В два конца две планеты

      — Заткнись! — керамическая ваза летит на отполированный паркет, разбиваясь вдребезги. Совсем как Чимин. Звук отражается от опустевших вмиг стен, эхом оседая где-то на подкорке сознания. — Закрой свой поганый рот! Слушать тебя больше не могу! — слова Чонгука ранят и отравляют всё живое в радиусе ближайших десяти метров. Даже цветы, расплескавшиеся из той несчастной вазы, будто в два раза быстрее должного начинают увядать прямо на глазах. — Вечно мямлишь! Вечно пытаешься лезть со своим милашеством! Какой ты противный, — крик переходит в не менее болезненный шёпот. — Ненавижу тебя.       Этого хватило. Одной простой фразы хватило для того, чтобы сломать его окончательно. Пак мог бы часами, нет, годами, так и продолжать слушать о своей никчёмности, лишь бы ночами в бреду рассматривать родные черты лица на соседней подушке и ощущать тёплые поцелуи по утрам. Чимин бы вытерпел любые колкие фразочки, которые Чон всегда выплёскивал на него в плохом настроении, что бывало слишком часто. Чимин бы вытерпел эти «случайные» пощёчины, после очередного приступа ревности, и те огромные алые пятна на лебединой шее, опоясывающие в знак «жаркой ночки», как подшучивали его друзья. Ах, если бы они знали, откуда это берётся и почему Пак так старается закрывать это всё на публике, почему всё чаще носит водолазки и свитера с высоким воротом, почему каждые пару часов поправляет не только надоедливую чёлку, но и слой тональника в туалете. Почему плачет на перекуре в каморке, вместо того чтобы смеяться с коллегами или хотя бы пытаться перекусить, лишь бы ничего не вышло обратно спустя полчаса.       Чимину больно. Отвратительно. И, кажется, его начинает потряхивать. Чонгук стоит с налитыми кровью глазами и дико смотрит на него, сжимая скулы. Рука в крови, видимо, вазой задело, либо шипами кустовых розочек, всё так же отдающих последние вздохи ледяному полу.       — У тебя кровь, дай мне обработать, — Чимин не слушающейся ладонью обхватывает чужую и уже тянется к антисептику на полке, но руку вырывают обратно.       — Не смей трогать меня! Отъебись! — Чон толкает того к гарнитуру. — Об этом я и говорю! Ты до тошноты хороший. Терпеть таких не могу. Я только что разбил твои любимые цветочки, которые ты как монашка выхаживаешь и меняешь регулярно. Разбил вазу, которую тебе на совершеннолетие привёз отец, исчезнувший в тот же год. Я разбил тебя, в конце концов. А ты печёшься о моей руке?       — У тебя идёт кровь. Может начаться заражение. Дай мне просто обработать рану и всё, — глаза начинает щипать, а нос мигом становится розовым.       — Дрянь! Дрянь! Дрянь! — брюнет раз за разом ударяет уже покалеченным кулаком по стеклянной дверце шкафа, отчего та не выдерживает и лопается тоже, осыпаясь прямо на макушку Чимину. Страшно. Пак зажмуривает глаза и издаёт скулёж. Чон тут же реагирует на это, ядовито скалясь, опаляет дыханием ухо. — Омерзительный.       А Чимину даже возразить нечего. Он и так это знает. Мучительно осознавать, что любимый человек поступает с тобой так, а ты терпишь. До белого каления терпишь, сжимаешь зубы и глотаешь всхлипы. Лишь бы он оставался рядом. А он и остаётся, пока ещё, издевается с бóльшей силой, заставляя ненавидеть свою бесхребетность.       — Ты реально не понимаешь, что происходит? — продолжает шипеть, возвышаясь. Блондин с трудом распахивает глаза, смотря почти исподлобья на гримасу парня. — Удивительно, насколько человек может старательно избегать любые «тревожные звоночки», даже если они давно уже превратились в «колокола», и пытаться заново строить то, чего уже в помине не существует. А существовало ли когда-либо вообще? Мм? — он касается кончиком носа его, наклоняя голову. — Чими? Как думаешь, я люблю тебя? — в ответ лишь заламываются бровки, и влага на глазах становится ещё виднее. — Или любил?.. — дыхание перехватывает, и ком в горле не даёт даже пытаться размышлять. — Ни-ког-да… — остервенело низкий голос режет будто лезвиями по самим лёгким.       — Ты врёшь… — Пак поджимает пухлые губы, изо всех сил сдерживая всхлип.       — Разве я когда-либо врал тебе, малыш? — он мажет своим таким противным сейчас языком у мочки уха, тут же прикусывая. — Мы же обещали говорить друг другу только правду, верно?       — Поэтому ты и болтаешь о всех своих шлюшьих похождениях? — не выдерживает. Выпаливает накопившуюся обиду прямо в лицо. За что получает очередной звонкий удар по только-только зажившей скуле. — Давай, вмажь мне ещё разок, ну! Тебе же мало делать мне больно морально, куда лучше к этому всему ещё и физическое насилие приправить!       — Наш цыплёнок учится открывать клювик? — Чон до больного сжимает челюсть, надавливая вниз, и проникает большим пальцем прямо в рот. — Обхватывай.       — Нет, — резко отчеканивает, насколько это возможно в такой позиции.       — Я сказал, обхвати его и пососи, — проталкивает глубже, вызывая кашель. — Быстро.       И спустя мгновение, Чимин сдаётся, обнимает губами шершавый палец, языком проходясь вдоль подушечки. Начинает посасывать, не отрывая глаз от взгляда напротив. Он подчиняет, унижает, и до одури довольствуется этим. Над головой его будто пламя полыхает, дьявол воплоти.       — Ну какой же хороший мальчик, — Гук резко выдёргивает руку, и ниточка слюны тянется за ней, которую он тут же слизывает сам. — Почему ты всегда не можешь быть таким? Зачем постоянно пытаться показать характер? Мм? У тебя ведь его даже нет, лапушка.       — Хватит… — Пак уже на срыве, ещё чуть-чуть и снова заплачет, от безысходности.       — Нет не хватит. Как думаешь, Чими, что будет дальше? — наклоняет голову вправо, очерчивая языком собственные зубы. Скалится.       — Придушишь меня, а потом снова ускачешь ебать своих проституток? А на утро, будто ни в чём не бывало, сваришь кофе и поделишься планами на день? — хочется язвить. Почему-то именно сегодня всё, что накипело, просится наружу.       — Ты умеешь рассмешить, — он и вправду смеётся, хотя, скорее, прыскает ядом театрально. — Нет, милый, сегодня ты отработаешь все свои такие грязные словечки, а потом порыдаешь в кроватке. Как считаешь? — брюнет начинает забираться ледяными ладонями под колючий свитер, пересчитывая рёбра парня. Затем резко стягивает, откидывая прямо под ноги, где вязаная вещь тут же собирает на себя все самые мелки осколки, покоящиеся на полу. — Такой красивый, — Чонгук снова и снова проходится по оголённым ключицам и бокам, как завороженный. — Ты так прекрасен, ты знаешь это? — в ответ только сильнее зажимаются губы напротив, не разрывая злобного зрительного контакта. — Господи, жаль, что мне нет до этого никакого дела. Абсолютно…       — Тогда не трогай меня.       Чимин зол, до изнеможения зол и напуган одновременно. Складывается ощущение, что Чон сам не понимает, что несёт сплошные противоречия, да и творит их же. Зачем оставаться так непозволительно близко, если тебе плевать на человека? Зачем путать карты, забирая возможность найти своё счастье в ком-то другом? Зачем дарить нежность, окутывая следом огромной лавиной ненависти и игнорирования? На эти вопросы никогда не найти ответов. Сколько бы Пак не пытался поговорить с парнем, он либо совершенно искренне делал вид, что не понимает, о чём тот. Либо же снова брался за унижение (а это у него получалось лучше всего, пора признать).       — Ну как же я могу не трогать такое сокровище? Ты ведь и сам только этого и хочешь. Тебе ведь похуй на остальных, только я и мой член можем сделать тебя счастливым, — снова давит этот свой оскал, переворачивающий все органы внутри. — Никчёмный…       — Прекрати! — больше невыносимо терпеть. — Прекрати так меня называть! Я не никчёмный! Ясно тебе? Я, я… — но тот его прерывает, затягивая в развязный поцелуй, тут же забирая в плен его юркий и немного сопротивляющийся по началу язык. Буквально спустя минуту, Чимин обмякает в его руках, всё больше отдаваясь этому безумию.       — Я же сказал, — Гук прерывается, снова припечатывая того к гарнитуру. — Никчёмный. Только стоило поманить пальчиком, и вот ты опять уже отвечаешь мне со всей своей такой сладкой страстью.       Ответить снова нечего. Так и есть. Каждый раз, после любой ссоры, любых издевательств, Чимин всё равно бежит вслед за Чонгуком. Безумие? Оно самое. Есть ли от этого какое-то лекарство? Сомневаюсь. А ведь всё так красиво начиналось…

