И будут мосты и звёзды

. Катя бросает ключи от машины эффектно — прилётом точно в руку, стоя посреди спальни, в чёрном платье и с подколотыми вверх волосами, красивая до невозможности. Дима смотрит на пойманные ключи озадаченно — вертит настороженно, позвякивая брелком, вскидывает вопросительно бровь. Катя отвечает, чтобы не томить долго в неведении: — Покажи своему мальчику красивую жизнь, — улыбается, довольная собой и возможностью разыгрывать подобные театральные сценки среди повседневности. Дима доволен тоже — как и будет доволен Арс, прямо сейчас перевязывающий шнурки в их прихожей. Кивает благодарно и подходит ближе, чтобы, довершая момент, поцеловать Кате руку. — Мальчик зазнается до ужаса от таких выебов. — И ты ждёшь этого с нетерпением. — О да, — улыбается Дима, и есть в этом одуряющая правильность — как в той самой осени, когда легко можно было всё разрушить, оборвать словами-поступками и курить, пока небо льёт дожди на руины. А оно расцвело, буйствовало и кружило голову, не щадило и в то же время от всего спасло. Отголосок будто из прошлой жизни — но в памяти живо до сих пор.

*

Арс приезжает сентябрьской спонтанностью — когда только недавно отгорел жаром август, первые дни осени красят город в серый шум из дождя и сырого асфальта, становится легче дышать, и небо проясняется совсем ненадолго в акварельную синеву — под цвет его глаз. Видеть Арсения в Воронеже странно — как будто матрица сбилась, и обручённый с Невой мальчик очутился не в тех локациях. Или как будто Дима думал о нём так часто, что заселил его призраками выученные наизусть улицы. Уже пожелтели кроны, и рыжая листва выстилает двор, и Арс в своей чёрно-белой куртке всё равно кажется самым ярким штрихом на реальности. — Осенний Арсений, — представляется он, протягивая Кате галантно руку. Катя берёт чужую руку в улыбчивом восхищении, экстренно подбирая себе приветственную реплику. Дима усмехается. — Катюш, это не баттл, тебе необязательно придумывать рифму в ответ. — Похуй, прокатит, я Позова Катя, — рукопожатие выдаётся пафосно-пацанским, и Арс присвистывает, раскачивая сцепленные руки в шальную волну. Дима их уже знакомил — представлял друг другу мельком ещё в Москве, и времени тогда толком не было, Диме нужно было мчаться с Арсом на очередные съёмки, и Катя тогда понимающе их отпустила, задержав внимательный взгляд на том, как цепко Арсений держался за Димино плечо. Сейчас Дима видит, что они оба ладят, находят общие темы и подхватывают друг за другом фразы, Диме даже можно без боязни выпадать из их диалога и просто идти рядом, осознавать удивительность момента и думать о том, что обещанный шторм пока обходит их троих стороной. Неделю назад Дима сказал Кате, что Арс ему нравится. Неделю назад он стоял на балконе и курил, пока Катя молчала рядом и смотрела на беспокойную стаю птиц, носящихся по кругу в кольце многоэтажек. Арсений создан, чтобы его любили, — сказала она задумчиво, и взгляд её был совсем далеко. — Ему повезёт, если его будешь любить ты. Дима ответил тогда, что Арсению любви уж точно хватает, а Катя мотала головой, улыбалась и на холоде куталась в вязаную кофту. Твоя, Дим, твоя любовь была бы совсем другая, — возразила она, и Дима не понимал, но кивал, потому что в тихий вечер на балконе совсем не хотелось спорить. Чуть позже он всё же спросил, почему Катя так спокойна, мысленно уже готовился докурить и пойти собирать вещи, но Катя усмехнулась и пожала плечом, глядя, как