Обещание

            Они каждую ночь умирали в объятиях друг друга, задыхались в поцелуях и шептали друг другу слова любви сквозь сдерживаемые слёзы, надеясь, что завтрашний день не наступит, что рассвет не постучится в их окно первыми лучами холодного зимнего солнца, а весь мир застынет ради них двоих.             Но завтрашний день всегда наступал, заставляя на ходу надевать на себя накидку с меховым воротником, добираться быстрым шагом до собственного кабинета и по пути натягивать на лицо маску (для каждого своя, естественно).

      И никто из них двоих не мог сказать, когда это началось.

            Когда чувство собственного достоинства отступило на задний план, давая возможность выговориться друг другу, чтобы эта душевная боль всё же окончательно не застелила разум.             Когда эти случайные прикосновения стали столь желанными, чтобы хотелось их повторять вновь и вновь, ловить их каждый раз и отпечатывать в памяти, бережно храня их.             Когда Регратор улыбался ради Доктора своей искренней, а не фирменной, улыбкой в те моменты, когда их всё же оставляли наедине.             Когда клювовидная маска Дотторе всё чаще стала пропадать с его лица, оказываясь на столе, чтобы Панталоне без труда мог оставить на его впалой бледной щеке невесомый поцелуй своими мягкими, немного искусанными губами.                          Когда представить хоть один вечер друг без друга стало невозможно.             Когда тревога окатывала с головой обоих, если кого-то из них не было рядом.             Когда руки, облачённые в толстые, чёрные, кожаные перчатки, стали всё чаще пропускать меж пальцев, подобно песку, смоляные волосы, блистающие на солнце от подобающего ухода.             Когда в лаборатории одного из гениальнейших учёных появился ещё один стул, но только с подушкой.                    Когда в кабинете главного финансиста Снежной всё чаще стали появляться пятна от машинного масла и находиться потерянные скальпели.                    И каждый из них, в свободное от свиданий друг с другом время, думал о том, что всё это когда-то закончится.             Но ни один из них не думал о том, что это действительно произойдёт.             Они оба надеялись, что это произойдёт когда-нибудь, когда они будут намного старше.             Они надеялись, что это произойдёт тогда, когда они будут готовы к этому.             Они надеялись, что этого, Бездна дери, не произойдёт никогда.

      Надеялись, что всё это навсегда.

            Слепо надеялись, что эти поцелуи, касания, воспоминания останутся навсегда.             Надеялись, что Дотторе придумает что-нибудь, чтобы сохранить их. И Панталоне бы профинансировал этот проект. Он бы правда профинансировал! Пусть Дотторе бы попросил хоть всю мору этого идиотского мира, Панталоне бы отдал каждую монетку, до одной-единственной, лишь бы Доктор придумал это!

Однако Дотторе не успел, не придумал.

А Панталоне не справился.

***

            Это произошло прошлой зимой.             Произошло не очень-то неожиданно. Скорее просто внезапно.             Новость о смерти Второго Предвестника во время задания в Натлане потрясла всю Снежную, если не весь Тейват. Заполярный Дворец в том числе.                          Было сложно сохранить лицо перед солдатами, перед коллегами – намного проще. Но сложнее всего было сохранить лицо перед самим собой.             Не разрыдаться в кабинете, словно мелкая влюблённая девчонка.             Не делать с собой ничего, хотя очень хотелось. Просто сохранить самообладание.

      Не получилось.

            Драгоценные минералы, дорогие подарки от партнёров, книги, документы, канцелярия – всё летело на пол без разбора. Кроме них. Кроме их фотографий. Кроме его подарков. Кроме его вещей.        – Сука! – стул полетел куда-то в стену, а очки грозились упасть на пол, опасно опустившись на кончик носа. – Идиот! Полнейший идиот! – слёзы безостановочно катились из глаз, обжигая бледные щёки. – Придурок! – какие-то безделушки со стола отправились к стулу, разбиваясь о стену. – Ты лжец, Доктор! Грёбаный лжец! – крики глушились о стены со звукоизоляцией, но Предвестник не был окончательно уверен в том, что его не слышно там, за стенами, в коридоре.             Смоляные волосы прилипли к взмокшему лбу, а Панталоне осел на пол без сил, дрожа всем телом и сжимая в руках какие-то документы, сминая их и стискивая зубы до боли, чтобы не закричать ещё громче от безысходности и отчаяния.              – Где твоя идиотская гениальность, придурок? Где ты сам сейчас?... – голос охрип, был даже скорее писклявым из-за сдерживания слёз. Очки безвольно висели на груди с помощью цепочки, грустно сверкающей в свете десятков свечей в паникадило. За окном светила одинокая луна, падая на подоконник своими холодными лучами, словно стараясь успокоить мужчину, но тому от воспоминаний об ушедших лунных вечерах с Доктором стало лишь хуже.             Новая волна истерики прошибла его, заставляя слёзы течь с новой силой, а тело согнуться пополам. Он уже не сдерживал ни эмоций, ни криков убивающей изнутри боли, душащего одиночества и губящего отчаяния.             Сейчас ему было плохо. Было противно от себя, от Селестии и того, какую судьбу она уготовила для столь чудесного и чудовищного человека, как Дотторе. Нет, не так.