Night bar «Lagoon of Dreams», 1 сентября

      Самый расфорсенный бар на отголосках Сеула, с примесью клуба и, конечно же, приватных комнаток для своих любимых гостей. По танцполу тянется целый океан пьяных и таких весёлых тел, готовых захлестнуть тебя в свой поток. У бара как-то удивительно посвежее, сидят лишь несколько человек, остальные только успевают подбегать за заказами и скрываются обратно в пучине неоновых огней. Чимин крутил изжёванную соломинку от «Негрони» и уныло наблюдал за происходящим. Друзья зазвали его сюда, обещав тонну веселья, но пока что он в очередной раз в одиночестве торчит на этом до жути неудобном стуле, пока вся компания развлекается где-то в глуби.       — …секс? — над ухом проносится какой-то вихрь и единственное, что услышал блондин — слово, которое тут же из-под ног всю землю выбивает.       — Простите? — удивлению в глазах нет предела, когда взгляд натыкается на слишком уж симпатичного юношу.       — Говорю, бокальчик «Секса на пляже» не хотите? А то даже лёд уже уныло растаял, как я погляжу, — кареглазый стреляет искрами, шутит и сам же смеётся. Это подкупает.       — На самом деле, я сладкое не люблю, — Пак стеснительно поправляет волосы за ухо, улыбаясь в ответ.       — А я бы от такой сладости не отказался, — он облизывает губы, откровенно рассматривая Чимина, и ему определенно нравится, что он видит. — Так что, по коктейлю? Или перспектива заснуть прямо на стойке тебя больше привлекает?       — Спасибо, конечно, но я откажусь. Время уже позднее, да и кажется, пора отлавливать моих придурков и развозить их по домам.       — Так ты тут не один? — что-то в сиянии его глаз меняется, и он быстро осматривает местность.       — Друзья притащили, а сами где-то разбежались, — он откидывает голову в бок, видя нескрываемую заинтересованность нового знакомого. — А ты у нас?..       — Ах да, совсем забыл представиться! Чонгук, — сначала Чон машинально тянет руку для пожатия, но потом переворачивает её ладонью вверх, куда спустя мгновение мягко ложатся тонкие пальчики.       — Чимин, — Гук оставляет слегка влажный поцелуй, но руку не отпускает. — Приятно познакомиться, — они улыбаются друг другу, и будто часы проходят где-то мимо.       — Ну? — Чон опускает голову, заглядывая в самую душу.       — Мм? — а Чимин уже совсем теряет связь с реальностью.       — Что насчёт коктейля? — брюнет хихикает в кулак и задаёт свой вопрос уже который раз.       — Думаю, мне правда пора… Прости… — наконец, он встаёт с этого до ужаса неудобного стула, поправляя кардиган. Выпрямившись, он замечает, наконец, что Чонгук гораздо выше и крепче его самого. Ему нравится.       — Может, в следующий раз, — Чон пытается услужливо натянуть улыбку, и начинает уходить.       На телефон блондина тут же приходит сообщение: «Чим-чим-кимчим, друг, я уехал с девчонкой к ней домой, Намджуни-хён где-то за баром сосётся с её подружкой, а Хосок уже спит в багажнике. Езжай домой без нас, надеюсь к утру будем. Всегда твой преданный друг Техён Пы.сы. этот парниша чётенький, бери в оборот и не кисни уже в конце концов. Всё, люблю»       — Вот же гады… Ладно, раз так… — Пак тут же подрывается за удаляющейся спиной. — А вообще, давай не по коктейлю, а сразу текилы? — он как можно громче пытается докричаться до парня, почти повиснув на его шее.       — Тогда с тебя причитается, — Гук разворачивается, хватая того за талию прямо посреди залы.       — Что причитается? — глаза начинают блестеть.       — Вот это, — Чонгук захватывает его в терпкий поцелуй, не давая и шанса на отступление. — Теперь ты мой.       — Договорились, — он сам подписался на всё это, сам запрыгнул ему на руки, сам ответил на заигрывание.       Долгий фееричный секс в вип-комнатке, где на любой плоскости отвратительно липко и не покидает ощущение, что вы здесь совсем не одни. Прерванный петтинг на заднем сидении прокуренного такси. И целая волшебная ночь в придорожном мотеле на этих пошлых бордовых простынях. Если для Чонгука это было хорошим завершением выходных, то для Чимина — начало чего-то нового и совершенно точно вечного.       