закатное солнце разбилось о чьё-то окно в доме напротив. Я знаю, что в тебе безмерно много любви. И я верю, что её хватит на двоих. Они доходят втроём до девятиэтажки под беззаботную болтовню — Арс привозит с собой сотню историй, которыми нельзя не поделиться, и Дима ловит каждое слово, вбрасывая смешные комментарии, смотрит, как улыбка на лице расцветает всполохом, и понимает, что скучал, господи, безмерно скучал. Катя не держится в стороне и тоже вовлекает Арса в диалог, и Дима знает, что подобного не случится, но всё равно ждёт — ну а вдруг — что Катя в очередной раз рассмеётся звонко и через мгновение толкнёт Арса под машину. Но Дима видит очевидное — Катя Арсением очарована. И это губит и спасает их обоих. У подъезда на блоке вызова Катя набирает случайный номер квартиры, жалуется искажённым детским голосом, что потеряла ключ от домофона. Трюк срабатывает, и в подъезд её пускают — Арсений награждает Катю уважительными аплодисментами, на что она отвечает шутливым поклоном. Дима придерживает дверь, чтобы зайти последним. Арсений проскальзывает мимо, и у него достаточно пространства и грации, чтобы никак Диму не задеть, но так ведь неинтересно, поэтому Арсений — прям как в стихах — соприкасается с ним рукавами, прежде чем шмыгнуть в подъездный полумрак. Дима обходится без румянца и удушливых волн, только улыбается едва заметно и заходит следом. В лифте грязно-рыжий свет льётся на исцарапанные стены — Арс, едва зайдя в кабину, тут же принимается изучать начертанные обзывательства и обрывки чьи-то телефонных номеров. Дима под скрежет закрывающихся дверей разглядывает, как тени на его лице плетутся в чарующий мрак. — Ты всё ещё можешь нас нахер послать. — Меня-то за что? — Катя возмущённо одёргивает на плече ремешок сумки. — Ладно, согласен, — Дима кивает и смотрит на Арса чуть более грозно. — Только меня можешь послать. Катю обижать не дам. — Да я не собирался обижать никого из вас, — Арс оглядывает растерянно обоих, комично загнанный в угол. — Вы мне пока не дали повод. — Ну мы же тебя вместо прогулки по городу ведём в ссанный подъезд. — Дима мне сказал, что ты любишь ссанное, — Катя тычет Арса в предплечье, отстаивая свою честь. — В смысле? — Ну я говорил ей, что ты и в Питере своём шляешься по всяким ебеням, тебя в такое тянет, — поясняет Дима, первым выходя в раскрывшиеся двери. — Ну и про “ссанный” я шутканул, тут не настолько всё плохо. — Тут можно пофоткаться, — Катя поглядывает на Арса заговорщицки, выходя с ним из лифта. Арс зеркалит её хитрость, хмыкает довольно, словившись в один настрой. Им не нужно друг под друга подстраиваться, чтобы поладить — они действительно оказываются похожи, и этот факт ввергает Диму в смесь ужаса и восторга. Седьмой этаж всегда был особенным: сюда ведут дороги неприкаянных раздолбаев, жильцы почти никогда не выходят скандалить из-за шума, а на разрисованных стенах можно расшифровывать обрывки чужих историй; здесь Дима с хохочущей компанией прогуливал сольфеджио, мешал водку с соком, делал Шасту домашку, читал Кате стихи, подбирал аккорды на гитаре и смотрел, как чёрным квадратом заглядывает в окно вечер декабря. Стены — мрачное полотно белого и болотного — исписаны витиеватой руганью и строчками из песен, признаниями и именами в сердечках, названиями музыкальных групп и древними рунами, изрисованы и исцарапаны от пола до потолка. Дом весь в отметинах и ссадинах, приютил каждого и вобрал в себя хаос чужих голосов — пропитан ими от