Как Зандик.

                   Уставшие аметистовые глаза невольно начали закрываться, погружая их владельца в чуткий сон, наполненный лишь сожалениями, болью и воспоминаниями об утраченном.

***

            До отъезда Дотторе в Натлан оставалась буквально пара часов, поэтому они оба желали провести эти часы максимально продуктивно, если так можно выразиться.             Дотторе глубоко, чувственно и быстро, но всё же как-то нежно и духовно толкался в Панталоне, словно желал насытиться этим прекрасным телом финансиста на жизнь вперёд.       – Блять, Дотторе... – стонал под Доктором Делец, запрокидывая голову назад от блаженства и закусывая губу. – Еби меня так, словно мы с тобой завтра не проснёмся, словно это твой последний секс в жиз... ах! – аметистовые глаза, что так жадно глядели в затуманенные рубиновые омуты, закатились, показывая максимальную степень удовольствия их обладателя. Панталоне излился себе на живот, продолжая слушать Второго вполуха.             Вспоминать сейчас эти слова было смешно и грустно. Пусть не завтра, пусть и не они оба, но кое-кто из них всё же умер. Как жаль, что не сам Панталоне.              – Молчи. У нас будут тысячи и миллионы вечеров, когда мы сможем насладиться друг другом, мой драгоценный, – глухо шептал Дотторе, опаляя белоснежную кожу, что так выделялась в мраке комнаты, будто бы сияя, подобно звезде, горячим, словно пламенным дыханием и оставляя очередной поцелуй на разгорячённой шее Девятого.             Спустя некоторое время Панталоне почувствовал, как внутри разлилось нечто горячее, вязкое и столь желанное, а Доктор, так и не выходя из партнёра, лёг рядом с ним на бок.       Через несколько минут молчания и отдышки обоих, Панталоне, слегка хриплым голосом, рассматривая парное с Дотторе кольцо, купленное совсем недавно, спросил:       – Ты обещаешь?       – А что я тебе должен обещать?       – Пообещай, что ты вернёшься ко мне. Сам. Живой.             Молчание, продолжавшееся буквально минуту, показалось Панталоне дольше, чем жизнь и быстрее, чем смерть:              – Я обещаю. Ты же меня знаешь. Я не умру, зная, что где-то в Снежной меня ждёт мой прекрасный... – замялся Дотторе.                    Сегодня хотелось говорить и делать исключительно нежности, словно больше шанса может и не быть. Даже их секс, обычно напоминавший животный, основанный лишь на инстинктах и безумном обожании тел друг друга, сегодня напоминал танец двух поистине влюблённых, однако даже так он был наполнен той жаждой и страстью, присущей многим Предвестникам и Богам (О, Бездна, Панталоне был уверен, что Дотторе – отдельный от всех Бог, решивший дать человечеству надежду).                    Дотторе вышел из Девятого с хлюпаньем и заставил перевернуться на другой бок, чтобы посмотреть в эти бездновски красные омуты, в которых, Панталоне был готов поклясться, плескалась вся нежность, смешанная с безумием, всего этого мира.       –... мой прекрасный муж.             Сегодня, в сумерках ночи, они самовольно обвенчались, вопреки обществу, его глупым рамкам, Архонтам и Богам. Их союз запечатлела грозная метель за окном, а их свидетелями были луна и звёзды, царившие на небосводе по ночам.             Стук маятника часов, пробивших ровно полночь – свадебная мелодия.             Полный нежности и обожания друг друга поцелуй – заключение брачного договора и по совместительству клятва никогда друг друга не бросать.             Тени, созданные благодаря лунному свету, пробивающемуся сквозь неплотно зашторенные окна – званые гости.

Но как жаль, что Доктор так и не смог сдержать обещания.