Они слишком быстро съехались, слишком быстро завели котёнка и слишком быстро надоели друг другу. Точнее, Чимин надоел Чонгуку. Его бескрайняя и всепоглощающая любовь, готовность простить любые проступки и всегда горячий ужин по вечерам после работы наскучили брюнету ещё в первые полгода. Но он честно пытался держаться до последнего. Даже продолжал одаривать своего парня по поводу и без, вытаскивал того в кино и на выставки, одевал только в самое дорогое и красивое, и вытрахивал из него душу до рассвета.       Но… Потом, «случайно» напившись с коллегами, изменил с секретаршей директора под Рождество. А на День Святого Валентина перепутал в открытке имена и Чимину попался букет с отвратными алыми хризантемами, вместо персиковых чайных розочек, которые он так любит. Дальше было только хуже. Постоянные «командировки» в соседние города, из которых Паку то и дело прилетали фотки в общее облако с чужими телами под его парнем. Отсутствие каких-либо знаков внимания и даже самых обычных разговоров. А когда блондин всё же решился на большой разговор, его впервые избили. Те руки, что оглаживали его податливое тело, те руки, что каждое утро перебирали волнистые волосы. Эти руки хлестали его по исхудавшим щекам, а потом сомкнулись на белоснежной шее, прервав доступ к такому нужному сейчас кислороду.       Чимин терпел. Чимин ждал. Чимин любил…       Он искренне не понимал поведения самого родного человека и пытался решить проблемы всеми возможными способами. Только вот, Чонгуку с каждой секундой становилось всё омерзительнее даже глядеть на того, кто спит в его футболке (потому что она пахнет им). Хотелось сделать больно, хотелось навредить, запереть в квартире и никуда не выпускать. Лишь бы он принадлежал только ему одному. Хотелось видеть то разочарование, ту нескончаемую боль в этих глазах после очередной измены. Слышать тихий плачь из ванной, а потом скулёж под собой. Он издевался над ним, ломал не кости, а что-то гораздо глубже под ними. И ему это нравилось.       Было приятно наблюдать, как тот раскачивается на этих эмоциональных горках, раз за разом падая всё ниже.       Чонгук уже ничего не мог с собой поделать. Одна часть его кричала прекратить это безобразие, валяться в ногах этого ангела и просить прощения за все грехи. Но другая, та самая, которая устраивала этот беспредел, нашёптывала совсем иные вещи… И он слушался лишь её. А Чими терпел. Ждал. Надеялся на то, что однажды что-то заново переключится в голове его любимого человека, и они смогут собрать по щепкам счастье заново. Но так не бывает.       И вот это всё снова происходит, он снова с треском разваливается на части, пока любовь всей его жизни ходит по холодной квартире в поисках дорожной сумки.       — Я соберу свои вещи и оставлю тебя в прошлом. Эти чувства стареют, и я знаю, что всё уже решено, — Чонгук закидывает всё без разбору, лишь бы быстрее уйти из этого дома, из его жизни.       Чимин молчит, роняет слёзы на подушку и в полной тишине наблюдает за сборами. Когда брюнет с грохотом врывается в прихожую, Пак тенью следует за ним, пытаясь укутать своё нагое тельце в последнюю его рубашку, забытую на спинке стула.       — Ты жесток… А я дурак… — слёзы не могут удержаться и падают, падают.       — Отпусти меня.       Чонгук говорит строго, удерживая любые эмоции. Он осознаёт, что ломает своего ангела с каждым днём. Он осознаёт, что главная причина несчастий Чимина — сам Чонгук.       — Но я люблю тебя! — Пак срывается на крик, истерикой оголяя все свои чувства.       — Отпусти… — Гук в последний раз оборачивается назад, но заглянуть в глаза сил не находит.       — Надеюсь, ты почувствуешь то, что чувствовал я, когда ты разбил мою душу.       Чон уходит, оставляя дверь нараспашку, вместе с душой Чимина, который валится на ледяной пол и утопает в истерике. Больше ничего не осталось… Ничего.

Они всегда будут любить друг друга, всегда

будут скучать и искать глазами на улице.

Они будут сниться друг другу,

а после просыпаться в слезах.

Они будут друг для друга,

но никогда не будут вместе.

Такая уж сложилась судьба,

так велело сердце. Глупое сердце.