громоотводов до замурованных в землю свай. По слухам, скоро здесь начнут делать ремонт, и тогда уйдёт эпоха. Надписи-рисунки закрасят и заштукатурят, и безликие стены уже не вспомнят, что когда-то хранили на себе отголоски чьих-то душ. Дима и Арсений садятся на ступеньки, на подстеленные Катей пакеты, чтобы не пачкаться и смешно шуршать. Катя встаёт напротив — в отброшенный окном прямоугольник света — фотографируется на их фоне, чтобы остался памятный снимок подъездных посиделок, поворачивается полубоком, шебурша чем-то в сумке. — Блин, ребят, ну атмосферка тут… — Арс оглядывает расписанные стены с неподдельным восторгом. — Просто огонь. — Мне тоже очень нравится, — Катя довольно салютует ему пивной банкой. — Откуда у тебя пиво?! — Дима недоумённо трясёт на Катю руками. Катя круглит глаза в смешной невозмутимости, смотрит на Диму пристально, пока в тишине делает громкий булькающий глоток. — Из сумки достала, ты ж видел. — Ты пришла в подъезд с пивом? — А с чем ещё приходить в подъезд? — А мы с Арсом чё делать будем? — Вы будете наслаждаться компанией друг друга. — Я хочу наслаждаться пивом! — Ты даже не любишь пиво. — А меня любишь, — говорит Диме Арсений — спокойно так говорит, буднично, будто слово в кроссворд подсказал. Смотрит на Катю с одобрением и уважением, пока Дима рядом многозначительно молчит. — Катюнь, кайфуй, жизнь одна. Поешь сухарики из моего кармашка. И правда — достаёт из кармана куртки свёрнутую начатую пачку сухариков и протягивает Кате. Катя показывает Арсу большой палец и забирает себе горстку, закидывает под пиво в рот и оглушительно хрустит. Диме кажется, что так выглядит мечта. Арсений, который благодарен и не жопится — явление чудное и редкое. И всё же Дима надеется, что Арс не включил жертвенную вежливость, пока сам мысленно перебирает в голове способы побега. Катя будто подхватывает его мысли: — Арсений, обещаю, подъезд — не единственное место, куда мы тебя сводим. — Да, — кивает Дима. — На очереди у нас заброшенная панелька на окраине и канализационный слив под мостом. Мы его называем водопадом. — Ну я, кстати, неиронично бы туда сходил, — Арс скрещивает на груди руки для важности. — И прекращайте вы уже отыгрывать чувство вины, тут правда классно! — В подъездах уютно, — соглашается Катя, вытянув ноги в новеньких ботильонах. — Как в поездах. — Вот-вот! — В поездах неуютно, — спешит переубедить Катю Дима, качнув головой. — В поезде этот вот сядет напротив и начнёт свои истории из детства рассказывать. — Я интересный рассказчик! — Арсений пихает Диму в бок. — И поучительный! Что может быть лучше моих историй под стук колёс вечерком? — Не знаю, лечь спать? Поразгадывать судоку? Отравиться мясным пирожком? — Ты не ценишь редкие крохи моих откровений. — Нихера себе “редкие крохи”. Тебя в поезде не заткнуть, Арсюш. — В поезде я раскрепощаюсь! — А в подъезде? — Дима придвигается к Арсу ближе — лицом к лицу, чтобы дразнилось острее. Смотрит с вызовом, выжидает, и у Арсения в ответ потешно разъезжается рот в подобие ухмылки. В такие моменты толком не разберёшь, то ли он едко усмехнётся, то ли прикусит губу — тебе. Арсений придаёт паузе немного скандальности — резким выпадом наклоняется совсем близко к Диминому лицу, приоткрыв на мгновение рот, щекочет щёку смешком и тут же отстраняется, пружинисто подскакивает на ноги и подходит ближе к стене, чтобы пофотографировать рисунки. Дима переглядывается с Катей — та в ответ лишь беззаботно улыбается и