала.       Почему Вика придерживает ее так нежно, помогая сесть в воду? Почему так бережно касалась спутанных волос и замерзшей кожи? Почему сидит рядом с ней в мокрой одежде и смывает засохшую кровь с рук и ног? Почему, приподняв голову за подбородок, целует так медленно, словно она от малейшего неаккуратного ее движения способна превратиться в пепел? Только как Феникс, никогда из него возродиться не сможет.       Нет, она не хотела понимать, но знала ответ на свои вопросы.       — Я не заставляю тебя любить меня, — от этих слов в груди вновь что-то болезненно запульсировало. — Просто постарайся не уничтожить себя раньше времени. Постарайся ради меня и ради дочери своей, не заслужила она такого.       И от пристального взгляда коньячных  глаз Марьяше  вновь захотелось разрыдаться и отвратительно жалко заскулить, чтобы Вика не смотрела на нее так, словно хочет вынести ее душу на свет, выпотрошить ее и сшить заново, аккуратными стежками каждую рану заштопывая и нежным кружевом перекрывая.       — Разреши мне помочь тебе. Разреши мне любить тебя. Пожалуйста И это пожалуйста так звучит жалко, что сердце на еще более мелкие кусочки разбивает.       По так старательно выстроенным стенам крепости поползли трещины. И с каждым неспешным прикосновением их становилось все больше. С разгоревшимся желанием и любовью в треснувшем бетоне проросли цветы. И в слабом свете под звуки дождя и тихих стонов, в душе расцветали ландыши. И либо этот сладкий и свежий аромат сумеет исцелить, либо убьет окончательно. Вика пахла так. А она теперь пахла ею...