тоже отвлекается на рисунки, будто оказалась среди них впервые. Они с Арсением снова ловятся в одну волну, смеются и делают снимки, берут в кадр Катину пивную банку, поднятую на фоне надписи “трагедия к нам в гости”. Дима приглядывается к Катиным улыбкам, пытается понять, не притворяется ли она. Помнит, как переспросил её ты точно не против, чтобы он приехал? Ты точно хочешь с нами? Ты точно зовёшь Арса в девятиэтажку не для того, чтобы спихнуть его с лестницы? Катя тогда была больше занята примеркой сапожек в обувном, крутилась перед зеркалом и совсем не была похожа на женщину, у которой под конец лета драматично пошатнулся брак. Я оставлю вас наедине, обещаю. Я просто хочу посмотреть живьём, как это выглядит — когда вы вместе. — Блин, Димка, ну это прям в твоём стиле рисунок, — Арс находит среди каляк нарисованный череп, проткнутый стрелой и обведённый в сердечко, и тычет в него пальцем. Дима при виде черепа изумлённо моргает и молчит. Улыбается загадочно. — Прикинь. — Серьёзно? Ты рисовал? — Ну видишь же, как криво. — Охренеть, так это ж на футболку прям надо, — Арс в сияющем восторге фотографирует череп, нарисованный Димой в злобно-влюблённом порыве во времена первого курса института. Влезает в кадр сам, грустно выпячивая губу и подставляя под нарисованный череп ладонь, щёлкается и плюхается на подоконник, уткнувшись в телефон и листая получившиеся снимки. Катя садится рядом — они и ногу на ногу закидывают синхронно, господи — показывает Арсу что-то в своём телефоне, играется с настройками и фильтрами. У них вновь завязывается разговор — о планирующихся фотосессиях, о сплетнях из мира моды — и Дима вновь не вмешивается, не рушит их беседу скептичными репликами, любуется вместо этого, вплетает в память картинку. Арс за разговором не пытается Катю нарочно задевать, но и не пыхтит с подбором слов — в этом кроется своя степень искренности — ляпает что-то язвительное, на что Катя недовольно цокает и замахивается — в шутку, конечно, подзатыльник так и не случается, руку Арс перехватывает тут же, сжимает пальцы в примирительном жесте. Их двоих озаряет солнце в окне — подсвеченная хрупкая диорама, мимолётность образа, царапающаяся о рёбра красота. Обрамляет и подносит Диме на ладони, шепчет восхищённо ускользающим летним теплом — узри своих любимых. — Я, чтоб вы понимали, предусмотрительная, я принесла не только пиво, — Катя достаёт из сумки три чёрных маркера. Трясёт ими, уловив вопросительные взгляды. — Ну ребят, ну надо оставить след в истории. Дима с Арсом забирают протянутые маркеры, щёлкают колпачками и задумчиво мычат. Арс, впрочем, долго над идеей не бьётся, находит свободное место на стене рядом с Димой, рисует член с половину ладошки и с гордым видом садится обратно на ступеньки. — Никакого полёта фантазии, — Дима разочарованно вздыхает. — Ща исправим, — Арс к критике прислушивается, тянется через Диму к стене и пририсовывает члену крылышки. Катя наблюдает за творческим процессом в молчаливом любопытстве. Дима пожимает плечом и своим маркером закрашивает рисунок Арса, полностью скрывая безобразие под мешаниной штрихов. — Ну Дима! — Не кричи, а то выйдет бабка. — Ну замазал член! — Я нарисовал бездну. — Поверх члена! — Она всепоглощающая. Как печаль. — Кать, — Арс зовёт на помощь, указывая на Диму рукой, как детсадовская ябеда. — Ну безобразничает, сама видишь. — Вижу, — улыбается она не без гордости. — Диме без печали никак. Кто-нибудь в созвездиях разбирается? — Катя поднимает голову к разрисованному потолку, ловко меняя тему, тянет вверх руку и расставляет пальцы, будто может сорвать звёзды в охапку. И кто-то ведь старался, вырисовывал, тянулся к белой штукатурке, сидя на чьих-то плечах. Тёмные точки звёзд и соединяющие их тонкие линии, где-то прослеживаются контуры фигур чего-то узнаваемого, а где-то — хаотичная россыпь, собранная горстью в древний шифр мирозданья. — Не ебу за звёзды вообще, — честно признаётся Дима. — А за красивые глаза? — спрашивает у него с очаровательной улыбкой Арс. Тут же задирает голову и — прям как Катя — спешно переводит тему. — Я только Медведицу знаю, ну и ещё парочку самых известных, — прищуривается, будто представляет карту звёздного неба. — Но тут наверняка все выдуманные. Альтернативный подъездный космос. Диме кажется, что Арсений сводит его с ума. Но не до страданий и заламываний рук, а добродушно так, с задором, чтобы хотелось напевать и отбивать от пола мячик, как сдуревшая мультяшная домоправительница, хихикать и смотреться в зеркало, чтобы оно треснуло смущённо от чужой влюблённости. — Нарисуйте своё, — предлагает вдруг Катя. — Звёздочки каждый вразброс натыкайте и соедините пунктиром. Дима мог бы расфыркаться и протестующе изрисовать всё вокруг своими излюбленными черепками, но идея ему неожиданно нравится. Они с Арсом отыскивают подходящее место, вклинившись между надписями и злыми рожицами, приваливаются к стене, тесня друг друга, и рисуют каждый свои звёзды — точечно и наугад, не сговариваясь, чтобы потом соединить их между собой и получить непредсказуемость формы и изгибов. Дима невольно любуется старательно накаляканными звёздочками, защёлкивает маркер в колпачок и поднимает взгляд на Катю. — Соедини наши звёзды. — Ну вы чего, сами уже пунктирчики не проставите? — Нет, соедини ты. Катя удивлённо молчит, но улавливает что-то важное в Диминых словах и кивает, оставляет банку на подоконнике и подходит к стене. Дима смотрит неотрывно, как пунктиры рисуются между звёздами аккуратными стежками — так, наверное, сшивает саму себя вселенная, воя от боли и знания, что никто другой её не починит. Я просто хочу, чтобы ты был счастлив, понимаешь? Наверное, поэтому, любя его, ты и не разбиваешь мне сердце. Готовое созвездие поблёскивает среди трещин и надписей свежестью чернил. Арс тянется коснуться рисунка, навалившись на Диму со спины и заключив его в спонтанное полуобъятье. — Красиво, — признаёт он — с придыханием, слишком волнительно и трепетно для простого подъезда, для обычного сентябрьского дня. Кладёт руку на стену, проводит кончиками пальцев по линиям и задевает при этом покоящуюся рядом ладонь Димы. Задерживает момент — излом нескольких хрупких секунд — и неловко отводит руку в сторону, не отстранившись при этом от Димы не на сантиметр. Рядом слышится тихий Катин смешок. Она протискивается на лестницу между перилами и сросшимися Димой с Арсением, встаёт на ступеньку выше позади них. — Пойду прогуляюсь наверх, там тоже рисунки есть, — Катя кладёт руки обоим на плечи, похлопывает и слегка сжимает пальцы. Медленно отстраняется и по ступенькам уносит стук каблуков, уходит по лестнице вверх, ведя пальцами по стене. Арс смотрит ей вслед — будто виновато, будто натворил что-то непростительное и только теперь спохватился. Убирает со стены руку и отодвигается назад, вжавшись спиной в перила, может так-то вскочить и пересесть на подоконник, но продолжает сидеть рядом с Димой. Смотрит на него в ожидании хоть чего-то — разъяснений, разбитых стёкол, шторма, в конце концов. — Дим, она же, ну… — Арс выглядит потерянно и щемяще трогательным. — Всё поняла. — Конечно, — Дима с улыбкой кивает, оправляет мимолётно на Арсе капюшон. — Она у меня умная пиздец. — Ну так нельзя же. — А зачем ты приехал? — А? — В Воронеж. Зачем ты тут. — В смысле? Ты меня сам позвал. — И ты приехал. Не послал нахуй меня. — А должен был? Я так-то скучал. — Ну вот видишь, — Дима тянется ближе — сжимает руку на плече, касался вроде столько раз, а как будто впервые и будто во сне. — Что-то уже запустилось необратимое. Он видит это слишком близко — как дёргается тень от ресниц, как ширится зрачок, как неизбежно затягивает потемневшая синь радужки. Муки совести буйствуют в Арсении недолго — и вот он уже подаётся навстречу, касается губами губ почти невесомо и вовлекается в поцелуй, кладя руку на Димино колено. Во всей девятиэтажке стынет почти колдовская тишина. Не гудит лифт, не слышится лязганье чужих ключей. Катя что-то пишет на стенах этажом выше, подставляет запястья под ленты лучей. Рисунок созвездия чернеет над двумя макушками заместо оберега. Дима закуривает на выходе из подъезда, прячет одну руку в карман куртки и задирает голову — рыжие клёны заглядывают в окна серой панельки, угловатость крыш и небо проводами надвое. Арсений скрипит за спиной закрывающейся дверью, прижимает ладонью до щелчка магнита, взглядом цепляется за обрывки выцветших объявлений. Подходит к Диме и раскрывает перед ним ладонь. — Смотри, — демонстрирует он подсохшее, но всё ещё яркое мотыльковое крыло. — Между рамами лежало. Дима выдыхает в сторону дым и скорбно кивает. Арс грустно выпячивает губу и идёт показать крылышко Кате. Катя стоит у заляпанного краской бордюра и держит в руках кленовые листья — жёлтый, оранжевый и багровый. Складывает их по цветам от светлого к тёмному, расправляет, будто веер, проводит осторожно пальцем по прожилкам. Арсений донимает её крылышком — раскрывает ладонь, приглашая разделить грустный момент. — Как думаешь, он хорошо пожил? — Как у Меладзе, — отвечает Катя, шурша листьями. — Мало, но без тоски. Они обсуждают какой-то сумбур, и Дима слушает их отстранённо, пуская в лёгкие дым. Дыма будет много вечером — табачного на выдохе и того, что приносится по вечерам отголоском далёких пожаров. Будут долгие разговоры на кухне, будут вылазки на балкон, чтобы укутаться в прохладу, и свет люстры будет слишком желтить стены, и Катя скажет, как её бесят эти кухонные шкафчики, и Арс будет привычно не усидчив, и старая табуретка будет под ним скрипеть от каждого движения. Этой осенью Дима легко мог потерять их обоих — но вот они вдвоём почему-то здесь, держатся чуть поодаль от сигаретного дыма, но всё равно рядом, расстояние в пару шагов, в одну протянутую руку, в одно касание тёмных волос. Не понимаешь, чем их привлёк. Не знаешь, удержишь ли надолго рядом. Но ты смотришь на них — улыбающихся и пронзительно красивых, слишком ярких для этого сентября. Смотришь и думаешь в головокружительном неверии — мои. Дима мог бы остаться в этом мгновении — созерцать со стороны — но Катя с Арсом оборачиваются одновременно, разводят потешно руками, мол, ну чего ты застыл. — Идёшь? — спрашивают они в один голос, и Дима ощущает с их синхронности покалывание мурашек. Добивает сигарету последней затяжкой. — Иду, — отзывается он, скрывает случайный штрих улыбки — и осень кружит листвой в ритм его шагов.

*

— Серьёзно, мы на ней поедем? — Арсений бродит вокруг, сунув руки в карманы джинсовки, красуется на весь двор модными клетчатыми штанами. — Ну я-то точно, а ты можешь повести себя непредсказуемо, — Дима разговаривает из окошка, опустив стекло, и маняще поглаживает руль. — Скажи ещё, что машина не нравится. — Ты прикалываешься? — Водитель не нравится? — Дима смешливо фыркает. — Да ну тебя, — Арс обходит машину и усаживается наконец-то рядом — лихо так запрыгивает, выточенный ребячьей грациозностью, сочетает одно с другим очаровательным образом. Дима листает в проигрывателе треки, пока Арс возится и суетится, оглядывая салон, пристёгивается и радуется уместившимся коленкам. На то и был расчёт — в машину не влезут дети, зато в ней комфортно разместится Арсений Попов со своими модельными ногами. — Кате нормально, что ты меня на её машине везёшь? — А она должна быть против? Ты собрался свинячить тут? — Просто уточняю. Вдруг она не знает даже. — Арс, запомни, Катя всегда всё знает, — Дима усмехается, неспешно выезжая из охраняемого двора. — Сама кинула мне ключи и велела везти тебя в красивую жизнь. Арс протяжно хмыкает, с умным видом разглядывая подсвеченные кнопочки. — Ну она права, с тобой только в такую жизнь и попадаешь, — откидывается на спинку кресла, эффектно опустив на глаза тёмные очки. — Ты и я — это красиво. В словах ни тени сарказма, и Дима тоже не спешит отбиться насмешкой и согласно кивает. И что-то запрятанное внутри, болевшее когда-то давно вдруг напоминает о себе — представляешь, по нему когда-то ёкнуло так неуместно и так безнадёжно, так хотелось губами отыскивать на запястье пульс и пальцами плести узоры на коже, а оставалось лишь смиренно смотреть, как он уносится прочь, звонко смеясь с кем-то по телефону, пока ночь ловит его в встречные объятья из цветных огней. Годы тёмных дней и тёмных мыслей, неуверенность в себе и скованность до ломоты в костях, бьющая под дых безответность чувств, чтобы однажды за рулём дорогой тачки повернуть голову и увидеть его рядом. И это что-то вроде подмигивания себе самому из прошлого — не страдай и не закапывай себя, родной, ведь за этого мальчика — такого яркого и недосягаемого — будут биться до одури и соплей, но запрыгивать на пассажирское он будет именно к тебе. Дима не зацикливается, чтобы прямо здесь и сейчас не накатило сентиментальностью, покашливает и сурово смотрит на бегущие впереди разметки дорог. Драматичности в нём много, как и любви — Катя как всегда оказывается права. И любви этой и правда хватает на двоих. Мысли разгоняет бодрый куплет едва начавшейся песни. Дима покачивает головой в ритм и встаёт в ряд машин — как раз пока пробка, можно смотреть на своего шебутного пассажира чаще и дольше. — Знаешь, как любит Серёжа говорить? — Арс всё не унимается, покачивает непоседливо коленом. — Красивой машине красивого водителя. Иначе кайф будет неполный. — А у тебя полный? — Полнейший, — Арс улыбается и сдвигает очки на лоб, изгибается в кресле — будто потягивается спросонья, разморённый и уже заранее шальной. — В таких машинах тянет ненавязчиво оголяться. — Тебя везде тянет ненавязчиво оголяться. — Запрещаешь? — Настаиваю. Арсений хихикает — как будто смешливая змея перед удушьем — ловит порыв непринуждённой разнузданности и задирает футболку. Тянет вверх игриво, оголяя тату на правом ребре, — точная копия выдуманного созвездия с подъездной стены, нарисованного в три руки. Дима засматривается — проваливается в воспоминание, снова видит расписной этаж и воронежскую осень в окне, звёзды вразброс и осторожность соединяющих пунктиров, подносит к рисунку руку. Касался много раз, но оно тянет магнитом, перебивает вдох зашифрованной сакральностью — Дима знает, лично присутствовал, трогал маркерные линии на холодной стене, а теперь очерчивает пальцами на тёплой коже. Арс вздрагивает и прикусывает губу. — Щекотно. — Зачем тогда набил на таком месте? — Чтобы ты щекотал, — Арс прищуривается, сжимает пальцами ремень на плече. — И дурел по мне, нарушая правила дорожного движения. Дима дуреет вполне, но пока ничего не нарушает — у него под контролем и дрожь чужого тела под пальцами, и продвигающийся вперёд поток машин. Обрывает касание, деловито опускает футболку Арса и подтыкает её слегка под пояс штанов — чтобы оставался в тепле — возвращает руку на руль и всё своё внимание дороге. Арсений облизывает губы и надевает обратно очки, отворачивается к окну и подпевает играющей песне — улыбается довольно, отражаясь в бликующем стекле. Дима его улыбками полюбуется позже, а пока он прибавляет скорости, и за рассеявшимся рядом машин открывается новая полоса — свободная и залитая солнцем до самого горизонта. .